Маэстро

Глава 4 Я внимательно просматривал электронный файл, который мне прислал Франц Розенберг. Интересненько, очень интересненько! Чего только тут не было. К моему счастью, таких парочек оказалось всего ничего, и я опознал нужную по фотографии. Итак. Элоизья и Констансия Вебер. Отец - Фридолан Вебер, один из музыкантов маленького городского театра, много лет уже старающийся выбиться в люди, но не имеющий достаточно таланта, и мать Цецилия, актриса-статистка, ещё более амбициозная и ещё более умная. Получается, что они просто используют свою старшую дочь, Элоизью, ища для нее все самое лучшее. Понятно, почему она выглядела любимой дочкой - она таковой и была. Семья была большая и снимала таунхаус за городом. Интересно, откуда у них такие деньги? Они не выглядят слишком богатыми, между прочим, да и не кажется мне, что с их профессиями можно достаточно заработать на это - и к тому же, лучшие учителя для старшенькой дочки... Единственное, что не состыковалось с их планами - своенравная Элоизья не собиралась становиться оперной певицей. Ее влекли современные жанры, а родители хотели видеть ее в театре, а не эстраде. Хм... Кроме них двоих, было ещё две дочери. И ни одного сына... Дочери Жозефа и София. Эти вообще, походу, не играли никакой семейной роли, не имея никакого таланта к пению или музыке. Музыкально одаренными детьми были только Станси и Элоизья, и именно с ними меня столкнула судьба. Почему? Я внимательно всмотрелся в строку «характер». Молодец, Розенберг. Констансия Вебер Сангвиник. Не вспыльчивая, осмотрительная, внешне всегда серьезная, но обычно свои эмоции прячет внутри себя. Практичная, думает о будущем и всегда просчитывает свой шаг. Элоизья Вебер Холерик. Импульсивная, ярко выраженный экстраверт, не прячет своих эмоций, иногда ведет себя эгоистично. Не любит ограничений даже во благо, обидчива. Сразу видно, что сам Розенберг писал. Ишь, как он меня боится... Как заяц, ей-богу. Такой смешной... Я промотал страницу вниз и увидел приписку. «Максим и Гексли» Что бы это значило? А, все равно. Это в характере - мне не особенно нужно. В общем, положение было более чем интересным. В нашем обществе, случайно сложившемся, все имели отношение к музыке - сестры поют, а вот Наннерль и Амадей, насколько я понял, умеют играть на гитаре. А Амадей так ещё и на фортепиано. Ну вот так совпадение! Зазвенел телефон, и я посмотрел на экран. И рассмеялся. Неужели?.. Я, дрожа, взял мобильник в руки и коснулся губами дисплея. «1 входящее сообщение от...» Это обязан быть Амадей... Ведь людей, которые знают ЭТОТ номер телефона, можно по пальцам пересчитать! О Господи, пожалуйста... Номер ведь был неизвестный... Я открыл крышку телефона и прочел сообщение. «Я надеюсь, вам понравился мой доклад, мой юный друг. Беру на себя смелость напомнить, во что это вам обойдется - не забудьте их прислать. Кстати - с номерами хорошая шутка! Но я и его раздобыл, ведь вы этот телефон всегда при себе держите, не так ли? Франц Орсини-Розенберг» Я скрипнул зубами и сжал телефон в руке. Я ненавижу тебя, мерзавец. Мало того, что так взволновал меня, так ещё и без спросу взял себе мой номер! Как он посмел? Небось в отместку! Ничего, свои билеты он получит... Я пульнул телефон на диван и устало опустился на стул возле ноутбука, закатив глаза. Ну, по крайней мере, теперь я знаю их адрес. Можно было бы, конечно, спросить так же и про Амадея. Но что я про него знаю? Да не особенно много. Амадей, австрияк из Зальцбурга, сестра Наннерль, ему 17 лет, а ей даже не знаю, сколько. Да мне Розенберг пришлет сотни досье на ненужных мне людей! К тому же, Наннерль - прозвище скорее, а не имя. Кто ее знает, как ее на самом деле зовут. И что я скажу Францу? Да ничего. Я захлопнул ноутбук и подошел к зеркалу. Мне нужно что-то поменять... Или самому поменяться. В последнее время я сам не свой, я как будто... Не я вовсе. Я слишком... даже не знаю, какой. Плохой? Злой? Грубый? Глупый? Не плохой, а строгий. Не злой, а серьезный. Не грубый, а требовательный. И уж точно не глупый. Я просто не отвлекаюсь на детали, не заслуживающие внимания. И все же, что-то было не так. Чего-то мне не хватало, как будто из механизма убрали важную, нужную часть, и теперь все тихо и медленно умирало... Я заглянул в свои глаза, почти черные из-за расширившихся зрачков. Я как вампир. Я будто питаюсь этими вспышками софитов, а если говорить в переносном смысле - именно известность меня кормит и дает всю эту ненужную роскошь, шик. Каждая монетка течет ко мне с руки моего фаната, без которого я никто. У меня ничего нет, ведь на самом деле у меня есть только музыка и Амадей, который даже не подозревает о том, что я его люблю. Или я просто влюбился? А может, просто увлечен? Какая мерзость. Я не хочу даже мысли себе допускать об этом. Я не только любил его, но и хотел любить. Одна только мысль о том, что золотой мальчишка может прижаться к моей груди и счастливо вздохнуть, заставляла меня дышать полной грудью, а душу - сжиматься в комок и снова разворачиваться, превращаясь в крылья у меня за спиной. Я нервно засмеялся и оттолкнулся рукой от зеркала, пошатываясь. Снова зазвонил телефон. Я бросил на него мрачный взгляд и протянул руку за ним. - Алло? - А, Антонио? Это ты? Здорово, - на противоположной стороне прозвучал звонкий голос Амадея. Я споткнулся от неожиданности и поперхнулся. - Эй! Антонио! - голос Амадея был неожиданно каким-то серьезным. - Да-да? Извини, я просто не ожидал, что ты, правда, позвонишь... - Да? Ну вот видишь, позвонил. Слушай, у меня завтра выходной, может, встретимся, или ты занят? Есть о чем поговорить, Антонио. - Что-что? Извини, меня тут окликнули, - я соврал, потому что я просто отрубился, слушая его голос. И прослушал все, что он говорил. Амадей повторил, и я не поверил своим ушам. Встретиться? Здорово! - Нет-нет, я не занят, - снова соврал я. Завтрашний день был забит под завязку, но можно ведь сказать, что я болен, разве нет? Амадей того стоит. - Уверен? Тогда где встретимся? - Да где хочешь. Можешь в гости зайти, - дружелюбно предложил я. - Я не знаю, где ты живешь, - напомнил Ами, и я издал нервный смешок. - Я тоже. Но я могу прислать за тобой машину, если ты скажешь свой адрес. Мне просто лень искать, где ты живешь, - в который раз соврал я. Просто, наверное, Амадею будет неловко меня у себя принимать. Казалось, у него домишко не для гостей... - Прислать машину? Ну, это уж слишком. Зачем на такси тратиться, я и сам могу дойти. Такси? А, ну да, действительно. - На метро? У меня дом далеко от станции метро. - Можем прогуляться, что за вопрос. - Завтра опять гроза по прогнозу... - на этот раз я сказал правду. Завтра действительно передавали штром. Погода все портится и портится... В перерывах между ливнями только редкое прояснение. А ведь жара была, начало лета! - Ну если дождь, то.. - Да приезжай. Доедь до станции Château de Vinsennes и там тебя машина довезет до меня. Просто по проспекту Миним долго шагать, знаешь ли, - я улыбнулся. Вот так неожиданность! Амадей посетит мою скромную резиденцию... - Да в каком захолустье ты живешь? Вот уж не думал, что ты чуть ли не за чертой Парижа. Но впрочем, поступай, как тебе хочется. - Когда? - Завтра в три часа. Мне ещё нужно кое-куда зайти. - Без проблем. То есть, в половину третьего ты будешь на конечной станции? - Да-да. А как я отличу машину? - Да тебя встретят. - Знакомый? - Шофер, придурок, - снова засмеялся я. - Шофер? Ну... - озадаченно пробормотал Амадей. - До завтра, Амадей. - До завтра... Я нажал на красную кнопку и, не сдержав чувств и радости, принялся носиться по комнате, как ребенок, подвывая от счастья, сбивая предметы мебели и прижимая к груди руки. Сердце, кажется, разрывало от воздуха и счастья, а где-то внутри было, наверное, что-то очень легкое, потому что я бегал, почти не касаясь пола. - Синьор? С вами все в порядке? - голос Стивена заставил меня очнуться, и я смутился, поняв, как глупо я только что выглядел. - В следующий раз стучись, Стивен, - буркнул я, присаживаясь на краешек дивана и стесненно взъерошивая свои волосы. - Ты зачем? - Звонок от журнала. Они отменяют завтрашнее интервью, синьор. - Замечательно. Это очень хорошая новость, - оживился я, - Стивен, завтра у нас будет гость. Возможно, не один, так что все как обычно, хорошо? - Так точно, синьор. *** - Так точно! - бодро отрапортовал я Наннерль, козырнув. - Вольфганг, и надень что-нибудь приличное. А то вечно ты в своей кожаной куртке. - Но у меня нет ничего, кроме нее. - Возьми толстовку. - А там дождь! - Зонт возьмешь большой. - Ох, ну хорошо. Ну мне просто поговорить надо, я не на свидание собираюсь! - Это не значит, что ты должен выглядеть, как свинья. - По-твоему, куртка - это как свинья? - возмутился я, завязывая шнурки на кроссовках. - По-моему, ты просто зануда. - Уж чья бы корова мычала! - Надевай толстовку и бери зонт. - Ну, Наннерль! Я буду выглядеть как цыпленок! - Ну подумаешь, желтая толстовка! У тебя вот фенька на руке одна вообще розовая, и ничего! - Фенька - сиреневая, и она маленькая, а толстовка большая! Ее за версту видно! - Да ладно тебе. Придешь - снимешь! - О Боже... ну ладно... Давай сюда свою кофту. Ненни сняла с вешалки отвратительно желтую толстовку с капюшоном и молча дала ее мне. Я так же молча надел ее на себя. - И капюшон, - сестра нашарила капюшон и одела его на мою голову. Я застонал. - Зачем?! Ведь у меня будет зонт! - А продует? - Да какого?.. - возмутился я, но мне уже вручили большой зонт-тросточку, ярко-синего цвета, и я почувствовал себя персонажем комикса. Убейте меня, кто-нибудь... - Ты мне за это отплатишь, Наннерль, - рыкнул я и отряхнул джинсы. - Я пошел... - А, забыла спросить, Вольфганг... - дверь хлопнула, и что именно хотела спросить Наннерль, я так и не понял. На улице был ЛИВЕНЬ. Вода с такой яростью избивала асфальт и здания, как будто имела свои какие-то личные разборки и обиды с городом. Но солнце пробивалось сквозь тучи где-то с краю, и по влажному зеркалу асфальта скользили его рыжие лучи. Я усмехнулся этому мокрому сиянию и шагнул в сторону шумного и ещё более суетного от дождя проспекта. Как-то легко дышалось во время ливня! Я шел прямо по лужам - у кроссовок высокая подошва, не промокнут, а зонт с этой своей синевой придавал ощущение, что у меня маленький кусочек чистого яркого неба над головой. Все-таки, как же поговорить с Антонио? В конце концов, ничего такого он не сделал! Но с другой стороны, зачем скрываться? Я думаю, ему нет особой разницы, узнаю я или нет, кто он там. Или он думает, что я могу растрепать номер его мобильного всем, кому не лень? Да бросьте, господин Сальери. Я не болтун. Но с другой стороны, он же не знает, какой я. И у него есть причина не давать мне своего имени, а просто - Антонио. Ну а раз уж я узнал, то наверное, лучше сказать? И лично. И поговорить. И чем не повод встретиться ещё раз? Нет, конечно, не потому, что Сальери - звезда, а просто потому, что мне не хотелось прерывать знакомство. В конце концов, мы оба музыканты, мы можем вращаться вокруг одних тем... Я спустился в метро и привычно заткнул уши наушниками. И вдруг остановился. А может, у меня есть некоторые его песни? Я мог бы послушать, пока еду. У меня там много музыки, то, что я услышал по радио, и мне понравилось, а потом скачал, и все. Я помню певцов по голосу, и если мне назовут имя одного певца, я уверенно назову все другие песни этого исполнителя. Но в лицо я не знал практически никого... И что же получается? Я пролистал свой плейлист и поставил в поиске «Сальери». Как ни странно, песен было всего три. Из которых одна - инструментал. Ну, послушаем вот это, «Thunder»... Настороженная барабанная дробь, глухо и редко прозвучавшая в моих наушниках, показалась мне знакомой - я наверняка это уже слушал когда-то, но у меня столько песен, что возможно, в последний раз я слышал это пару месяцев назад. Быстрый разряд звука гитарной струны и тихий голос, чуть хрипловатый, и чем-то знакомый, зазвучал. Ноты были гармоничными, хотя и немножко примитивными, но сама мелодия просто цепляла и западала в душу. Это хорошо, когда сейчас люди так поют... Я шагнул в вагон и сел на свободное место. До пересадки есть ещё пара станций. *** Я сидел у окна, волнуясь. Хотя с моей стороны странно проявлять такое волнение по отношению к человеку, с которым я был всего пару часов и несколько дней назад, но возникало мутное ощущение, будто с этим парнем я знаком с самого начала жизни. Стоило за окном блеснуть какой-нибудь машине, и я тут же подскакивал, хотя точно помнил, что отослал за Амадеем джип черного цвета, а эту машину проблематично спутать с каким-нибудь алым кабриолетом. Я снова плюхнулся на стул, устало вздохнув. Солнце прошпиливало своими лучами пелену дождя, и передо мной была прямо целая радуга. Синие, темно-свинцовые тучи, желтая дорога, красные и зеленые листья кленов у меня в саду, рыжие лучи солнца и фиолетовая дымка горизонта. Хоть рисуй. Красота! Я взглянул ещё раз на такую далекую дорогу, и в который раз пожалел, что дом находится не вблизи дороги. Хотя строить особняк близ проезда - глупости, так никто не делает... Наконец, там, у ворот, мелькнуло черное пятно, и я увидел джип, заворачивающий на дорожку гравия. Амадей!!! Я ринулся вниз сломя голову, выбежал под дождь из дома к машине, и только в голове мелькнула какая-то медленная мысль о том, что я забыл зонтик. Передо мной мелькнули ошарашенные и немного испуганные глаза Амадея, и я почувствовал, что утыкаюсь во что-то мягкое. - Антонио, я очень счастлив, что ты так рад меня видеть, но, правда, ты можешь встать с меня, - раздался немного насмешливый голос Ами, и я понял, что я поскользнулся, упал на него, и запихнул в машину обратно, придавив его своим телом к сидению, хотя он только что выбрался. В вытянутой руке он уже держал раскрытый зонт, и он упирался в косяк двери, закрывая нас от дождя. Я смутился. - Извини, извини, я просто поскользнулся... Извини, - сбивчиво пробормотал я, поднимаясь с него. Почему ощущение его тела, отделенного от меня только какой-то дурацкой тонкой тканью, ничего не значащей, так меня взволновало? - Да ничего. А ты почему без зонта выбежал? Вот уж и промок довольно, - заметил Амадей, выталкивая меня из машины и стараясь удержать зонт. - Давай сюда. Торопился встретить гостя дорогого, - я улыбнулся и отобрал у него ярко-синий зонт, держа его над выходом, пока Ами выбирался. - Это я-то дорогой? - усмехнулся Ами, захлопывая дверь джипа. - А что тебя удивляет? - Да нет, ничего... - Да я просто зонтик забыл... - Я так и понял. Я посмотрел на него. - Что это на тебе? - Толстовка. - Ты похож на цыпленка. Мило! - Ох, Антонио, я тебя умоляю, ЗАТКНИСЬ. - Нет, это правда мило. Не сердись. В твоем возрасте такое ещё можно носить. Всем пофиг. А вот мне уже по статусу не положено, - я ухмыльнулся и открыл дверь. - Заходи... - -О! Ты здесь живешь? - Как-то ты медленно реагируешь... Проходи давай... - Бляха муха... - Так значит, парк тебя не впечатлил? - Да я даже и не думал!.. - Полезно иногда, - я снова улыбнулся и почувствовал себя неловко. Возможно, это было тоже не лучшее решение - приводить мальчика в большой дом? Хотя... Какая разница... Я надеюсь, что рано или поздно он будет жить со мной. А если нет - то можно сразу забивать на все. Хотя первый вариант мне импонировал больше. - Проходи в кабинет... Сейчас Стивен чаю принесет... - я как-то глупо чувствовал себя. Мужчина двадцати третьего года с юношей практически одни в большом доме, и к тому же первый влюблен во второго - и они оба идут пить чаек и разговаривать о насущном. Ей-богу, глупо. - Стивен? - Ну дворецкий. Стивен. - Я и не знал, что ты... - Амадей смущенно потупился и почесал нос. - Богат? - подсказал я. - Есть такое. Разве это так важно? - Для кого-то - да... - рассеянно произнес Амадей, шагая рядом со мной. - Вон та дверь, - сказал я, - я сейчас узнаю, где Стивен. И вернусь. Подождешь меня? - Да, конечно... *** Ощущение, что происходит нечто странное, появилось у меня уже на выходе из метро. Ко мне подошел какой-то высокий мужчина и коротко осведомился: - Амадей? Я кивнул. - Я за вами. - То есть? - Вам не сказали, что за вами приедет машина? - Сказали... - Тогда пойдемте, не дело стоять под дождем. - Вообще-то у меня зонтик... Высокий шофер подвел меня к, наверное, самой огромной машине на улице. В машинах я не разбирался, но эта была явно очень дорогая. Она прямо кричала о тех бешеных бабках, которые за нее были отданы. Черный, сияющий под дождем джип. Я опешил и подумал, что меня сейчас проведут мимо к какой-нибудь старенькой легковушке, но шофер нимало не растерялся и открыл дверь. Я осторожно залез внутрь, и странное дело - эта махина изнутри казалась ещё огромнее, чем снаружи. И я, о Боже, в ней сейчас поеду, а туда ли меня везут, и может, меня вообще таким изысканным образом похитили, а я, как дурак, ничего не ведаю и даже не трепыхаюсь?!.. Поток моих панических мыслей прервал голос шофера, заводившего машину. - Месье?.. - Амадей, можно по имени, - стушевался я. Мне только семнадцать, не обязательно же прямо так сразу и по фамилии... Мотор глухо зашумел подо мной, и я ощутил дрожь, пробежавшую по мне от движения машины. - Хорошо, Амадей. Ваш зонтик... Я только что понял, что зонт странным образом перекочевал из моих рук в руки высокого дядечки, а я этого даже не заметил - наверное, он забрал его, когда я садился в машину. Теперь он голубел на заднем сидении. Я поспешно пристегнулся. - Не забудьте его, месье. - Да-да, конечно... Всю дорогу мы проделали в молчании - дядечка явно не был настроен поговорить, а я не решался задать ни одного вопроса, хотя было довольно боязно и странно отчего-то. Здания кончались, и начинались широкие просторы, изредка перемежаемые просеками, участками, или речками. Я любовался пейзажами мокрых от дождя лугов, просвечивающими сквозь капли на стекле машины. Сияющий горизонт особенно четко очерчивал кружевную полосу черного леса вдали, и я подумал, что если Антонио Сальери живет в таком сказочном месте, то ему очень повезло. Красиво тут... А осенью, наверное, и зимой... Вскоре машина замедлила ход, и шорох асфальта под колесами стих, после чего сменился хрустом гравия. Я внимательно смотрел за окно. Ворота... А за ними - сад. И дом. И все такое... впечатляющее... Вокруг дома - аккуратно подстриженные кустарники, возле аллеи, ведущей ко входу, стройными рядами шли пурпурные клены, а вдалеке смешанной волной росли барбарис и жасмин. Я только приоткрыл дверь и вспомнил, что дождь ещё идет. Но стоило мне раскрыть зонтик и попытаться выйти, как что-то черное с полубезумными глазами впихнуло меня обратно в машину, заткнув дверь раскрытым зонтом, и распласталось на мне. Сальери! О Боже. - Антонио, я очень счастлив, что ты так рад меня видеть, но, правда, ты можешь встать с меня, - заметил я, пытаясь либо выползти из-под его довольно тяжелого тела, либо выпихнуть его из машины. Итальянец смутился, поправил сбившуюся челку и начал рассыпаться в извинениях. Сальери... Как комично он выглядит... А ведь не так давно он был совсем другим. Серьезным, несколько печальным, одиноким даже... Немного резким, возможно, даже грубым, но это ребенок славы - разве они не наслаждаются своей вседозволенностью всегда и везде? Он так привык... Почему же сейчас он рассеян и как-то особенно тоскливо смотрит на небо? Другие странности уже начались на подходе к дому. До меня начало доходить, что это его дом. Вот это огромное жилище - его до последнего квадратного метра. Это что, музыканты зарабатывают так охрененно? Нет, меня не особенно трогало само наличие предметов роскоши, просто удивляло, что владелец - мужчина старше меня всего на пять-шесть лет. Как? - Как? - задал я себе вопрос вслух, рассеянно созерцая его книжный шкаф в кабинете. Что ещё было удивительным - само по себе чувствовалось, что Сальери не нувориш, поэтому внезапная карьера как источник такого изобилия - не вариант... Хотите сказать, богатые родственники? Я взъерошил волосы и задумался. Может быть. У Сальери хорошее чувство вкуса... Меня всегда бесило, как на плакатах люди обвешивали себя блестящими и сверкающими одеждами, цепочками, очками, даже на губы, зубы и ногти накладывали целый небоскреб страз. А Сальери был другой... Тоже вычурность, и его этот сценический макияж... Но никакого блеска. И дом тоже... Строгая мебель черного дерева, никакого мрамора с позолотой. Красиво, но не королевские палаты. Я провел пальцем по старенькому корешку книги. Сразу видно, что их читали, эти книги, разворачивали много раз, и они уже порядком потрепались - одни больше, другие меньше. Но ни одна книга не выглядела развалюхой. А вот... Я достал одну книгу, оклеенную новой бумагой. Это оказался Жюль Верн - книга была настолько зачитанной, что ее пришлось заключить в новую обложку. На еще одной полке стояли другие книги - новые. Были переиздания старого доброго Дойля, а были и совсем новые авторы. Надо же. Конечно, все это не говорит о том, что Сальери все это читает, и что он вообще любит читать. Возможно, это чужие книги. Хотя нет, бред, это же его кабинет, разве не так? Или это только так называется, а на самом деле он тут гостей встречает? Или подсыпает им в чашку снотворного, а потом зверски убивает и продает по частям! Я прогнал жуткую, но нелепую, мысль и помотал головой. Что за бред. В конце концов, я сказал Наннерль, что поехал сюда. Да о чем я думаю вообще! Мне уж тогда вообще не следовало приезжать! Я подошел к столу. Идеально чисто. Подставка для ручек, стопка чистой бумаги, нож для писем и серый плоский ноутбук с краешку. А ящики. Запертые... Да и в любом случае - это неприлично, смотреть, где тут что. Я же не хозяин и не шпион. Я подошел к окну - за ним лежал сад с другой стороны. Лужайка, дорожки, посыпанные гравием, аккуратные клумбы и подстриженные шариком кусты... И огромный дуб. Он был метрах в ста от дома, и рядом с ним примостилась маленькая юная яблонька. Хорошее соседство, если только молодые дубки не задавят юное деревце. А так - остается только надеяться, что яблоне достаточно цвета. А у дуба корни уже наверняка далеко ниже фундамента дома... Я приоткрыл форточку - мне показалось чуть душно, - и тут же в комнату проник легкий шум уже прекращающегося дождя и свежий запах леса и травы. Хорошо тут жить. Дверь открылась, и со сдавленными ругательствами внутрь протиснулся Сальери, таща на подносе чайник и чашки, причем на подносе явно не хватало места ещё и для сахарницы, блюдечек, и вазочки с мармеладом. Казалось, сердитый итальянец сейчас опрокинет всю эту дрожащую груду посуды вкупе с горячим чайником. Я поспешил на помощь и подхватил на одну руку поднос, одним краем уперев его в локтевой сгиб, а другой - зажав пальцами. На второй руке разместились блюдца и чашки, все ещё мелко подрагивающие, а пальцами я крепко схватил чайник. - О... О, спасибо, - облегченно вздохнул Сальери. - Я не представляю, как это можно носить все вместе. Как ты это делаешь? - Год работы официантом - и ты не научишься только избегать подножек клиентов с полным подносом, - выдохнул я и быстро поставил все на стол. - Для начала, ты мог бы поставить чашку в чашку, и все на сложенные блюдца. А так ты расставил все нерационально. А сахарницу можно было вполне разместить в углу, рядом с чайником, вместо того, чтобы запихнуть ее между вазочкой и блюдцами. Ты мне скажи - это вот что? - Ну как что? Я же сказал, что чай! А Стивен сегодня не пришел, - недовольно отозвался Антонио, - у него какие-то проблемы дома. Я видел, что итальянец явно сердит, и успокаивающе отозвался: - Ладно тебе, несчастный, у всех в жизни бывают авралы. Не сердись на него. Всякое случиться может! Разве нет? - Ну, возможно, ты и прав... - растерянно отозвался Сальери и сел у стола. Я тоже опустился на стул, поближе к окну. - Так что ты... С чего вдруг ты решил нанести визит? - Ну, про визит - это твоя идея, а вот встретиться я действительно хотел... - я замялся и неожиданно выдал: - Я всю дорогу твои песни слушал... Сальери опешил, а я как-то смущенно и виновато потупился, уставившись на ножку стола. Послышался смех Антонио. - Так вот в чем дело? Ну, догадался, а что такого-то? - Ну, ты мне дал такую карточку, на ней указано только твое имя... Значит, наверное, у тебя были причины скрываться, разве нет? Ну и я подумал, что лучше тебя предупредить, что я теперь знаю, кто ты. - Мог бы и по телефону. - Не, я хотел лично сказать... - Да ладно. В любом случае, я рад, что ты приехал. Как у тебя дела? - Дела... Да так, ничего. Живем потихоньку. Знаешь, - я вдруг вспомнил, - мне кто-то огромный букет цветов прислал под дверь! Вот такущая здоровенная корзинина... - я показал размер «корзинины» и всплеснул руками, - ты представляешь? Мы с Ненни голову ломаем - кто бы мог прислать? - Какая-нибудь богатенькая и влюбленная девочка, - ответил итальянец, и я отметил в его лице какую-то перемену. Ему цветов, что ли, не хватает? - Думаешь? Наннерль говорит, что, судя по цветам, букет прислал мужчина... Влюбленный! Ох, ну представляешь... Я влип, мне кажется! - Да ладно, с кем не бывает разных странностей, - ответил Сальери и налил чаю в чашки. - Держи. Не замерз там? - Да нет, я же на машине доехал, спасибо, кстати... А сам ты как? - Ммм... - неопределенно промычал итальянец, отхлебнув из своей чашки. - Да не волнуйся ты, - я потрепал его по коленке и тоже отпил горячего чая. - Уфф... Ничего я никому не расскажу. Мы же друзья, по сути. И не важно мне, насколько ты большая шишка, у всех же проблемы есть! - Ну... Дело даже не в том, что ты... Да нет, все на самом деле просто так запутано, что я не могу объяснить. - Ну, тогда начни с самого начала. Впрочем, если это личного плана, то можешь оставить при себе, ну, ты знаешь, девушки и все такое... - немного смущенно закончил я, понизив голос. - Да нет, с девушками у меня как раз все нормально! - внезапно рассмеялся Сальери, - нет, музыка... Я, знаешь... Я думаю, я хорошо играю... пою... - Разумеется, - кивнул я, - замечательно. - Даже так? О, сударь, вы мне льстите, - усмехнулся Сальери и продолжил, - нет, просто... Я был уверен, что я буду на вершине ещё очень долго. Ты знаешь, я ведь сирота - без мамы и без папы. Ничего не говори... - остановил он меня, протянув руку, - дело в том, что я всегда знал, кем я стану, и нет ничего, что заставило бы меня засомневаться или отклониться от цели. И, как видишь, я своего добился. Я очень тщеславен, знаешь? Трудно, конечно, было... Но я думаю, что результат пропорционален затраченным усилиям. - На что ты намекаешь? - спросил я, заерзав. Мне почему-то стало немного неуютно. - Я недавно был на бульваре... Гулял. В центре города бульвар, знаешь? - Ну, допустим. - Впрочем, это не так важно. Важно, что я там увидел. - И что ты там увидел? - спросил я, внутренне холодея. Я, кажется, уже знал, что, и мне казалось, что это хорошим не закончится. - Я увидел толпу. - Отчего же она там собралась? - Сейчас я тебе расскажу... О да... Там был мальчишка. И он играл. - Неужели целая толпа собралась послушать игру какого-то мальчишки? - спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. И молил небеса об одном - чтобы Сальери не знал, что это был я. - Да, вот собралась! Можешь себе представить? - с негодованием пожаловался он, и я легонько вздохнул. Кажется, не знает. Просто огорчается и дает мне понять, что расстроен. Мне казалось, что если он узнает, что это был я - он убьет меня немедленно. На месте, голыми руками. - Это же толпа, Антонио, - успокаивающе произнес я, - сегодня она аплодирует, а завтра тебя забыла. Но ты вложил в свое творчество всю жизнь - ты не уйдешь с пьедестала. А мальчик - ну что с него, сегодня помнят, завтра забыли. - Может быть. Но... Понимаешь, Ами... - Антонио вдруг начал странно покачивать чашку чая, будто вместо нее у него в руках был стакан виски или ещё чего, - понимаешь, я... Я, конечно, умею сочинять музыку, умею писать стихи, умею создавать мелодию, и я, правда, вкладываю душу в это дело, потому что я люблю петь. Но у этого мальчика было все, что меня превосходит. У него все - песня. У него жизнь - песня. Он сам - как песня, и это его делает особенным. Публика может не понимать, почему он хорош и просто следовать за ним, потому что «что-то в его музыке цепляет», но я... Я понимаю, что он делает. Он возвысился надо мной. Я восхищен... Но как может такой малыш, как он, просто взять и схватить всех за сердце звучанием струны своей гитары? Это несправедливо... - Возможно... Но, ты не думал, может, он делает это просто из интереса, из влечения к искусству? - я поднял брови и потянулся за мармеладкой. Антонио задумался, обдумывая ответ. Я заметил, что когда он думает, он так же, как и я, накручивает прядь волос на палец, а ещё косится вверх и в сторону. Странно... Как будто он выискивает путь, чтобы уйти. Или нет, даже, чтобы улететь… - Я думал. Ты понимаешь, Ами, у меня его мелодия до последней ноты в голове засела, я не могу ее забыть - нет! Так просто такие вещи не происходят. Это нужно из себя выжать... А он это делает запросто. - Просто это само собой происходит... Ты не можешь быть уверен, оставят ли его слушатели завтра. Публика может не всегда понимать, какая музыка хорошая. Даже если ты знаешь, что его музыка хороша, то не факт, что все остальные это поймут... - растерянно сказал я, допивая чай. Мне было очень странно разговаривать с Антонио о моей же музыке. С одной стороны, мне было его жалко. Вот к чему приводит подобная самодеятельность, Вольфганг! Но... Он лестно отозвался обо мне. А Сальери - это не какой-нибудь там музыкантишка, как я. Это признанный мастер. Но его эта... зависть не дает мне спокойно жить. Мы могли бы творить вместе... Вместе совершенствовать искусство. Но это невозможно. Почему же я тебе не завидую, Антонио? Почему я не зарюсь на пышность, богатство, славу, которыми ты обладаешь? Почему? Странно было и стараться не допустить, чтобы он узнал, кто играл там, на бульваре. И тем не менее, объяснять, что такое есть моя музыка. Это приводило меня в смятение, и одновременно появлялось чувство бессилия. И стыда. Ведь если Антонио узнает - то я буду как будто лжецом, который проник к нему в доверие. А если нет... Я ведь действительно стану лжецом. Я буду знать все, что он обо мне думает. А если я найду продюсера, и если стану всерьез, как говорит Наннерль, заниматься музыкой, то мы станем... Соперниками. Антонио, прошу тебя, опомнись. Прекрати завидовать... Ведь мы можем быть заодно. Мой безмолвный призыв не оказал никакого воздействия. Я осторожно начал: - Если ты так уверен, что этого мальчика скоро можно увидеть на сцене... - Вот именно. - Ты мог бы взять его под свое крылышко. Тогда... - я понизил голос, - каждый бы сказал, что этот новенький, юный певец вышел из твоих рук. Что это твоя заслуга перед всем миром. Антонио замер. Казалось, я слышал, как он думает. - Амадей... - медленно сказал итальянец, устремив свой взгляд куда-то за окно, - это... хорошая мысль... Но я не справлюсь... Мне нужно что-то, что привязывало бы мальчика ко мне. Он мне не друг, не брат, и никто вообще. Я не знаю, как я его не убил тогда, на бульваре... Понимаешь, насколько я сошел с ума? - с горечью закончил он. Я молчал. - Вот, значит, какова твоя проблема. Ну, что же, я не могу ничего посоветовать, кроме как подождать развития событий, - тихо протянул я. - Ну вот... Это единственное, что меня тревожит, - бросил Антонио, почему-то стрельнув взглядом на меня. - Ещё чаю? - Спасибо... Пожалуйста, - я протянул ему чашку, и он снова наполнил ее. - Смотри, он более крепкий. Может, сахар? - Да нет, спасибо. Я уж обхожусь без изысков, - я улыбнулся и отпил. Мда! Ну и переделка. Влип, ничего не скажешь! Если бы я тоже был богатым и знаменитым, только не музыкантом, а скажем, актером, я бы даже не стал конкурировать с Антонио. Но как быть, если вся семья нуждается в деньгах? Чем играть на бульваре, лучше найти продюсера. Я принял ещё одну чашку и подул - все ещё горячо... - А как у тебя с девушками? - вдруг спросил Антонио. - Я помню, тебе нравилась одна из тех двух, которые были тогда в ресторане... Станси, да? - Ах, Станси... Ну... Да, она вообще-то мне нравится, - сказал я и добавил, - но вообще-то мы с ней не встречались с того раза. - Вот как... Кажется, ты ей тоже нравишься. Думаешь? - Она на тебя так смотрела, как будто живьем съесть хотела, - улыбнулся итальянец. Может, он считал, что меня это обрадует, но почему-то меня передернуло, и я кисло ответил: - Ну, спасибо, друг, ободрил... - Да не дрейфь... Все образуется... - вдруг тихо сказал Антонио и уставился куда-то вдаль, за мою спину - в окно. - Что там? - Да я смотрю на свою яблоню... В прошлом году у нее стали рано увядать листья, боюсь, как бы она не загнулась, - ответил он. - Ты посадил это дерево? - я чуть улыбнулся. Странно, однако, мне это показалось невероятно милым. - Да... Все мы где-то сажаем деревья. - То есть... - Вот этот дуб... Он посажен ещё две сотни лет назад, как минимум. Я точно не помню... Но дубы растут медленно. Этот - в самом расцвете сил. А моя яблоня успеет засохнуть, пока он будет стареть. - Почему же ты выбрал яблоню? - Потому что мне она нравится. И она красиво цветет весной. Зато... Когда-нибудь это поместье опустеет, а деревья останутся. Рано или поздно снова везде будут одни деревья... - немного грустно сказал Сальери. - А где другие деревья? То есть, наверное, твой отец, дед, прадед сажали, но это единственные деревья, которые я здесь увидел. - Ну, отец посадил его в Италии. Дед вообще не растил деревца, он считал, что это ерунда... - Хочешь сказать, что это не единственный твой дом? - Нет... - Понятно, - немного ошарашено произнес я. Это смущает... - Если ты думаешь, что я просто заказал саженец, а потом оставил его на попечение садовников, то ты ошибаешься, - неожиданно резко сказал Антонио, подойдя к окну. Я отшатнулся, - Я его сам сажал, от семечка, сначала в горшке, а потом туда пересаживал... Я сам за ним слежу, - закончил он и свысока чуть надменно на меня посмотрел. Я опешил и легко толкнул его в грудь. - Ты чего меня так пугаешь? Я и не думал ничего подобного! - О... Извини... Я... Нет, извини, извини, - пробормотал парень и снова опустился на стул, как-то смущенно глядя в пол. - Просто... Многие думают, что я, такой весь из себя богач, ничего своими руками делать не умею... - Антонио, я же только с тобой познакомился. Так получилось! Я совсем-совсем тебя не знаю. Не успел составить свое мнение... Так что расслабься. Я пока ничего определенного о тебе не думаю. И не дуйся, - прибавил я, касаясь рукой его щеки. Наверное, последнее было лишнее, судя по тому, как он вздрогнул, но я не смог сдержаться. Странно... - Да? Я постараюсь быть таким, какой я есть, - чуть криво усмехнулся он. - Ну вот и замечательно. Слушай... - я замялся. - Как ты думаешь, твои потомки... Будут соблюдать эту традицию? - Сажать деревья? Мои точно нет. - Почему? - У меня их не будет. - О... Прости, - я смутился. Кто бы мог подумать, что у него такая проблема? Мда... Как говорится, богатые и знаменитые - не всегда счастливые! Вот так-то... - О, нет! - тут же сказал Антонио, замахав руками, - ты не то подумал! Я... Мне... Мне просто... не нравятся девушки, - сказал он, уставившись в свою чашку. О-па. Внезапненько. - Я никому не скажу, - быстро сказал я. - И... И если ты думаешь, что я сейчас сорвусь с места и попытаюсь убежать, ты тоже ошибаешься! - О, тебя это не смущает? Замечательно. А то некоторые, когда узнают, сразу думают, что я на них наброшусь, - обиженно буркнул Сальери и я рассмеялся. - Ну, у тебя и лицо было, Антонио! - Какое? - Обиженный кот! - Ничего подобного. - Да ладно! Не смущайся, я никому не скажу! - снова пообещал я и допил остывший чай. Сальери заерзал на стуле. - Да я вообще-то и не волнуюсь... Слухи всякие ходят... - Я догадываюсь. Особенно вокруг такой замечательной во всех смыслах персоны. - О, как мило с твоей стороны. - Да ладно. - Ты чем сейчас занят? - Через день в ресторане играю. - Ах да, ты же играешь... О! У меня есть кое-что, что тебе показать. Послушаешь? - Ну... я... Я не... - я смутился. Послушать? - Не волнуйся. Просто послушаешь, она новенькая, ещё никто не слышал... Он схватил меня за руку и, посмеиваясь, потащил куда-то... *** - Я могу писать тебе сообщения? На телефон. - Даже не знаю, - задумчиво ответил я, пожимая ему руку, - дело даже не в занятости... Просто денег не хватает… - А! Забей, - отмахнулся Антонио, - мне не сложно кидать тебе. - Ну... нет, слушай, не надо, это правда лишнее. Я просто буду время от времени выделять себе сумму на телефон. - О! Это ты просто меня не знаешь! Я люблю поговорить по смскам... - Надо же. Странный ты какой-то... - Да ладно. Не отказывайся. - На твой страх и риск! - Да я просто хочу быть с тобой на связи. - Ладно, дело твое, - я пожал плечами. Мне казалось, он бы не желал возле себя друзей вроде меня. Я, конечно, не чокнутый фанат, но разве мы похожи? Он богат и известен, а я бедный музыкант из ресторана. И похоже, это максимум, что мне светит, поэтому вряд ли мы с Антонио будем большими друзьями - сначала пару недель пообщаемся, а потом сообщения и встречи будут все реже, все короче, и наконец, мы будем разве что на Новый Год слать поздравления, а потом и вовсе сотрем друг друга из телефонов. Я дал ему номер, и мы распрощались. Снова машина, снова пейзажи, сменяющие друг друга за окном, но почему все это так посерело, потускнело? Может, мне просто не понравилась мысль о том, что мы с Антонио вряд ли будем друзьями? Но ведь никто не знает, как повернется жизнь. Мне он почему-то нравился, хотя и был таким странным. Но, в конце концов, он же артист. Гений. Он не может быть не странным. Все творческие люди странные. Даже не странный он, а немного... эксцентричный. Да, более удачное слово. Я вспомнил, как он мне играл. Я не сделал попыток сесть за фортепиано, но сам Антонио играл великолепно. Исполнение мелодий было виртуозным, хотя сама песня была немного перегруженной и одновременно незамысловатой. Как много точек, рябящих перед глазами... А все эти точки можно было бы слить в один узор, если бы он не ставил их по отдельности, точно высчитывая координаты каждой, а просто бы вел плавной рукой гибкую линию... Это было бы красиво. Антонио странно сидел за инструментом - вместо того, чтобы разместиться на краешке стула, он наоборот, задвинулся назад, как будто боялся упасть. А ведь если сидеть на краю, то легче жать на педали, по крайней мере, мне так говорила сестра. Но лицо его было одухотворено, когда он играл. Он прикрывал глаза, чуть посмеивался, хмурился, сжимал и растягивал губы, дергал бровью и снова ухмылялся, как будто прямо на клавиатуре рояля ловил за руку свою ускользающую музу. Его мелодии были немного печальными даже в мажорных тонах, и немного чересчур строгие, но в этом и выражалась некоторая его индивидуальность. Мне нравилось, как он играл, но... Я бы сыграл ещё лучше. Честное слово. Я запомнил всю его композицию от начала и до конца, чтобы переиграть, сделать ее ещё лучше, потому что теперь, когда эта музыка крутилась у меня в голове, я не мог просто выбросить ее, не изменив ни ноты. *** Я смотрел вслед черной машине, увозившей от меня Амадея. Шутка ли! С чего бы вдруг? Харизма, разбивающая девушкам и юношам сердца, на Амадее не работает! Я смущаюсь. Я краснею. Я несу всякую чушь. Я выкладываю ему все о себе. И не надо списывать это на нормальное поведение! Хватит усмехаться ему, Антонио. Ты ненормальный. Приведи себя в порядок, отвесь себе пощечину и хватит нести бред. Возможно, это действует пропасть между нами - пропасть между богатым и бедным, между популярностью и безвестностью, между гением и обычным человеком. Разве нет? Или я просто теряю разум, как восьмиклассница, влюбившаяся в кумира? В том ли дело, что Амадей для меня недосягаем? Пока недосягаем... Или насовсем... Я ненавижу тебя, мальчик, за то, что ты даже не даешь мне понять себя, чтобы я знал, как тебя... Влюбить, завоевать, затащить в свою постель, разбить сердце? Нужное подчеркнуть? Я даже не сомневаюсь, что в этой златовласке я нашел нечто притягивающее. Нечто завораживающее. Что-то, что мне нужно было, чтобы заполнить дыру в сердце, которая появилась с момента смерти матери, и которую не мог заполнить никто. Любовь? Странно... Никогда не был подвержен сентиментальной чепухе, а теперь стоял, отодвинув штору, и надеясь, что это была не последняя встреча... Я бы мог сказать, что это такое треплет мне нервы и грызет меня изнутри, если бы знал, правда. У меня никогда не было потребности в чьем-то внимании или в чьей-то заботе. Или даже в чьей-то благодарности. Единственное, что я немного ценил - поклонение. Поэтому я тот, кто я есть. И все равно сейчас все обесценилось - буквально в какие-то пару дней. Мне больше не нужна слава. Я сам хочу заботиться и получать благодарность от этой заботы. Одно представление об этом как-то особенно грело у меня изнутри. И как будто окружающий мир терял свою остроту и враждебность. И я сам терял свою остроту и враждебность. А потом - снова, как ёжик. Я люблю Амадея. Почему-то боюсь, что эта любовь от меня уйдет. Почему? Разве она делает меня счастливее? Разве она поднимает меня над остальными? Разве это приносит мне удовольствие? Или может, это дает мне какую-то власть или достаток? Нет. Ничего этого я не получаю. Более того, большинство из этого у меня уже есть, и как показала практика, по большинству бесполезно. Единственное, что я могу себе позволить - проявлять немного заботы. По отношению к Ами. Кидать деньги на телефон. Ха! Если бы мне только захотелось, я мог бы просто кардинально изменить его жизнь. Но зачем? Это могло бы означать, что я его просто покупаю. Пока у тебя есть деньги, Антонио, ты никогда не будешь знать, за что тебя любят твои друзья - за личные качества или за заманчиво толстый кошелек... Я так не хочу. Это было бы глупо. Амадей для меня темная лошадка. А я сам тоже хорош. По всем правилам жанра таким, как я, не полагается счастье. Я плохой герой. Злой парень. Я должен портить всем жизнь. А на самом деле мне этого вообще не хочется. Мне бы просто заткнуть эту свистящую дыру в груди. Мне кажется, она делает меня непривлекательным... не внешне - изнутри. *** - Ну, как съездил? - Наннерль отряхивала мой зонт на лестничной клетке, пока я, продрогший от мороси, пробиравшейся даже через одежду, скидывал влажное желтое недоразумение с себя. - Чтоб я ещё раз позволял тебе выбрать мне одежду, Ненни! Даже Антонио сказал, что я выгляжу как цыпленок! - недовольно бросил я, - он, конечно, хороший парень и все такое, но в такие моменты мне хочется съездить в глаз после подобных комплиментов... - Да ладно тебе. Я знаю, что ты не драчун, Вольфганг. Иди в душ! - Ты прямо мне жизнь спасаешь, - саркастично отозвался я уже из ванной комнаты. О Боже, горячая вода после холодной сырости, от которой дрожь пробирает... Я старательно растирал свое продрогшее насквозь тело. Брр... О Боже, как же там промозгло, а ведь лето уже давно на дворе! Где солнце, жара, поездки на речку и побережье?.. А, впрочем, я никогда не видел моря. Чего толку сожалеть о невозможном? Но уж солнышко можно было бы и включить! Всего полторы недели назад была отличная погодка! А что теперь? Ну хоть завтра, надеюсь, дождь устанет поливать Францию, и можно будет ходить в чем-нибудь не столь идиотском и чувствовать себя не так мерзко в сырой кофте. Особенно тяжко пришлось топать от метро до дома - я немного отогрелся, но стоило мне выйти на улицу, как ветер заморозил влажную одежду. Я думал, что скончаюсь от холода. Сквозь шум воды я услышал мобильник. Смс? наверняка Сальери пишет... Уже. Я порылся в вещах, лежащих на полу, и достал мобильник из кармана джинс. Точно, Антонио. «Ты, наверное, замерз, извини, следовало отвезти тебя до дома. В следующий раз скажи Марку твой адрес, и он довезет тебя. И кстати, я сохранил скрин с камер в моем особняке. Поставлю эту желтую кофту на заставку, очень мило и поднимает настроение...» Я зарычал и бессильно опустился на дно ванны, ожесточенно и яростно вдавливая кнопки. «Только попробуй, мерзавец! Я тебя задушу! А за предложение спасибо. На самом деле не так уж я и замерз» Набрав ответ, я облокотился на бортик и вздохнул. Ну что такое? Антонио, правда, не стоит... Вода лилась, пар белыми клубами поднимался вверх, все зеркальные поверхности посветлели и уже не блестели... Мне все ещё было холодно, как будто сырость, царящая на улице, пробралась внутрь меня самого. Что есть Антонио? Он странный и непонятный. Я до сих пор не могу разобраться в его характере. Такие, как он, играют плохих героев, но не простых плохих героев, а таких, у которых есть причина быть плохими. Не сказать, что сам Антонио плохой или злой, вовсе нет. Может, чуть привередливый, вредный, грубоватый, обидчивый и малость заносчивый ублюдок, но в целом хороший парень. Мне бы хотелось, чтобы его злой гений остался несыгранным. Я заткнул сток в ванной и подставил спину под горячие струи душа. Нужно ещё погреться... Сестра, наверное, приготовила горячий чай с лимоном и медом... Может, я много раз менял квартиру, ведь мы с сестрой потихоньку перебирались в центр, но везде она делала ностальгически домашнюю атмосферу. Как вторая мама... Конечно, я любил свою маму, но той, кто всегда была со мной, была Наннерль. Она единственная знала меня как облупленного... И я тоже ее хорошо знал. Все ее привычки, жесты, фразы, которыми она мне отвечала, ее мимика - были мне куда понятнее, чем непредсказуемая реакция мамы. Мама меня меньше понимает, нежели сестра, и может даже устроить скандал на пустом месте просто потому, что считает неприемлемым что-то в современном мире, что-то, несостыкующееся с ее привычками и старыми нормами поведения... Телефон снова пиликнул, и я полез за полотенцем, чтобы вытереть руки. «Ладно, только не серчай, маэстро! Лучше отогрейся, простудишься - тебя задушу я...» С чего вдруг такая забота? Ну ладно, это его дело... В конце концов, Антонио своеобразно одинок. Ни папы, ни мамы, ни брата или сестры, даже друзей мало. В этом плане я куда богаче нашего миллиардера. «Я в горячей воде, так что не беспокойся, отогреюсь =) Сейчас чай горячий пить буду. Твоего мне явно недостаточно!)» Уфф... Я опустил подбородок на краешек ванны и пульнул телефоном в стопку полотенец. Полотенца издали хлопок под кондовой машинерией, и я начал омовение кипятком. Как я и ожидал, сестра приготовила мне чашку чая именно с медом и именно с лимоном. Все знакомо! Я улыбнулся, поплотнее закутавшись в халат, и с ногами уселся на диван в ее комнате. - Рассказывай! - потребовала она. - Плата за чай? - Досужий интерес. - А если не скажу? - Я устала на учебе, - это была первая угроза. - Ну все-таки... - я потупил глазки, разыгрывая смущение и пряча улыбку за чашкой. - Вольфганг! - возмущенно вскрикнула Наннерль. - Чем ты там занимался? - Чай пил и рояль слушал. Мы мило поболтали обо всяком и разъехались. - Рояль? У него рояль дома стоит? - Ну да. Он же богатенький Буратино, оказывается, - мрачно буркнул я. Сей факт меня не радовал. Я-то всегда рад завести друзей, а вот Антонио полон недоверия ко всем и вся. Это видно... Он мало понимает людей. Это стало ясно по тому, как он злился на своего несчастного дворецкого. - Умеешь ты людей находить... - отозвалась Ненни, подбирая под себя ноги и уставившись в телевизор. - Ты чем-то недовольна? - Просто обычно такие люди думают, что ты дружишь с ними только из-за денег, и прогоняют от себя всех... Так что... Лучше не водись с ним особо, Вольфганг... Он может однажды просто сделать тебе больно. Наннерль пожала плечами. Я сжал кружку. - Антонио не такой. Я уверен, что он увидит лицемерие, если бы оно было. А мне просто с ним интересно. Он ведь тоже музыкант! - Вот как? Вольфганг... - Да? - Ты что-то от меня скрываешь... - она медленно протянула руку к моему уху и схватила его цепкими пальцами. Я заверещал. - Чай! Чай сейчас разолью! Она отпустила ухо, и я поспешно поставил чашку на пол. - Ну, так? Что же ты мне очень-очень хочешь сказать? - Вообще-то я обещал ему не рассказывать. - Я твоя сестра, - это была вторая угроза. Я вздохнул. - Антонио, он... этот. Сальери. Музыкант. Помнишь, вчера по телевизору? - Да ты чтоооо?.. Ну ты даешь. Вольфганг, ты что, решил заделаться звездой? На экран попал, знакомства водит нужные, выступает перед публикой... Ну, ты вообщеееееееее... - протянула Ненни, раскачиваясь взад и вперед. Она всегда так делала, когда ее что-то удивляло. Наконец, она просто улеглась на свою подушку и снова уставилась в телевизор. - Но наша жизнь от этого не становится же хуже? - Да нет, Ненни. Вообще практически никак не изменяется. - Тебе не лестно? - От чего? Я же не фанат... Я допил чай. День пролетел стремительно, и такое ощущение, будто по мне проехались грузовиком, причем взад-вперед и несколько раз. Ломило тело... Может, пора в постель? В конце концов, мы с Антонио просидели долго... Сколько времени на часах? Мать вашу, уже половина первого. Сколько я грелся? Я же вроде только в половину одиннадцатого вернулся домой! - Я спать пойду, - бросил я Ненни. Сестра кивнула, продолжая смотреть телевизор. Завтра рано вставать - работа и все такое... Я бросил взгляд на телефон. «пей свой чай и иди в постель. Маленьким детям нельзя так поздно ложиться...» «Спокойной ночи, Антонио. Я ложусь не поздно, а нормально. Нечего мне няньку строить из себя, мне сестры хватает» «Ахах! Спокойной ночи. Я ещё тут поиграюсь, отбой» «Отбой»