Маэстро

Я резко открыл глаза. Кажется, сегодня у меня мало дел, и все они сосредоточены к вечеру, поэтому Стивен меня не разбудил. Я натянул одеяло до носа и попытался снова заснуть. Не вышло - почему-то именно сейчас было в кровати холодно, непривычно странно, хотя раньше мне было безразлично - ночевать с кем-то или одному. Недостатка в сексе не было. А теперь... Вот черт... После вчерашнего расслабления виски-пробежка в метро-душ тело тихо ныло. В суставы будто насыпали песка, кажется, скрип поселился у меня даже в голове, и она нестерпимо болела. Я нашарил в столе рядом с кроватью упаковку таблеток и швырнул какую-то вещь в дверь. Хруст и звон - кажется, это опять была какая-то чашка... Дверь немедля открылась, и я тихо приказал, поморщившись: - Воды. Слуга тихо кивнул и мгновенно скрылся за дверью. Скоро передо мной стояла чашка воды. О да... Я бросил туда две таблетки и залпом выпил пенящуюся жидкость. Черт, мерзость-то какая... Пора прекращать пить - не хочется заканчивать свою жизнь во цвете лет. Пора прекратить пить... И курить тоже. Но сначала - пить, потому что иначе у меня каждое утро будет начинаться с мигрени. А курение - голос потеряю, вот будет сюрприз... Я вздохнул и потянулся за пачкой сигарет. Ужасно хотелось, и ничего тут не поделаешь. Затлел кончик, я затянулся и выпустил струйку дыма. Аааах... Нужно открыть окно. Я подошел к подоконнику и дернул ручку - Париж встретил меня довольно пасмурным поздним утром и влажным ветром, треплющим мои волосы. Я вздрогнул от резкой прохлады, наполнившей комнату после душного сухого тепла. Холодный воздух пробежал по моей коже, заставляя ежиться, и я накинул на плечи свою рубашку. Париж.. Я бы уехал отсюда через пару дней. Но... теперь я не могу так просто отсюда уехать. Не могу... Я вспомнил золотоволосую макушку Амадея. Его янтарные глаза... Как будто там, в этих глазах, можно было увидеть черные искры, сверкучие и быстрые, и пламя, расплескавшееся по радужке. Я несколько раз был так близко к его лицу, что мог бы поцеловать, и никто бы не заметил. Но что-то меня останавливало - вернее, мне было неприятно осознавать, что я смогу поцеловать его без его же согласия. Отчего-то эта мысль мне претила... С другой стороны, была ревность. Не имеющая никакого права на существование ревность! Внутри меня все рвало и метало при одном воспоминании о горячих глазах Станси, глубоких, как озеро, и искре, которая возникала во взглядах этих двоих, когда они пересекались. Готов на что угодно спорить - скоро эти двое начнут встречаться, и если я не... А, что там. Я же не девчонка. И, в конце концов... Амадей... Он ещё только подросток. Ему всего лишь семнадцать, он младше меня на целых пять лет! Ну и что, возразил я сам себе. Любви все возрасты покорны. Возможно, мне просто нужно прекратить рассматривать его, как вещь? А, Антонио? Может, хватит? Это тебе не собачка, которую покормил и выгулял. Человеку нужна забота и внимание больше, чем кому бы то ни было. Особенно такому ребенку, как Вольфганг. Мой взгляд упал на цветок герани, алыми бутончиками сверкающий у меня на подоконнике. Кажется... Идея появилась... представляю, открывает Амадей дверь, а там... и крик на весь дом... *** - Ами!!! Ами!!! Я резко открыл глаза и подскочил. О! Боже, напугали... - Ами!!! Я оглянулся, кажется, Наннерль звала меня с лестничной клетки. Что она там забыла? - Вольфганг Иоганн Христозом Амадей Моцарт! Оторви свою задницу от кушетки и притащи сюда! Я поспешно стек с постели, попутно натягивая на себя, надеюсь, трусы. Надо же хоть как-то прилично выглядеть. Сестра встретила меня серьезным и ехидным одновременно взглядом. - И как ты это объяснишь? Кажется, у тебя появился неизвестный воздыхатель! - усмехнулась она. - Что там? - Сам смотри! - она отступила и дала мне увидеть. Огромная корзина цветов. Просто огромная. В пышных кружевах гортензии утопали магнолии, бутоны алой розы, орхидеи и веточки красной камелии. Необычный букет. И записка. «Амадею» Наверное, чтобы я не ошибся. С другой стороны - можно было не сомневаться, букет мне. На этаже всего три двери, и у каждой из квартир окна выходят только на одну сторону дома. Ошибиться довольно трудно, если ты не идиот. - Вольфганг, радуйся! Этот букет посылает тебе безмолвное письмо. И хорошо, что у тебя есть я, - вздохнула Наннерль. - Что ты имеешь в виду? - я задумчиво вертел в пальцах картонную пластинку, почерк на ней был смутно знакомым... Как кто-то узнал адрес моей квартиры? Вероятно, у меня появятся неприятности... - Я имею в виду, дорогой Амадей, что тут цветами сказано, что отправитель к тебе чувствует, - вздохнула Наннерль. - И я тебе не завидую! Отправитель, во-первых, - мужчина, во-вторых, он признает твое превосходство и в-третьих... Она остановилась и вынула бутон розы из букета. Он был как красная капля в ее бледных тонких ручках. - Ну что? Что ещё, не тяни. - И ещё этот мужчина в тебя влюблен, - Наннерль оторвала бутон от стебля и заколола в волосы. Я усмехнулся. Ну, здрасссссти приехали... Здорово. - Красиво, - бросил я Ненни и попытался затащить махину в квартиру - корзинка еле поднималась. Букет, конечно, очень красивый, но где мы будем держать эту громадину? - Поставь ее на кухне на холодильник, - посоветовала Наннерль, ответив на мой незаданный вопрос. - Как я ее... затащу... туда... Ты уверена, что эта махина не навернется оттуда и не раздавит наш несчастный рефрижератор? - прохрипел я, маленькими дистанциями передвигая корзину. Весила она кило пятнадцать, наверное, самые верхние цветы достигали моего плеча. Чтобы заказать такой букет, нужно быть очень смелым... И очень богатым... Я отнес корзину цветов на кухню, и мы с Ненни дружно затолкали его на холодильник. Смахивая каплю со лба, я откинулся на спинку стула. - После этого ты просто обязана приготовить мне кофе... - Я?! - возмутилась Наннерль. - Я толкала эту кондовую хрень вместе с тобой! - А я ее до кухни нес! О, Ненни, ну пожалуйста, все равно мой кофе не выйдет таким вкусным... Сестра сжалилась, и сняла турку с полки, грохнув ею по плите. - А теперь расскажи-ка мне, кто бы это мог быть, - мурлыкнула Наннерль. - Расскажу - у меня есть одна догадка. Но сначала ты мне расскажешь, откуда ты знаешь про цветы, - предложил я. - О, Вольфганг! Ты этого времени не застал, а вот в мое время были очень популярны книги о цветах... Язык цветов. Все девушки знали его наизусть! Например, бутоны красной розы - это страстная влюбленность. Сама красная роза по себе - это откровенное признание в любви. Понимаешь? Гортензия - это надежда. Камелия - пламенное восхищение и преклонение... перед женской красотой, - неуверенно продолжила она. Я передернулся. - В основном из-за этого я решила, что отправитель - мужчина. Магнолия! Желание добиться тебя и упорство, - я снова дернулся, - и орхидея... Орхидея - нежность. Яркая. Такой цветок дарят только любимым. Исходя из того, что сочетание очень необычное, я решила, что букет собирался с логикой. Сам посмотри. На фоне этой пены алые цветы. Очень симпатично! Ой, Вольфгаааааанг, - протянула она, мечтательно на меня оглядываясь, - как представлю тебя в объятиях страстного прекрасного незнакоооомцаааааа, - и она стеснительно и кокетливо опустила глазки. Я зарычал. - Марианна!!! - Да? - невинно отозвалась Ненни и сняла кофе с плиты. - Хватит говорить глупости. Не хватало ещё, чтобы ты меня геем считала, - буркнул я и принял чашку из ее рук. - Ой, ладно тебе. Вчера все видели, как ты и Констансия, - она почему-то назвала Станси полным именем, - переглядывались и перемигивались! - Ничего мы не перемигивались! - вспыхнул я, но был ужасно доволен в глубине души, что Наннерль заметила и вроде как одобряет. - Конечно, не перемигивались, - примирительно сказала Наннерль, усаживаясь прямо на разделочный стол и закрывая свою улыбку чашкой с кофе, - но, Вольфганг, если вдруг ты сменишь ориентацию, я не буду против... - МАРИАННА!!! *** - СТИВЕН!!! - заорал я, уже привычно бросая чашку с кофе в дверь. Да когда же мне в кофе будут класть не две ложки сахара, а полторы! Они что, думают, что я не замечу? Или мозгов хватило только на бренд Fuhrase? - Дебилы!!! Полторы чертовы ложки сахара! Идиоты! - Простите, синьор... Я сейчас же велю приготовить новую чашку с полутора ложками сахара... - слабо откликнулся Стивен. Я уловил усталость в его голосе. Это меня немного задело и раздражило. - Стивен... Уйди. Не хочу кофе. Дворецкий молча исчез. Я откинулся на спинку дивана и посмотрел в окно. Пасмурный день... Надеюсь, мой маленький подарок, составленный с умом, понравился Вольфгангу, если я не ошибся с его адресом. Надеюсь, и он не догадался, кто прислал ему цветы... Хочется виски. Я вздохнул и сел за фортепиано, выдавая нечто связанное с пьянством, наркотиком и вечным недотрахом. На пятидесятой где-то секунде мне надоело выбивать на клавишах бессмысленную мелодию, а сами черно-белые дощечки просто рядили перед глазами. За гитару вообще садиться не хотелось, хотя я ещё даже не опробовал... Новенькая, красота. Я бросил взгляд на глянцевую поверхность акустической. Черная, просто черная, с белой решеткой ладов... Я закрыл глаза, и перед внутренним взором стало золотое пятно. Золото, золото... Но куда ярче и в то же время мягче, чем простой металл. Живое золото... Я открыл глаза. После представленной картинки весь мир как будто потускнел и потерял краски. Маркеры сияния стояли перед моими глазами, а дрожь волнения, пробежавшая внутри куда-то вниз, к паху, согревала похлеще виски. Я нервно вздохнул. Сегодня концерт... Маленький концерт. Я бы хотел, чтобы его не было, на самом деле. Но вообще, я любил музыку. Свою музыку... Но после того, как появился выскочка с бульвара, я потерял уверенность в завтрашнем дне. Нужно быть благодарным Амадею - его появление отвлекло меня от депрессивных воспоминаний... Лучше подготовиться к концерту. *** - Когда думаешь устраивать свой следующий концерт, Ами? - спросила Наннерль, рассматривая букет со своего места - широкий подоконник на кухне позволял использовать себя как дополнительное место, и Наннерль его обожала. - Концерт? Честно говоря, не знаю, - я вздохнул. - Когда я выступал в последний раз, меня преследовали какие-то странные личности - тетка в спортивном костюме, и ещё пара серьезных парней. - Ой, Вольфганг! Таков удел знаменитостей! - улыбнулась Ненни, передергивая плечами. - Может, это фанаты желали автографа! - Ой, хватит с меня автографов! Помню, на бульваре меня чуть не задавили! - я невольно повторил жест сестры. - Они выглядели как-то подозрительно. Не понравились они мне, вот что. - Ой, ну мало ли что тебе не понравится? - фыркнула Ненни. - Если тебя так беспокоят поклонники, о, мой гениальный брат, ты мог бы попросить поиграть в кафе или ресторане. В таком случае люди не подойдут к тебе. - Ничего мысль, - одобрил я, - только где бы? - Сходи в Parisienne, попросись, там всегда кто-то играет, я думаю, на выходных, когда музыкантов нет, тебе позволят играть. Или играй в перерывах между их произведениями, - предложила сестра. Я подумал. Parisienne - забегаловка выше среднего класса, но играют там паршиво, так что возможно, мне и повезет. Но станут ли мне платить достаточно, то есть - больше, чем когда я работал официантом? Впрочем, думаю, это лучше, чем откровенное вымогание денег на бульваре. - Согласен. - Ты можешь пойти туда прямо сегодня и договориться на завтра, Ами. - Ещё утро... - Чем позже ты пойдешь, тем меньше шансов у тебя на все это. - Ладно, ладно, я пойду... - Вот и хорошо. Прямо сейчас собирайся и иди устраиваться работать, - сестра протянула руку с намерением потрепать меня по голове, и я не успел отклониться. Если мой вечер останется свободным, я смогу договориться со Станси о свидании... Или может, позвонить Антонио? Он показался мне прикольным малым, хотя малость не моего возраста - ну и что, в принципе? Наннерль тоже меня старше. А живем душа в душу. Странно, за весь вечер Антонио так ничего и не рассказал о себе... Единственное, что я знаю - телефон, имя да то, что он курит. И не любит французов. А Станси? Австриячка. Я улыбнулся. Перед внутренним взором встали взлохмаченные черные волосы, темным облаком разметавшиеся по спине, черные, влажные глаза, глубокие и большие, бледное личико и тонкий, чуть вздернутый носик. Воздушное платьице, балетки и улыбка на пухлых губках. Ну разве она не прелесть? Я снова улыбнулся и стиснул кружку. А неизвестный отправитель подождет. - Теперь ты мне обещал рассказать, - голос Наннерль выдернул меня из череды воспоминаний и мечт. - Что? - Не, ты сказал, что у тебя есть предположение, кто прислал тебе этот букет. - Ах да... - я метнулся в комнату за бумажником и достал купюру в сто евро. - Мне кажется, чудак, который написал записку на сотенной купюре, вполне может прислать букет! - я помахал банкнотой перед ее носом. - Ох, Вольфганг, не дури. Не может такого быть. Букет - это знак восхищения! А вот то, что у тебя написано тут, - она кивнула на надпись, - это - чистая зависть! Так что, даже если это один и тот же человек, ему сейчас весьма не сладко! - Ну ладно... - не знаю, почему, но мне хотелось, чтобы это был один и тот же человек. Возможно, потому, что тогда было бы не две загадки, а только одна? - Погоди, - сказал я и полез на стул - дотянуться до холодильника. - Смотри! - я сунул открытку из букета Наннерль. - Что-то в этом есть... Почерк и вправду похож. Конечно, у многих людей схожий почерк, но зерно здравого смысла тут есть, - она отдала открытку обратно, и я сунул ее в кошелек вместе с купюрой. - Я уверен, что это один и тот же человек... Но как он узнал мой адрес? - Может, узнал твое имя. - И? - Телефонный справочник, звонок, и уточняют, где ты снимаешь квартиру, - отмахнулась Наннерль. - Лучше иди в Parisienne. А я пока дома уберусь. - Хорошо, хорошо... только мой стол не трогай, ладно? - Даже не осмеливаюсь, Вольфганг! - она опять ласково улыбнулась и встрепала мои волосы. - Наннерль! У меня скоро будет один сплошной колтун! Ну что ты делаешь! - обиделся я и поплелся причесываться. Я же все-таки на работу устраиваться иду, а не в магазин за хлебом. Расческа путалась и тянула волосы. Я тихо шипел. - Может, все-таки тебя постричь? - озабоченно спросила Наннерль, вытаскивая щетку и совочек из шкафа. - Если ты хотела мне помочь, то откажись от привычки путать мне шевелюру, - буркнул я, схватив резинку со стола и завязав коротенький пушистый хвостик. - Постараюсь. Но ты бы знал, какой ты миленький с взъерошенными волосами! - хихикнула сестра и продефилировала мимо меня на кухню. Я скривился. - Я не кукла! - возмутился я, натягивая джинсы и прыгая на одной ноге. - Но прыгаешь ты забавно, - заметила Наннерль, подметая пол и поглядывая на меня. - Ну, Ненни! Хорош издеваться уже! - Ладно-ладно. Гитару не забудь. - Ни в коем случае. Я зашел в комнату, застегнул молнию на футляре и закинул на плечо. Краем глаза глянул в зеркало... Да чего я жду - там то же, что и всегда. Растрепанный рыжеватый парень хрупкого телосложения. Эх... Что ж делать... Я вздохнул, демонстративно отвернулся от зеркала, чтобы оно даже не попадалось мне на глаза в периферийном зрении, и вышел из комнаты. - Где ключи? - В кармане белой куртки! - послышался голос сестры откуда-то с антресолей. Я выудил ключи и вышел из дома. *** Я бросил взгляд на дом. Громадный особняк будто парил над землей, освещенный золотым солнечным светом. Я откинулся на сидение автомобиля и задумался. С момента моей встречи с Амадеем прошло уже несколько дней, а я все не могу его забыть. Да кто он? И кто я? Антонио Сальери. Один из самых богатых людей. Знаменитый артист. Талантливый и с родословной. Многого добился сам. Чего же в этом перечне все-таки... не хватает? Я погрузился в воспоминания. Меня всегда это успокаивало, потому что перед концертами я часто впадал в истерику. Отрицательная черта моего характера. Я помню свой первый концерт. И первое нажатие на клавиши. Солнечный свет. Легкие занавески, раздуваемые ветерком из открытого окна, поднимаются над комнатой. На светлом диване лежит рыжая кошка. Едва уловимый аромат букета полевых цветов, стоящий в роскошной вазе. И огромный рояль. Белый. Мамин. Помнится, меня всегда манило его устройство. Белая лакированная крышка блестит на солнце. Желтые и оранжевые тени ползут по стенам и мебели, окрашивая все в золотые цвета. Я подхожу и поднимаю крышку рояля. Дома никого нет, но я все равно оглядываюсь - мало ли? Но в комнате никого нет. Пусто. Я встаю на табуретку и поднимаю крышку рояля, подпирая ее, как это делала моя мама. Но моего роста ещё недостаточно, так же, как и сил, поэтому это удается мне с трудом. Передо мной предстает система натянутых струн. Я протягиваю руку и касаюсь одной. Ребристая поверхность медным блеском переливается, я слезаю со стула и иду к табуретке. Крышка открыта, и я касаюсь до блеска вытертых, с выбоинами от множества прикосновений маминых пальцев, белоснежных клавиш. Я усаживаюсь на стул, и в моей голове всплывает строгая система, столь долго мною вынашиваемая. Мой план клавиш и их звуков, заученный наизусть. План, который я составил, наблюдая за игрой матери. И каждый звук был выжжен в моей памяти, каждому находилось место. Я нажал клавишу, ожидая, что она зазвучит. И звук пронесся, с непривычной громкостью взрезав сонную тишину. Он прозвучал именно так, как я ожидал, и это меня ободрило. Я нажал сразу несколько клавиш, которые, по моему мнению, должны были вместе звучать гармонично. Музыка подчинялась моей системе, мне! Я нажал ещё и ещё. Клавиши с трудом поддавались маленьким, слабым пока, пальцам, я был сосредоточен на том, чтобы все красиво звучало. Как хорошо! Я могу составить маленькую мелодию... Это так прекрасно! Я обнаружил, что я не достаю ногами до педалей. Я проворно спрыгнул с табуреточки и уперся ногой в истертую блестящую педаль. Я знал, как они работают. Простая мелодия лилась. Пусть это было всего лишь последовательное нажатие клавиш, а мои аккорды были едва терциями или квартами, и играл я всего двумя пальцами, а длительность каждой ноты была одна и та же - мне доставляло удовольствие видеть, как я командую этим громадным инструментом, заставляю его играть то, что я захочу, слышать, как звуки взрываются маленькими цветными всполохами салюта под потолком. Я обрадованно решил, что я могу в таком случае сыграть любую мелодию, и, взмахнув руками, беспорядочно нажал ладонями на клавиши. Я видел, как так делали по телевизору! Растопыривали ладони и нажимали... Все получится! Просто немного импровизации. Когда оглушительно громкая какофония достигла моих ушей, я в ужасе отшатнулся от инструмента. Что это было? Почему не получилось? Почему ранее такие приятные звуки вдруг смешались? Неужели все оттого, что я отошел от этой системы? В голове гудел страшный рев смешанных звуков. Я медленно опустил крышку рояля, вынул подпорку и отошел от инструмента. Дневные лучи медленно гасли. Комната потемнела. Я долго смотрел на фортепиано, не понимая, как же у меня могло не получиться. Мама часто говорила мне - импровизируй, Антонио! Я сначала не понимал такое сложное слово. Потом она мне объяснила. Часто, когда пытаешься сделать наугад, впервые, с налета - может получиться, и получиться весьма неплохо. Белый рояль показался сиреневым из-за теней. Солнце село, и сразу стало прохладно. Наверное, так бывает не всегда. Чтобы избежать такой промашки, лучше подчинить все системе. Ничто не должно выходить из-под контроля. Если собираться импровизировать - то нужно только очень хорошо знать предмет. Хорошо ли я знал музыку? Нет, я ее почти совсем не знал. Я просто беспорядочно нажимал на клавиши. И получалось что-то. Вот это было хорошо. Потому что я помнил, как звучит каждая клавиша. А стоило мне нажать безо всякого предугадывания звука на все сразу - и все пошло насмарку. Рояль больше не был изящным инструментом. Он был чем-то некрасивым, неправильным. Изогнутой, какой-то расплывчивой формы, огромная туша на тонких ножках, ощерившаяся хроматической гаммой своих клавиш. Нелепое, непонятное чудовище. Мне нужно было это чудовище усмирить. И подчинить себе. Заставить вознести меня. И это можно было сделать, только следуя строгим правилам. Тогда я был ещё не Антонио Сальери, а просто маленьким Антонио, маленьким мальчиком с чутким музыкальным слухом. Он возник из-за того, что мать, укладывая меня, маленького Антонио, спать, пела мне колыбельные. Я запоминал мамин голос. Запоминал, с каким выражением она пела. Я запоминал, что она любила петь с эмоцией. Она пела, и не стеснялась во время пения смеяться, или делать страшный голос, когда в песенке случалось нечто неожиданное, и она кривлялась, когда хотела меня рассмешить, и хмурилась, когда желала, чтобы я ее послушал. Ее не смущало, что она может выглядеть глупо. Но она не выглядела глупо - она была прекрасна. Она одновременно была всем миром в одной песне. Она делала все, чтобы я почувствовал, насколько реально то, что она поет. И я так любил это необычное пение - будто и не песенка одна, а целое приключение. А как она сидела за фортепиано! Ее руки двигались, взлетали, сама она покачивалась из стороны в сторону, отбрасывала длинные волосы и, едва замедлив темп, вновь бросалась по быстрой тропинке белых и черных клавиш. Она была так изящна, так грациозна... И с того дня, как я тайком открыл крышку рояля и сыграл на нем, прошло уже много лет... В двадцать два можно уже овладеть некоторой степенью искусства. В восемь лет уже можно оставить ребенка на пару часов одного... А в тринадцать лет можно оставить его насовсем. Мама, где же ты? Куда ты ушла? Почему не видела моего триумфа, на восхождение к которому ты меня сподвигла? Почему ты не видишь меня, мама? Почему ты не можешь гордиться тем, что я твой сын? Почему ты так рано от меня ушла? Почему я преодолел весь этот путь, а теперь, когда я вижу, что мой талант рассыпается в прах - почему не могу я почувствовать твою любящую руку?.. Я отбросил волосы с глаз движением руки. Возвращайся в настоящее, Антонио. Нужно готовиться к концерту. Я вышел из машины и прошел в гримерку. Через полчаса меня никто не сможет узнать. Сальери на сцене - это не тот Сальери. Вы его не узнаете. Усилия гримеров приведут к полному изменению внешности. Бледная, почти белая кожа, ярко-синие глаза, выделяющиеся ещё больше из-за черных ресниц. Веки подведены, а губы припудрены, чтобы их темный от природы цвет не бросался в глаза. Волосы уложены и закреплены, челка больше не прикрывает глаз, а лежит сбоку. На теле - черный костюм XVII века, пальцы уже сжимают микрофон. Последний штрих - крохотная татуировка на щеке - разумеется, просто нарисованная. Это просто маленькая, черная капелька. И все. Никакого блеска, рева, суматохи или ярких красок. То, что должно привлекать внимание - внутри меня. Мой голос. Я выхожу на сцену - и тихое вступление уже играет. Зрители встречают меня мощным гулом голосов и аплодисментов - взмах рукой в ответ. Я произношу несколько слов перед началом, мое лицо уже показывают на большом экране - я специально просил об этом, а напротив, на другом конце сцены, я вижу рояль. Другой, черный. Я запеваю первые строки песен и чувствую, как в душе поднимается эмоция и жар, как мое дыхание чуть сбивается от волнения, а мое тщеславие, гимн которому я пою, тешится взглядами миллионов. Я задохнулся - кто-то подумает - так надо, но я не могу по-другому. Я не только пою - я актер на сцене. *** На сцене я чувствовал себя малость неуютно. С одной стороны - чего мне бояться? Да я и играть умею, и петь! Ну, умею же! И не будут же в меня томатами кидать. В ресторанах люди вообще не обращают внимания на музыкантов, а я - я вообще! Я уже перед толпою выступал! И все-таки - сцена. Сцена - это вам не бульвар. И тут ты не можешь не заботиться и не волноваться о том, чтобы твое выступление прозвучало достойно. Мое дело - играть тихо, с небольшими перерывами. Пение - по желанию, после восьми - пожалуй. Я устроился музыкантом пару дней назад, но сегодня был мой первый рабочий день. Плата была более чем достаточная нам с Ненни, да и стабильно все это - не рискуешь вылететь в один день. И делать подвиги мне не нужно - сиди, бренчи на гитаре и подпевай. Конечно, хозяин ресторана, добродушный кругленький мужичок Пьер, строго потребовал с меня продемонстрировать. А потом сказал, что подумал. Но долго раздумывать не стал, и ура, у меня есть работа! Самое замечательное, что Пьер полностью понимал мое положение. Так он и сказал: «О! Тяжелое детство. Помню, я сам сунулся из Прованса в Париж, а мне не было ещё и шестнадцати...» Хороший он мужик, Пьер. Всяко получше Жюстин. Я взглянул на девушку-бармена, на посетителей и на самого Пьера, вышедшего покурить на верандочку, которая открывалась в летнее время. Parisienne славилась своими сладостями, и больше была известна как дорогая кондитерская, но все-таки это был ресторан. Конечно, не тот дорогой ресторан, где миллиардеры проводят вечера. И даже не тот, где я встретил Антонио (я в последнее время все чаще думал, что эта трата была все-таки лишней), а просто уютный маленький ресторанчик, где юные барышни лет двадцати со своими кавалерами наслаждались теплыми вечерами и дегустировали бокал бордо. Барышня - обязательно в беретике, кавалер - непременно с галстуком. Чтобы родители знали, что все прилично. И, конечно, живая музыка с утра до вечера, легкая и ненавязчивая, и чашечка кофе с печеньем Туиль по утрам для деловых людей - любителей почитать свежую газетку. Вот таким был ресторанчик Parisienne. Без Жюстин и ублюдков. Я прекратил озираться, это уже было неприлично, поерзал, устраиваясь поудобнее, и сосредоточился на музыке. Так. Играть - как всегда, импровизация? Все-таки нет, рамки должны быть. Музыка должна быть негромкой и не мешать другим. Поэтому... Тихо, тихонечко... Я коснулся струн пальцами, и они привычно зазвенели. Тихая, романтичная мелодия полетела. Едва замечаемая, она забиралась всюду и пела, пела, пела тихим, нежным голоском моей гитары. Я, как и всегда, играл первое, что приходило мне в голову, не сосредотачиваясь на том, чтобы это звучало правильно. Мне достаточно было, чтобы это было красиво, потому что я любил свою музыку. Я никогда не учился виртуозной игре на гитаре, но я любил слушать, и я отличал хорошую музыку от плохой. Или, вернее, я отличал музыку от шума, потому что музыка плохой не бывает. Пальцы перебирают струны, рифмуя звуки и полутона, а я уже мыслями был далеко отсюда. Перед моими глазами вставал образ девушки. В последнее время он все чаще и чаще появляется в моих грезах... Я даже не думал о гитаре, не думал о ресторане, не думал о мелодии, делая все на автомате. Какой я негодяй, однако, так халатно отношусь к своей работе... Но стоило мне хоть один раз подумать о чем-то другом, а не об игре, и тут же мои мысли устремлялись к Констансии. О такой девушке, как она, можно только мечтать... Красивая, с хорошим характером, довольно деловая, и не забивает себе голову всякими глупостями. И... Кажется, я тоже ей нравлюсь... Я постарался отмахнуться от романтических мыслей и продолжил играть, уже действительно стараясь, чтобы мелодия звучала. Пусть это будет нежная ария возлюбленного! Почему нет? Очень... романтично. А я не буду отвлекаться. Вот-вот! Я изменил свой этюд, перейдя в минор, и прижал струны к грифу, извлекая сложное и тонкое кружево песни. Кажется, восемь вечера уже есть, нужно попросить включить микрофон... Вот сейчас закончу только... Пальцы бегали по грифу и перебирали струны. А я был совершенно потерян... только подождите, сейчас попрошу включить микрофон, включить... микрофон... *** Я поспешно отложил микрофон. Терпеть не могу выступать с этим. Когда микрофон закреплен у рта, он не мешает движению рук и не закрывает половину лица, а если выступать с обычным микрофоном, то не видно мимику. А у меня как концерт, так обязательно целое шоу. В следующий раз вообще не буду выступать, если мне эту кондовую хрень всучат! Все, Сальери устал и обиделся на весь мир. Все-таки надоело мне это. Особенно этот грим - под ним меня не узнать на выступлении, а ведь большая часть фотографий именно с концертов. Для фотосессий меня тоже красили, а о том, чтобы получить фотографии хорошего качества на улице от случайных прохожих - и речи идти не могло. Такое ощущение, что Сальери, который выступает на сцене, и тот Сальери, который выходит на улицу, скрывая лицо под козырьком кепки, - разные люди, по какому-то недоразумению получившие одинаковые имена. Я стер белый грим с лица и краску с глаз - они делали мое лицо каким-то неправдоподобно сказочным, а уж на что я становился похож на фотографиях - я вообще представить не могу. Небось глазищи на пол-лица, как в аниме. Не пора ли спуститься на землю и перестать быть этакой сказочной феей? Но разве это не я? Это тоже я. Только другой... Черт, я запутал сам себя. Что за бред? Я помотал головой. Пить хочу. Где же бутылка, она же всегда здесь стояла... Пока я нашаривал бутылку, в гримерку зашел Стивен. - Вы готовы, синьор? Машина уже здесь. - Я сейчас... Да где же эта бутылка? - Вода на полке, а не на тумбочке. Улли переставила, должно быть. - А, Улли... - Бутылка мешается ей, когда она вас гримирует. - Мешается? - я снял бутылку и сделал большой глоток. - Сейчас домой? - спросил я, вытирая губы. - Да, домой, сегодня вечером у вас ничего не запланировано, но завтра у вас раздача автографов на фестивале музыки. - А, «Аврора», что ли? - Да, синьор. Я задумался. Я не любил раздачи автографов, но «Аврора» - важное мероприятие. Если я там не появлюсь, это будет мне же во вред. Это порча моей же репутации. И никак тут не выкрутишься! Я вздохнул. - Приглашение, да? - Приглашение. - Наверняка, Ксавье постарался, поганец мелкий. Как будто мне доставляет удовольствие на подобных сборищах появляться! Стивен промолчал. Я накинул на себя куртку и вышел из помещения. *** Я вышел из ресторана где-то в одиннадцать. В следующий раз меня ждали тут через день, так что завтрашние двадцать четыре часа я провожу на свое усмотрение. Здорово. Наверное, стоит съездить к родителям. Я уже миллиард лет не видел папу и маму. Но сначала нужно дойти до дома. Тут недолго осталось… Я прибавил шагу и свернул от проспекта в подворотню. Хотя время было позднее, приключений тут не подцепишь на голову, если, конечно, не отсвечивать постоянно и не шататься до утра. Я шмыгнул в подъезд и поднялся на свой этаж. Дом встретил меня горячим ужином, и жизнь показалось просто невероятно прекрасной после вареной картошки со сметаной, жареного мяса «от Ненни» и чашки обжигающего чая. - Я тебе уже говорил, что ты самая лучшая сестра? - спросил я, уплетая пищу за обе щеки. - Сотни раз, - улыбнулась Наннерль, качая ногами - она зачем-то уселась прямо на стол. - Как прошел твой первый день? - Честно? Я думал, у меня пальцы отвалятся. Но музыка всем понравилась. Как на концерте было, - довольно отозвался я, отодвигая пустую тарелку и взяв в руки чашку с чаем. - Мне даже похлопали... Вообще здорово. Но пальцы как будто через мясорубку пропустили. - Может, тебе струны другие или медиатор взять? - Струны я менять не буду, а вот с медиатором сыграть - хорошая идея. - Ты можешь взять мои - у меня их много. Мне Луи каждый месяц новый дарит, - фыркнула Ненни. Впрочем, я видел, как она мило краснеет каждый раз, когда вспоминает о Луи. - Ой, не надо тут пренебрежительного тона, - хмыкнул я. - Всем понятно, что он тебе нравится. - Неправда. Это он в меня по уши влюбился, - сестра задрала нос и гордо начала рассматривать свой маникюр, будто на ногтях внезапно появилось нечто новое и жутко интересное. - Может, сходишь с ним на нормальное свидание? Он же тебе предлагал. - Ох, ну Вольфганг, у меня сессия, ученики, хорошо... - Ну и договорились. - Пусть он сам приглашает. - Каждые выходные это делает. Меня не устраивает, что вы встречаетесь, только когда я приглашаю вас обоих куда-нибудь погулять. И я опять же третий лишний. - Да когда это... - возмущенно задохнулась Наннерль, но я снова перебил ее. - Ну, давай не будем. Помнишь, мы хотели пойти на реку за город? Ты с нами напросилась. А когда я после работы поехал в университет, он поехал со мной. Вы наедине встречаетесь только тогда, когда он забирает тебя от учеников, и я боюсь представить, что тогда творится – небось, гром гремит, кусты трясутся! Но это же не каждую неделю даже бывает. Наннерль смущенно и обиженно молчала. Впрочем, я знал, что эта обида напускная. - Не веди себя, как маленькая девочка, - я отхлебнул чаю. - Ох, Вольфганг, по-моему, ты слишком много понимаешь для семнадцатилетнего мальчишки... - протянула сестра. - Ладно, ладно... - Ненни, ну не с маньяком же встречаться идешь, - заметил я. - Ещё бы! Если бы Луи был бы маньяком... - Я бы его пожалел и пришел на могилу, - опять перебил ее я и допил чай. Ненни рассмеялась. - Спать идешь? - Нет, пока не хочу. Лучше посмотрю, что там по голубому экрану показывают. - А, ну ладно, я сейчас присоединюсь, себе чаю заварю только... - она отвернулась и опять начала кипятить чайник. Я посмотрел на ее стройную осанку и расправленные плечи. Мда. Если Луи упустит такую девушку, то он дурак, однако. Потому что я его сам прибью, и плевал я, что он лет на пять меня старше. По телевизору шла опять какая-то мутотень. Новости содержали в себе политику, которой я не интересовался - зачем мне французские депутаты? - по ATV показывали повтор Бэтмена, на детском телеканале шли американские ситкомы, а по первому шел старый французский фильм. Вот можно музыкальный посмотреть, концерт... - Ненни! Ненни, концерт смотреть будешь? - спросил я. Телевизор мигнул, пошел полосами и снова сосредоточился на показе концерта. - Ага, сейчас... А что, больше нечего? - зашла сестра, осторожно неся кружку с чаем и стараясь не расплескать его, - подвинься... Она уселась рядом на свою постель и поставила чашку на пол. - Только не расплескай, Вольфганг! А то я помню, как ты оттирал липкий сироп. - Ненни, ты не кладешь в чай сахар... - И то верно. Кто выступает? - Сальери... - А, слышала. Ой-ой, смотри, какой красавчик... - Напомаженный больно. - Вольфганг, да что ты понимаешь? Да он же обаятельный и сексапильный! Смотри, какие глазки, какие губки... И мимика ничего... - Да у него штукатурки фунт на квадратный сантиметр! - Ты идиот? Это только для сцены! Он и без косметики будет красивый, я тебе говорю! - Ага, красивый! Небось просто под тональником кожа хреноватенькая! - Но черты лица у него очень даже, признай это! - Я тебе что, баба, на мужиков любоваться? - За бабу ответишь! - Я все Луи расскажу! - Что, интересно! - Что ты пялишься на других мужиков, причем сомнительной внешности! - Ну и что? - А то! - Лучше послушай, как поет! - Поет хорошо, - одобрил я, - но если уж выступаешь, то лучше поменьше известки на лицо-то класть! Наннерль фыркнула и отвернулась. На самом деле я преувеличивал - парень смотрелся хорошо, и костюмчик неплохой. И голос хороший. Он мне однозначно нравится. У него талант есть, в отличие от тех, кто сейчас выступает на эстраде... И поет он с душой. Хотя жестковато и резковато как-то. Я бы все же что-то подправил. Музыка ничего, но чего-то не хватает. Хотя, возможно, там просто слишком мало нот? В эти композиции можно было бы вставить столько чудесных переливов, и она не была бы перегруженной! Да, это было бы замечательно. Я всмотрелся в изменчивое лицо артиста. Из-за косметики его глаза казались очень большими, а крохотная слезинка на щеке прибавляла мистики в образ. Он красивый, Наннерль была права... И... Это лицо казалось мне чем-то знакомым... Смутно знакомым. Но я все никак не мог вспомнить, где же я мог видеть схожие черты лица. Меня это настораживало и раздражало - вот вроде сейчас вспомню... А ну его! Откуда мне знать эту суперзвезду. Может, на улице или в ресторане видел похожего человека, а этот Сальери тут вообще ни при чем. Пусть поет и играет, мне от него большего и не требуется. Плевать. - Однако, смотри, классные у него песни, - сказала Наннерль, чуть прибавив громкости. - Я б нашел, чего исправить. - Ну, ты-то у нас гений, - рассмеялась Наннерль. - Пафосный, - заметил я. - Не слишком ты критикуешь? - Я просто комментирую. - Да иди ты... - Ненни! Что уже, нельзя сказать, что я думаю об этом расфуфыренном клоуне? - Никакой это не клоун! Между прочим, я уже про него знала, а ты вообще даже не слышал о нем. - Ну-ну! И что же ты о нем знала? Я не виноват, что я больше забочусь о том, чтобы денег заработать, чем о том, кто сейчас популярнее, и что играет в наушниках у других людей! - Это Антонио Сальери! А тебе, как музыканту, положено знать! Афиши я видела, о концертах. Между прочим, самый популярный исполнитель. Я до сегодняшнего дня, правда, не слышала, но мои однокурсницы фанатеют от него - почти все. - Антонио Сальери... - шепнул я. И как-то мгновенно пришло понимание того, где я видел это лицо. Потому что с итальянским именем «Антонио» у меня ассоциировался только один человек. Не может быть... Я привстал с постели и чуть приблизился к телевизору. Лицо Сальери светилось на экране, я ткнул пальцами телевизор. - О Господи... - прошептал я еле слышно, поняв, что моя догадка правдива. Накрашенный до неузнаваемости итальянец страдал на сцене, и это был тот самый человек, которого я видел несколько дней назад. И его визитка лежала у меня в кошельке. Этот же самый человек, этот же самый человек. - Вольфганг? Что случилось? Я очнулся и оторвал взгляд от экрана. - Ничего. Я спать пойду. - Чего это ты так вдруг? - подозрительно прищурилась Наннерль. Мне почему-то не хотелось, чтобы она знала или догадалась. - Да ничего. Просто я подумал, что на самом деле нереально хочу спать. Прямо с ног валюсь. Я развернулся и вышел. Чуть позже, в постели, я задавался вопросом, почему в моей жизни все так незаметно поменялось. Сменилась работа, появились новые знакомые и... и незнакомые. Я чувствовал ненавязчивый аромат цветов, и этот запах сводил меня с ума, и не потому даже, что он был резким или сильным, нет... Просто я гадал, что бы это могло значить. И как оказался Антонио Сальери в списке моих знакомых? Неужели он так же, как и простые люди, проводит свой досуг? И дал мне свою карточку... Просто взял и дал телефон. Теперь я могу точно сказать, что значит буква С. на его визитке. Сальери... Почему у меня в голове не возникает никаких ассоциаций с музыкой? Почему я раньше никогда не слышал о нем? Впрочем, я всегда был таким аутсайдером. Мне нет интереса до окружающего мира. Мне хватает своего и того, что в нем находится. Вернее, не так... мне не интересны всякие глупости. Я сейчас должен сосредоточиться на сохранении своего положения и улучшении его, а не увлекаться всякими мимолетными глупостями. Но с Сальери лучше всего встретиться. И спросить, для чего же он все-таки оставил мне свои контакты. Ведь, наверное, он занятой человек... И очень устает... Я обнял подушку и закрыл глаза. Я тоже устал. Действительно устал... *** Рука уже устала подписывать. Что мне только не предлагали. Конечно, чаще всего диски и фотографии. Но иногда - тетради, части тела, элементы одежды, один раз попросили расписаться на футбольном мяче. Конечно, как-то неловко было осознавать, что этот же мячик будет пинаться ногами, но глаза людей, которые я видел, говорили мне, что всем пофиг, на чем я распишусь, только бы расписался. Потом вещь немедленно возводилась в ранг святыни. Постоянно рядом вертелся молоденький паренек на пару лет меня младше и щелкал фотоаппаратом (мне казалось, что объектив перевесит несчастного, когда он с трудом подносил камеру к лицу), а так же сверкали вспышки телефонов, фотографирующие меня. Вот он, гимн моему тщеславию. Я вздохнул и посмотрел в фанатичные глаза молодой девушки, на пару лет меня младше, которая протянула мне пару фотографий. Карие... Так похожи на... Я улыбнулся и озорно подмигнул девчонке. Она вздрогнула и ослепительно сверкнула улыбкой, взмахнув двумя белокурыми хвостиками и смущенно потупив глаза. Я подвинул к ней подписанные фотографии. Внутри все сжималось. Хотелось забить на все это. Это так... неважно и мимолетно... И вовсе не это нужно, чтобы остаться на вершине славы. Как бы я хотел обойтись без этого... Ну, одно преимущество есть. Девчонка должна догадаться, где здесь запасной выход. Не дурой выглядела. Я посмотрел на время. Осталось немного, и можно будет уйти отсюда... Как же скучно! Поскорей бы уже это закончилось. *** Поскорей бы уже все! Я простонал, прилипнув лбом к окну. - Не ной! - строго сказала Наннерль. - Поезд идет ровно! - Мне все равно хреново... - прохрипел я. - Скажи спасибо, что не в автомобиле! - сестра нахмурилась и тоже отвернулась к окну. - Между прочим, мог бы и спасибо сказать. Я отменила один урок ради того, чтобы съездить к родителям, а ты все тут... Страдаешь - страдай молча! Никому не интересно слушать про твои болезни. - Спасибо, Ненни, ты такая добрая... - булькнул я и сполз вниз по креслу. - Не за что, Ами, и не переживай так, скоро уже приедем. Осталось всего каких-то полчаса. Хочешь попить? - Давай... - обессиленно прохрипел я и протянул свою слабеющую руку за бутылкой. - Святые угодники, до чего же хорошо... - я приложил бутылку ко лбу, наслаждаясь прохладой, - даже ничего не говори... - Молчу, - усмехнулась Ненни. Я открутил крышку и жадно припал к горлышку. Никогда вода не кажется такой вкусной, как в дороге. Казалось, пара секунд, и бутылка была пуста, а я наслаждался своей парой минут отдыха от своей чертовой морской болезни. - Знаешь, Вольфганг, ты мог бы пить таблетки, - заметила Наннерль. - Ага! Знаю я эти таблетки, Сначала одну выпьешь, потом начнется какая-нибудь аллергия. Начнешь пить от аллергии - с желудком начнутся нелады, полечишь желудок - посадишь печень, а там уже больничная койка. - Да ну тебя, - отмахнулась сестра и снова уставилась в окно. Я бросил печальный взгляд на сумку сестры, где лежало ещё бутылки четыре. Три я уже выхлебал. Это была четвертая... - По крайней мере, от воды мне становится лучше. А что в воде никакой неведомой дряни не содержится, это я точно знаю. - Сразу видно, что в последних двух классах химию ты старательно прогуливал. - Да ну тебя, - тут уже я отвернулся в окно. Ещё одно проверенное средство от укачивания. Смотри в окно - это просто движение... - Да ладно. Полчаса - это не так много. Ты можешь что-нибудь спеть. - Что, например? - Битлз. Я же знаю, ты часто их напеваешь, а пение, разговор или игра спасает от качки. - Не... - я вдруг смутился, - не хочу петь... - Ладно. Давай поиграем. Тут всего пять станций осталось... - Во что? - Ну, вот давай так - сначала на букву «а» называем по животному, потом на букву «б», и так до конца алфавита. Первыми будем по очереди. Кто меньше всего букв пропустит, тот и выиграл. - Детская игра. Скучно. - Не скучно, ты попробуй. - Ну ладно. Ты первая. Птиц и насекомых берем? - Берем, не берем только динозавров. Они уже все равно вымерли. - Хорошо, давай ты первая. - Аист. - А... А... Мнн... Черт! *** Черт! Ну все, встали в пробке. Ну почему? Пробки же здесь - такая редкость! Я раздраженно вздохнул и сосчитал до десяти. Нет, я никуда не спешил, но гудки, доносящиеся снаружи, тесное пространство, в котором мне скучно и решительно нечего делать, и песня, которая вертелась у меня в голове и будто требовала, чтобы я немедленно ее записал - все шло к тому, чтобы я сошел с ума в этой машине. Ну, все равно это не «Аврора», где пристают всякие сомнительные личности, а актрисы и певички прискакивают с глупыми вопросами, стараясь познакомиться. Я так и видел себя их глазами - запретный плод, из которого можно соки сосать - знаменитый, красивый, богатый, молодой. Прямо лакомый кусочек. И совершенно плевать, что они совсем меня не знают. Они не знают, какой я, не знают, какой у меня характер, что я есть изнутри. Все эти вопросы, которые они задавали, касались только моей внешней жизни, и любая фанатка была осведомленней этих барышень-невесток. Фанатка хотя бы знает, какой мой любимый цвет. А эти женщины... Господи, эти женщины - как они мне надоели. Мне гораздо больше нравились девушки, сосредоточенные на том, чтобы выжить и подняться, которые просто пробиваются наверх и обеспечивают себе устойчивое положение, прежде чем образовывать семью. Потому что когда девушка, которая сама едва-едва стала совершеннолетней, сама хочет завести ребенка - это ужасно, по крайней мере, я так думал. Куда катится этот мир? Что они, думают, если вдруг залетят, то им сразу кольцо, работа домохозяйки и почет до конца жизни? Ну да, конечно. Сколько таких дурочек было? Сейчас из женщин выживают только карьеристки и те, кто умеет выбирать мужчин и держать семью. Остальные в большинстве своем несчастны, не все, нет, но большинство. И даже бульдозер не сдвинет мою точку зрения. Хотя кто-то мне говорил, что те люди, которые не могут изменить своего мнения - дураки... Но это уже не мое дело. Если те, кто думают, что шестнадцатилетняя девчонка с ребенком на руках и без денег - это хорошо, то скатертью им дорога. Мне больше нравились сильные женщины, умеющие расставлять приоритеты. Если бы я был натуралом, я бы выбрал себе именно такую, но с тех пор как у меня нетрадиционная ориентация, шестнадцатилетним девушкам, уже пьющим на вечеринках и пристающим ко мне с непристойными предложениями, делать нечего. Я могу их осчастливить только на час... Я вспомнил о белокурой девушке. Подсобное помещение, темнота, ключ, приглушенные стоны и полубезумные глаза, и эти дрожащие накрашенные ресницы... Зачем мне это? Это мне тоже не нужно. Смысл в этом был такой же, как и в уединении в своей комнате с пачкой салфеток. Никакой любви, просто удовлетворение животной потребности. Зачем? Зачем, спрашиваю я, спрашиваю самого себя, Антонио... Ведь потом не будет даже звонка от меня, и каждая девушка, каждый парень это знает. Все это знают, потому что так всегда... А сам я жду звонка от одного человека, которому как раз наплевать, какое у меня состояние, и насколько я популярен. Ведь он не знает этого... Если бы я решил понравиться ему - что бы было для Амадея важнее - мои деньги? мой талант? Не знаю. Ничего я о нем не знаю, но такое ощущение, будто что-то родственное есть в этих красивых глазах. Нет, правда... Я убрал челку с глаз. Хотя меня ужасно бесит его подружка, я думаю, шанс у меня есть. Кажется, я ему все-таки понравился. Надеюсь, он все же мне позвонит... Ведь я же не знаю его номера. Было бы здорово встретиться ещё раз... Действительно здорово... Я закрыл глаза и улыбнулся ему. Амадею в моих мыслях. Мальчик помедлил и тоже улыбнулся мне в ответ. Как жаль, что это только моя фантазия... *** - О, кого я вижу! Мой юный вольнодумец, Вольфганг Амадей! - отец величественно взмахнул рукой и усмехнулся. - Добро пожаловать в отчее гнездо. Давно ты нас не навещал, сынок, твоя мама уже очень соскучилась! - О... Да... Прости, пап... Просто... Ну, это... работа... - пробормотал я, торопливо снимая ботинки в прихожей маленькой квартирки. - А где мама? - Мама на балконе, надеется вырастить рассаду, но после того, как пару дней назад подморозило, я думаю, можно оставить эту затею. - Оу... - Ты давай иди на кухню. А то сейчас мама придет, и начнет нервничать, что ты такой тощий. - Не тощий я! - Скрой свои кости за столом. По крайней мере, свои конечности. - Пап! Хватит! - Иди, иди... Я сделал обиженное лицо и пошел на кухню - поставить чай, распихать еду по холодильникам, помыть посуду, убрать на столе - как обычно. - Ой! Вольфганг! Радость-то какая! - пришла мама, опираясь на тросточку. Я вытер руки о полотенчико, как всегда, аккуратно сложенное на стиральной машине, и обнял ее. - Анна, хватит причитать, дорогая, Наннерль тоже здесь, - заметил отец и демонстративно положил руку на плечо сестре. Она как раз закончила протирать подоконники. - Наннерль! О Боже, что это за юбка! Коленки же видно, дорогая! - Мамуль, так нормально. Это ты ещё не видела, в чем городские ходят. Недавно такую видела, не юбка - пояс, только широкий! И бедрами разворачивает на сто восемьдесят градусов, когда идет, о! Представляешь? - тут же подхватила разговор Наннерль. Она всегда умела поворачивать мамины причитания в строго противоположную сторону. - Мои помощнички! Все убрали, вот спасибо! Ой, давайте, я сейчас налью чаю, нет, Вольфганг, сядь! Вот. Какой тощий! Тебя что, Наннерль совсем не кормит? - Кормит, мамочка! Я просто много бегаю, поэтому не толстею! Я не худой, я - поджарый!!! - я выхватил чайник из рук матери и усадил ее в кресло. - Вольфганг Амадей! - возмутилась она. - Не спорь с матерью! - Я не спорю, я доказываю свою правоту! - я схватил сразу четыре кружки и налил туда заварку. - Остается только подождать, пока чайник закипит. - О, точно! - обрадовалась Ненни и заерзала на своем стуле, - Вольфганг, расскажи, как ты вылетел с работы! - Ненни! - я застонал и смущенно отвернулся. - Да брось! Разве все не закончилось хорошо? - Хорошо-то хорошо, но все равно я позорище, - буркнул я и уставился на блестящий бок чайника. - Вольфганг, мама хочет услышать, - сказал отец, положив свою длань на плечо мамы, хотя та не сказала ни слова. - О Боже, ладно. Рассказываю. Дело было так. Несу я, значит, поднос с тремя бокалами до краев... *** Я расхаживал по комнате, пытаясь дозвониться до одного очень забавного человека. Этот очень забавный человек был мне нужен. Потому что мне требовалась кое-какая информация. - Алло? - Ну наконец-то. Вы вообще следите за временем? - Не особо. Какая нужда? - Хотелось бы напомнить о паре своих дисков. - Внимательно слушаю вас, мой друг, - мой собеседник прибавил поддельной заинтересованности голосу. - Элоизия и Констансия, две сестры. Возраст 19 и 17 лет соответственно. Записываете? - Точно, мой юный друг. - Австриячки. Меня интересует все, что можете найти. - Вечером я постараюсь обрадовать вас сведениями. - Чем скорее, тем лучше. - Тогда до вечера. - До вечера, герр Розенберг. Я нажал на кнопку телефона, обрывая звонок. На всякий случай лучше знать про обеих девиц. Уж больно они мне не нравятся. Я посмотрел за окно - облака закрыли небо, но солнце просвечивало сквозь туманную пелену. Красиво... Может, это причина вообще радоваться жизни? Что мне нужно, что мне не нужно... А что нужно другим людям, которые меня окружают?