эндорфин

Жизнь бьет из Хосока ключом, и Тэхён теряется в этом водовороте, чувствуя себя не то грудным ребенком, не то совсем уже мертвецом. Хоуп успевает встретиться со всеми местными приятелями, изучить район, где живёт Тэхён, зачекиниться в нескольких забегаловках, тогда как Ви, живущий в вечной минорной статике, может только перемещаться из одного угла квартиры в другой. Но Хосок зовет его с собой в свой мир, и младший не находит в себе сил сопротивляться, когда тот тянет его за рукав и ноет о том, что им давно уже пора сходить и нормально поесть. Нормально в понимании Хосока — это в Макдональдсе. В многолюдном фастфуде с привязчивой популярной музыкой на бэкграунде и кислотными цветами в интерьере. В многолюдном фастфуде, который для Тэхёна созвучен со словом «ад». Но он пытается улыбнуться и находит в свалке из вещей свою ветровку.

__

Очереди змеятся между столиками и кассами, перетекая из одной в другую и просто в хаос. Хосок безжалостно вталкивает Тэхёна в хвост одной из них, и у младшего мгновенно потеют ладони. Он пытается сосредоточиться на стоящем сзади Хосоке, который почти прижимается к его спине грудью, но шум и запахи все равно выкачивают из него весь кислород, а уши закладывает так, словно Тэхён сейчас находится не в попсовой забегаловке, а по меньшей мере на дне Марианской впадины. Конечно, он предпочел бы второе первому. Перед ними семья с тремя детьми дошкольного возраста, самого, по мнению Ким Тэхёна, отвратительного, и маленькие отродья носятся друг за другом, то и дело задевая его ногу. Хосок что-то шепчет ему прямо в ухо, кажется, о муках выбора между чизбургером и чикенбургером, но Ви почти ничего не слышит и думает только о том участке кожи, который через джинсу отравлен чужими случайными прикосновениями. Неприязнь подступает к горлу волной горькой желчной тошноты. Тэхён чувствует, как слабеют колени, а руки до хруста сжимаются в кулаки; ему хочется развернуться, уткнуться носом в шею Хосока, единственного оплота спокойствия здесь, или кого-нибудь убить, но он не двигается с места. Он не может. И проглатывает острый, раздирающий все внутренности приступ гнева вместе с вязкой слюной.

__

Когда их очередь, наконец, подходит, Тэхён уже мокрый, как мышь, и совершенно точно он знает, что выглядит сейчас как героиновый наркоман или вроде того, поэтому не удивляется испуганным глазам молоденькой девушки за кассой. Она оглядывается на менеджера, ища подсказку, но не позволяет дрогнуть вышколенной улыбке и спрашивает, здесь или с собой, будет ли Ви пробовать креветки в кляре или пирожок с вишней, хочет ли картошку и нужна ли ему влажная салфетка. Её фразы дробятся на осколки, плавятся в масляном жаре и затекают в уши Тэхёна жидким горячим оловом. Вдохнуть получается не с первого раза, и он беспомощно подталкивает Хосока вперед. Просто он действительно не может. А Хоуп спасает его уже в тысячный раз, точно так же, как делал это на поле боя в компьютерных играх, и, мило улыбаясь, заказывает за двоих.

__

Тэхён не может заставить себя проглотить ни кусочка и только вжимается в спинку пластикового стула, стараясь раствориться в красной пластмассе и из-под капюшона наблюдая за Хосоком, который пачкает руки в кисло-сладком соусе и ест с завидным аппетитом. Ви чувствует вонь. Повсюду; тошнотворный запах майонеза, горчицы и того, чем обычно пахнут люди. Они говорят, смеются, громкие, громкие, слишком громкие, заглушающие собой хиты этой весны. Они все слишком близко; в какой-то момент проходящая мимо их столика грузная женщина с нагруженным подносом в руках задевает его бедро своей массивной ногой, и у него не остается сил. Быть здесь как все. Хосок все-таки замечает, что дело очень и очень плохо, и даже перестает жевать, чтобы задать вопрос, но младший успевает раньше. Он качает головой и сдавленно хрипит: — Извини, мне надо в туалет. Его картошка по-деревенски остается нетронутой, и он надеется, что Хосок разделается и с ней, и это можно будет считать извинением за испорченный выход в свет. Туалет — бесконечно далекий в противоположном конце зала, и путь туда лежит через океан людей. От омерзения Тэхёна трясет мелкой лихорадочной дрожью. Он прокусывает губу до крови, концентрируясь только на металлическом привкусе, и протискивается между столами, уворачиваясь от плывущих подносов и бегающих детей.

__

Он был уверен, что блеванет, как только доберется до туалета, но на деле сил хватает только на то, чтобы запереть кабинку изнутри и свалиться на унитаз, опрокинув рулон туалетной бумаги, стоящий на бачке. Тэхён остервенело царапает себе руку и облизывает прокушенную губу, думает о бескрайних ледниках и темноте своей комнаты, но предательские слезы отвращения все равно щиплют его и без того вечно воспаленные глаза. Он не знает, сколько сидит вот так: застыв страшной скрутившейся кривой в углу кабинки, но постепенно, очень медленно сердцебиение становится реже. Тэхён слушает шаги заходящих и выходящих мужчин и читает надписи на дверце, с трудом переваривая примитивную информацию. Вдруг дверь открывается как-то по-особому, и он почти уверен, что сошел с ума, потому что чует присутствие Хосока, как собака. Что-то глухо ударяется об дверь, и звук стекает вниз; Тэхён понимает, что старший сел прямо на пол, воплощающий собой всю антисанитарию мира, прислонившись спиной к другой стороне двери. — Я идиот, извини меня. — Он говорит это тем голосом, каким сообщал Тэхёну, что прошел самую грустную игру в мире. Кажется, он действительно сожалеет. Тэхён — только о том, что не может почувствовать запах его волос или кожи. Он слизывает с губ запекшуюся кровь, осторожно прикладывает руку к дверце, туда, где, по его мнению, должна находиться голова Хоупа, и медленно поглаживает недавно скрюченными в судороге пальцами шершавую поверхность.