Выпускники

Уже вторую минуту единственным звуком, пронзавшим тишину, был звон ложки, медленно размешивающей сахар. Пить чай Инна, похоже, и не собиралась. Могло бы показаться, что девушка собирается с мыслями, но по некоторым признакам, таким как нечастое моргание, я заключил, что скорее всего, мысль ее ходит по кругу около важных мне событий и не смеет ни вновь коснуться дачной бойни, ни успокоиться, укрывшись за ворохом житейских проблем. Мы сидели на кухне за двумя чашками чая. Ничего в прикуску на столе не было, зато был пистолет. «Макаров» девушка не убрала и положила так, чтобы можно было при случае быстро выстрелить. Оружие лежало со взведенным курком около ее руки, обращенное стволом ко мне. Вот только почему-то на правом боку. — При выстреле заклинит, — глазами я показал на пистолет. — Гильзу не пустит столешница, и заклинит окошко выбрасывателя. Просто удивительно, насколько громко могут звучать слова, произнесенные вполголоса! Девушку точно подбросило, и взгляд ее заметался, обращаясь то ко мне, то к «макарову». Наконец она взяла оружие и щелкнула предохранителем. Хотя и нужны всего доли секунды чтобы снова привести его в боевое положение, но все равно это большой прогресс. Враждебность в ее отношении ко мне снижается. — Я все понимаю. Я неслабо напугал вас своим визитом. Но не прийти я не мог. То, что произошло,. — мне понадобилась небольшая пауза, чтобы подобрать дальнейшие слова, — Это поступок. Такой, на который мало кто решится. И я был просто поражен, когда узнал, что это были вы. Для меня беседа с Инной стала неким аналогом ее бабушкинской стрельбы: всего плана было только до двери. Ни она там, ни я здесь не знали, что будет дальше. И приходилось импровизировать. Да, я рисковал больше, так как пришел невооруженным и даже не взял сотового дабы показать, что не приведу «хвоста». Удивительно что при этом я не боялся. Даже смотревший на меня пистолет воспринимал как досадную преграду, которую надо обойти, но не более. — С чего ты взял, что это я? Э нет, поздно отпираться, милая. Твоя импульсивность уже выдала тебя с головой. Кстати, нельзя забывать про ее психическую неуравновешенность. — Вы направили на меня пистолет, — я улыбнулся и подмигнул девушке. — Но если речь идет о том, почему я пришел именно сюда,. — небольшая пауза, чтобы повысить интерес. — Я видел ваши следы на даче. — Не ври, — Марченко откинулась на спинку стула. Это хорошо, она чувствует снижение опасности. — Я не оставила там ничего обличающего. Была в перчатках, кроссовки купила специально для того и после сожгла. Ствол чистый, пропал в Чечне в девяносто пятом, за столько лет ни разу не светился. Меня по нему не отследить! — Я говорю не о физических следах. Теперь в ее позе читалась напряженность, а взгляд опустился на стол и только изредка на короткий момент взлетал на меня. Девушка заинтересовалась тем, что я сейчас скажу. Мне приходилось постоянно просчитывать ее реакцию и отношение, что имело определенные трудности, ведь на своем опыте я об отношениях не знал, только по прочитанным книгам. — Твои действия всегда являются отражением твоей личности, и их следы сами по себе — твои следы. Как загнул, правда? Я отпил из своей чашки, делая паузу, чтобы она могла осмыслить услышанное. Да и мне нужна была минутка, чтобы закончить портрет Инны. — Ты ведь не ходила в детский сад. Была слабым и болезненным ребенком, поэтому родители решили заниматься с тобой дома. У тебя замечательная любящая и заботливая мама, фотографию которой ты всегда носишь с собой. Она учила тебя читать, писать и считать. Да и рисовать тоже. Глядя на то, как начало вытягиваться лицо девушки, я понял что попал в точку. А все исходя из сниженных коммуникативных способностей и небольшой ручной росписи на комнатной двери. Из первого вытекает, что основы межличностных контактов не привиты, а происходит это в садике. Если Инна не посещала сад, значит с ней дома сидели родные. Обычно этим занимается мать. Рисунок делал человек, привычно держащий кисти. Явно рисующий с детства. Таким образом между матерью и дочкой сформирована прочная связь, и образуется потребность в постоянном контакте, которая реализуется ношением фотографии. — Ты не мог этого узнать! Как?! — Не сразу, конечно… Но чужая личность — она как клубок. Если ухватиться за ниточку, то распутаешь все со временем. Понимаешь, во всем мире нет ни одного случайного действия. Все связано со всем, и что-то неизбежно следует из чего-то. Я просто очень хорошо работаю с подобными причинно-следственными связями. Марченко была совершенно ошарашена. Ее светло-голубые глаза теперь быстро и с нескрываемым интересом разглядывали меня, как будто девушка только-только меня увидела. Наконец она спросила: — Сколько тебе лет? О! Это просто отлично! Она начала интересоваться моей персоной, то есть дистанция между нами сокращается. Такими темпами мне не придется долго пытаться ее разговорить. — Семнадцать лет, девять из которых я учусь понимать людей. — Семнадцать… Взгляд Инны опять уперся в стол. При этом она машинально провела большим пальцем по основанию безымянного. Так! Девушка недавно сняла кольцо. Глаза вниз и в сторону человек опускает, когда вспоминает что-нибудь. И это все проявляется при упоминании семнадцатилетия. О чем это говорит? — Я тоже завел первый роман именно в семнадцать. Выражение, с каким Марченко смотрела на меня, было красноречивей любой тирады. Да, я снова угадал. При этом готов ручаться, ее первый роман оказался несчастливым. Это в какой-то мере подлило масла в огонь, выплеснувшийся на моих одноклассников. — Слушай,. — сказала она наконец. — У меня и так нервы ни к черту. Давай сразу выложи все, что знаешь обо мне. Лучше так. — Я сам не знаю, что я знаю, — пришлось хорошенько постараться, чтобы улыбка получилась максимально дружелюбной. — Это ты рассказываешь мне. Смотри: ты потрогала отсутствующее кольцо. Это чей-то подарок. Оно было на безымянном пальце, это место романтических подарков. Это все завязано на возрасте. Плюс к тому, что самые яркие впечатления именно от первой любви. Нужно было дать девушке еще минуту-другую, оттого я опять занялся чаем. Что мы имеем на данный момент? Инна не возражает после перехода на «ты». Она явно поражена моим предугадыванием ее мыслей. Приятно поражена или нет — это тяжело сказать. Я не нажимаю на нее и веду себя неагрессивно, потому она не тянется к оружию. Но если девушка почувствует с моей стороны угрозу — она будет стрелять не раздумывая. Так же, как в любого из моих одноклассников. Что еще важно: она не должна меня не при ком упоминать. — Знаешь, — я заговорил медленно и негромко, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. — Почему бы тебе самой не рассказать о себе. По крайней мере, так ты не будешь задаваться вопросом, откуда я что о тебе узнал. Подумай над этим. Да, она подумает. Ведь по сути Инна всю жизнь мечтала открыться кому-то, кто смог бы понять и принять ее такой, какая она есть. Эта потребность была у нее всегда, а теперь особенно обострилось. Убийство в Малом Бабушкине отделило ее от окружающих, и девушка не может этого не понимать. И тут появляется Стеценко, который читает ее как открытую книгу, и которая его совершенно не отпугивает. Более того, который одобряет ее поступок. Для девушки это настоящий подарок судьбы. Как только Инна это осознает, будет хранить меня в тайне, как самое дорогое сокровище. Это мне всецело на руку, потому нужно дальше раскрывать этот образ. — Давай подскажу. Мы уже коснулись твоего дошкольного возраста. Раннее детство было счастливым. В первый класс ты шла, как на праздник, но… — Не напоминай. — Тебе самой станет легче. — Я не могу!.. — «Белая»? Марченко отшатнулась, как от пощечины. На ее глаза, смотрящие сквозь меня куда-то вдаль, навернулись слезы. Я почти насильно возвращал ее в худшие годы ее жизни, заставлял снова переживать все. Но без того мне было не обойтись. — Они ведь так прозвали тебя? Кстати, волосы ты зря перекрасила. Право, не стоило так отказываться от своей индивидуальности. Даже если по каким-то причинам тебе нужно скрыть настоящий цвет, возьми светлую краску. Ты лучик солнца. Или звезд. Не отрекайся от себя. Это так, к слову. — Тебе не может быть семнадцать. В семнадцать так не думают,. — я похоже, перестарался, раз она переключилась на меня. Хотя, надо было учесть, что сознание девушки использует любую лазейку, чтобы бежать от переживаний. Я протянул руку через разделявший нас стол, взял Инну за подбородок и аккуратно повернул лицом к себе. Глаза в глаза. Очень близкий контакт, к какому мы с Мариной не приходили. Но в отношении Инны я намеревался именно стать ее частью. Нужно чтобы она не рассматривала меня отдельно от себя, и тогда мои слова будут казаться ее собственными мыслями. — Я не говорил, что я обычный старшеклассник. Я не говорил даже того, что я нормальный человек. Я говорю лишь то, что я могу понимать тебя лучше, чем кто бы то ни было. И не осуждать ни за что. Моего понимания хватает на следующее: тебе, Инна, просто необходимо выговориться. Избавиться наконец от того, что давило на тебя все эти годы. Отбросить свой страх и боль. Я могу встать у тебя за спиной, так будет легче рассказывать. Представишь, что меня нет… Вы никогда не замечали, как редко мы называем друг друга по имени? Как мы обезличиваем друг друга, постоянно обращаясь простым «ты»? И насколько сближает имя, невзначай произнесенное в разговоре. Использовав имя, я набрасывал на девушку своеобразное лассо, от которого уйти весьма тяжело. — Нет, — прошептала она. Похоже, стена, которой Инна ограждается от своего прошлого, оказалась крепче. Значит, мое напористое поведение может сломать только выстраивающуюся связь. Надо набраться терпения. Поговорим пока обо мне, что ли? — Я хочу видеть твое лицо, — сказала Марченко чуть громче. Да. Я все-таки просчитался, только в другую сторону. Мне удалось расположить убийцу к себе более плотно, нежели я собирался изначально. Это, конечно, хорошо, но все равно требует дополнительных корректировок. Самое важное то, что Инна никому никогда не должна выдать моего визита. Причем привести ее к этому надо так, чтобы девушке казалось, что она сама до такого додумалась. Задача… — С прозвищем ты угадал. Это один из ярлыков, которые на меня навесили в первый же день. Еще «бледная поганка», «смерть»… Ты ведь знаешь о моей болезни? — Альбинизм — особенность, а не болезнь. Как леворукость, например, — другого ответа я не мог себе позволить, зато этот вызвал у девушки смущенную улыбку. — А вот они так не думали. Я мечтала о друзьях. А меня гнали отовсюду. Кричали, что заразятся. Что меня надо покрасить… Наивно, конечно, но мы были детьми и этого хватало, — моя собеседница замолчала, переводя дыхание. А дышала она часто. — Где-то в третьем классе я пыталась загореть. Вокруг все обсуждали, кто как провел лето, и я хотела говорить с ними о пляжах, о купании, о загаре… — Сильно обожглась? — Не то слово. Несколько дней пролежала с температурой, а потом еще долго все тело болело от любого прикосновения. Да и так просто… Кожа шелушилась, слезала… В то время я возненавидела себя. Каждый день я была пленницей в своем больном теле. Эта проклятая оболочка, белая как мел, остро реагирующая на яркое солнце, не способная защитить себя от инфекций. Бесцветные глаза, седые стариковские волосы — мне претило свое существование, и каждый день в этой плоти становился пыткой. Знаешь, каково это: ночью в темноте смотреть на свои руки и понимать, что они белее простыни? Хотя, откуда тебе… Однажды я взяла старую опасную бритву. Я хотела срезать с себя кожу. Решила, что лучше без нее, чем так. Думала, что даже умереть хочу больше, чем жить… белой. Я уже приставила лезвие к плечу, как… — Тебя остановили? — я мысленно отметил, что Марченко избегает самого определения «альбинос». Это страх или отвращение? — Нет. Да… Я сама остановила себя. Я стояла и держала бритву у плеча, собиралась с силами, чтобы начать себя резать. Я хотела этого, я об этом мечтала. Только почему-то не могла. Уже бритва согрелась, сталь перестала холодить тело, а руки трясутся, но такого простого движения сделать не получалось. Я даже уговаривала себя, причем вслух. А рука все никак не поддавалась. И той долгожданной боли, что очистит меня от бледной мерзости — ее так и не наступило. Мне было слишком страшно. Я не смогла. Я тогда бросила лезвие, опустилась на пол и долго плакала. Потому что оказалась просто мелкой трусихой. Глупо, правда? Так! Мне срочно требуется составить свое мнение о таком поступке. Правильное мнение. — Глупо резать вены, — я чуть покачал головой, не сводя глаз с лица Инны. — А ты попыталась хоть как-то проблему решить. — Какое уж там решение, — глубокий вздох и взгляд в пол. — Я просто поняла, что причина моих неудач не в бледном теле, а в той, кто в нем живет. Но что мне было делать дальше? Я просто бросила любое сопротивление и поплыла по течению. К четырнадцати годам я думала, что жизнь моя кончена. Даже странно, но так мне стало легче. Просто существовать, не видя в этом никакого смысла и никакой цели. Меня теперь практически не волновали ни насмешки одноклассников, ни подставляемые ножки, ни спрятанные вещи. Они заметили, что я не реагирую на их издевки и усилили натиск. На меня все-таки вылили краску. Кричали при этом, что сине-черной мне быть лучше, что подберут еще цвета для меня. И ведь подобрали. После второго обливания мне пришлось менять маршруты от дома к школе и всегда опасливо заглядывать за угол. Им было этого мало, и когда я была уже в девятом, к школьной доске объявлений прицепили мои… средства гигиены… Я кивнул в знак того, что понял, что речь идет о прокладках. — Было понятно, чьи это? — Я не призналась, но многие догадались. Может потому, что хотели, чтобы это оказались мои… В тот день я думала перевестись в другую школу. — В нашу? — я назвал номер и получив подтверждение, просиял. — Представляешь, мы могли познакомиться раньше. Я примерно в то время как раз начал вести свой первый дневник. Записывал в него свои наблюдения за окружающими, учился видеть знаки в их внешнем виде, в поведении, мимике, жестах… Этот дневник у меня одноклассники стянули, а там были вещи, совсем не предназначенные для посторонних глаз. Согласись, мало кто захочет вдруг вот так взять и прочитать свои самые сокровенные тайны в чужом дневнике. Меня тоже подкараулили после уроков… Правда, когда я выписался из больницы, меня уже стали побаиваться — не знали, чего ожидать. Но отношения в классе, сама понимаешь, были безнадежно испорчены. Это, разумеется, была ложь от первого до последнего слова. Никогда никаких письменных свидетельств своих необычных увлечений я не оставлял. Однако, Инна после такого могла увидеть во мне родственную душу, что было бы весьма кстати. Да и просто к слову пришлось. — Да уж, не сложилось, — вздохнула девушка и спохватившись, взялась за пистолет. — Ты прости, пожалуйста, такой прием. Просто когда ты сказал про дачный поселок, я реально испугалась. Говоря это, она извлекла из оружия магазин (двухрядный, кстати — «Макаров» оказался модернизированным) и передернув затвор, выщелкнула патрон из ствола, после чего небрежно сгребла все в сторону, на угол стола. Мне при этом даже не пришлось изображать улыбку: я действительно был рад. Беседа вновь пошла по намеченным мною рельсам. — Да уж понятно. Я бы на твоем месте тоже испугался, — это тоже, между прочим, ложь. — А где ты стрелять научилась? — Нет, давай по порядку. Знаешь, после того случая с доской объявлений для меня каждый день превратился в холодную войну. Держать все при себе, ничего не упускать из виду, постоянно ловить на себе косые взгляды и ждать новых нападок в любой момент. Я привыкла ко всему этому. Я уже не плакала в укромных углах и перестала обращать внимание на свою, как ты говоришь, особенность. Я зачерствела. И наверное, лучше мне было оставаться такой замкнутой и нелюдимой, настроенной на оборону, но… Перейдя в десятый, я несколько расслабилась. И что удивительно, на меня больше не давили. Может, дело в том, что часть коллектива была новая — не знаю. Со мной даже стали общаться. Представляешь, в десятом классе мечта первоклассницы исполнилась! И я до сих пор не понимаю, что на меня тогда нашло. Я была не то, чтобы счастлива, но будто опьянена. В эйфории. Заметила, с немалым удивлением, что вокруг есть немало мальчиков, — Убийца негромко рассмеялась. — Симпатичных… Один мне даже понравился. Брат моей одноклассницы. Когда она заметила, как я на него поглядываю, то предложила нас познакомить. А я согласилась, — при этом в ее голосе очень явно звучало сожаление. — Не думай, нас действительно познакомили, мы начали встречаться. Он ухаживал за мной и в какой-то мере даже красиво. На семнадцатилетие он подарил мне то самое кольцо, которое я пыталась нащупать сейчас… А через некоторое время… Случилось… Инна схватила давно остывшую чашку и осушила ее залпом. Утонченные ее светлые, почти прозрачные руки при этом сильно тряслись. Да что там руки — трясло всю девушку. И хотя я уже догадывался, что она сейчас скажет, но хотел услышать это от нее. — Из тех трех вещей, что никогда не забываются? — Не знаю, что там за три вещи, но такое точно не забыть. Тут меркнет все, что было раньше, — Марченко опустила взгляд и поднесла к лицу слаженные лодочкой руки. Это стремление закрыться от всего мира. Видимо, даже по прошествии пяти лет боль того времени была для нее нестерпимой. — Мы с ним… Я ему отдалась. Выпалив это девушка резко распрямилась и опустила руки вниз. Лицо ее мгновенье назад растерянное, теперь оказалось максимально собранным и напряженным. На скулах перекатывались желваки, а льдисто-голубые глаза метали молнии. Во всем ее виде читалось только одно: адская смесь из злости и ярости. Словно щелкнул невидимый переключатель, и передо мной появилась другая Инна Марченко. Может быть, это меня даже испугало бы, забудь я хоть на секунду, что передо мной человек со сломанной психикой. От всего пережитого, а девушка наверняка рассказала далеко не все, она, что называется, сошла с ума. Без преувеличений. Сейчас переживания захлестнули ее с головой, и весь мир начал восприниматься через призму боли от них. Я молчал и сидел совершенно спокойно. Только чуть склонил голову к плечу, ожидая дальнейшего развития событий. — Ты, наверное, спросишь, больно ли мне было? Или какой он был любовник? — светлые глаза неотрывно смотрели на меня. — Подозреваю, что главное не в этом? — О да! Главное в том, что там была спрятана камера, и она снимала нас. А через день видео с нее появилось в интернете! На мой первый раз мог взглянуть любой желающий! И лицо было видно! Но даже если бы не было: так ли много вокруг альбиносок?! Она назвала свой диагноз. Видимо, всему виною страх. Когда он сменяется гневом, все внутренние тормоза девушки исчезают. Как тогда. — Это низко. — О!.. Не то слово! После того, как я узнала об этом, я возненавидела их всех. Что было до того дня — неважно! Я тогда обижалась, страдала, боялась, но не ненавидела. А теперь твердо решила, что они заслуживают смерти. Вся компания. Если бы не их издевки, моя жизнь могла бы сложиться по-другому. Но мою жизнь они сломали, а я решила сломать их. Поэтому начала готовиться. Я смогла купить пистолет с двумя обоймами и три коробки патронов. Я часто ходила в тир и сносно освоила пневматику, а потом выехала в лес и расстреляла там одну из коробочек, чтобы привыкнуть к поведению огнестрела. Я готовилась, планировала… Приобрела интимный имитатор, но не для себя. Я хотела, чтобы они тоже ощущали это унижение. Все должно было случиться на юбилейную встречу выпускников… Но несколько дней назад я увидела гуляющих по городу выпускников. Класс показался мне похожим. Их было столько же, сколько и нас, и сами они выглядели издалека так же. Но самое главное: от общей компании отделились двое: маленький парень и девушка, на голову его выше,. — Марченко надолго замолчала, внимательно разглядывая меня. — Да, это был я со своей девушкой. Мы не любим шумные компании и совместные посиделки, оттого решили погулять вместе. Выбрались за город, и на лесной полянке долго смотрели на звезды. Хочешь, нарисую где? — Это теперь называется «смотреть на звезды»? — Смотреть на звезды во все времена называлось «смотреть на звезды». Как я понял, твой первый раз случился на выпускном? Поэтому ты увидела в нас себя. — За пару дней до выпускного, — Инна вновь опустилась на стул. — А на выпускном выложили видео. Меня они даже решили хором поздравить. Я тогда не выдержала, убежала. И тогда же поклялась, что каждый из моих обидчиков выстрадает не меньше меня. И да, я увидела в вас свой класс и на нем отрепетировала готовящееся действо. Тебе еще не страшно? Хочешь узнать, что я там делала? — Только если ты готова рассказать мне, — хотел я очень, но сказать надо было именно так: осторожно. — Готова… Я была готова еще до поездки на дачный поселок. У меня тогда словно помутилось в голове. Нет, не аффект, ведь я все помню, я соображала в это время… Но годами во мне сжималась пружина, и тогда, в Малом Бабушкине, она сорвалась. Я проследила за гуляющим классом, потом дождалась темноты… Так уж повезло, что все необходимое было у меня с собой. Счастливая случайность. Я не знала, что будет, когда я пойду в этот дом. Я знала только, что не могу не пойти. Было так странно, точно все происходит не со мной. И в то же время я прекрасно понимало, что делаю. Я их убила. И когда убивала, я знала, что убиваю. Это легко. Мне открыл какой-то парень. На нем была полурасстегнутая рубашка и развязанный галстук — а больше я и не рассматривала. До него мне вообще не было никакого дела. Я просто сунула ему пистолет в лицо и нажала на спуск. За игравшей музыкой не было даже слышно выстрела. Просто парень дернулся и упал. Там в дверях стоял еще один — он только успел испугаться, а я уже два раза выстрелила ему в грудь… Очень тяжело описать смесь запахов крови и сгоревшего пороха, но этот аромат заполнил прихожую. И он опьянял. Этот аромат тек по моим венам, как жидкий огонь, он подначивал меня продолжать. И знаешь, с каждым новым выстрелом мне становилось все лучше. Когда с мальчишками было покончено, я была на седьмом небе от счастья. И тогда началось основное действо. Девчонок я согнала в комнату на верхнем этаже и каждой стянула за спиной руки пластиковыми ремешками. Такие, которыми стягивают провода оргтехники. Порвать их нельзя, но если пытаться, они очень больно врезаются в кожу. Я страстно желала, чтобы им было больно. И первой я заставила выйти на центр блондинку чуть выше меня ростом. Тот же рост, та же фигура, такие же волосы и такая же дурацкая стилизованная советская форма были у Машки. У той, с чьим братом я… — Лена Дольникова, — кивнул я. — А ты знаешь, что она не была невинной? Когда я ввела в нее имитатор, а он между прочим, не малых размеров, она почти не проявила боли. Так не должно было быть. Мне нужна была ее боль, и я била ее. Била с размаху, рукояткой пистолета, ногами… А остальные вокруг вопили, что есть мочи, рыдали, просили отпустить… Я избивала одну, а остальные просили отпустить ИХ! Твою Дольникову я застрелила. Потом подошла к той, что кричала громче всех и потащила ее к трупу. Совсем близко, чтобы она знала, что ее ждет. Чтобы боялась этого и умоляла о пощаде. Как я когда-то умоляла судьбу. Вот она меня порадовала: до какой истерики дошла только пока я рвала на ней платье!.. А когда настало время изнасилования, она дергалась, рыдала, вскрикивала от каждого движения, каждый раз. А моя рука, сжимавшая инструмент, стала мокрой и липкой от крови у нее между ног. Это был настоящий катарсис… Когда я почувствовала, что еще немного, и пожалею ее, то сжала свои окровавленные ладони на ее шее. Она так трогательно пыталась схватить ртом еще глоток воздуха! А еще пыталась своими заплаканными глазками меня разжалобить. Наверное, очень хотела жить. Дура! А все остальные притихли. Я поднялась с только что умершей девчонки, смахнула со лба пот, правда, перемазавшись кровью, и оглядев всех, спросила: «Кто хочет быть следующей?» А они молчали и не шевелились. Боялись. Одна плакала тихонько, но смотрела. Не могла отвести глаз. Ее я оставила напоследок. А других перед ней то избивала, если надо было больше боли, то просто делала фрикции. Вперед-назад, вперед-назад. Как ходит поршень — кажется так мужики называют свои достоинства?.. Когда очередь дошла до этой тихони, знаешь, что она просила? Она хотела умереть сразу. И быстро. Я повалила ее на пол, упала на нее и погружая имитатор, чувствовала всем телом, как она содрогается от боли. И от отчаяния. Эта девчонка была уже готова к смерти, я видела это в ее глазах и хотела сломать ей шею, только не смогла. Когда я ее душила, то шепнула на ухо: «Прости, что не сразу». Это было искренне. — Ты в ней увидела себя. Маленькую, испуганную и сдавшуюся. Напоследок ты оставила не ее, а себя, всю свою слабость. Именно поэтому тебе нужен был класс, копирующий твой полностью, а не всех без тебя, двадцать пять человек, а не двадцать четыре — ты должна была сама стать своей жертвой. Только когда твоя жажда мести убила твои страхи и сомнения, ты смогла принять сама себя. Инна сидела напротив меня и улыбалась. Поза девушки была расслабленной, а выражение лица — мечтательным. Руки ее больше не дрожали, да и дыхание приходило в норму. — Не думала, что кто-то меня настолько понимает… А ведь на следующий день я вновь была там, где вас увидела. Искала тебя и твою девушку, хотела убить и вас. Не волнуйся, я уже знаю, что мне не это нужно. Зато тогда мы случайно встретились с… Ну, с тем самым братом одноклассницы. Я его не сразу узнала, а он ко мне подошел. Просил прощения за выходку сестры, говорил, что ничего не знал. И я подумала: «А почему нет?» — и согласилась с ним встретиться вечером. Мы мило посидели в кафе, с цветами. Он заметил подаренное кольцо у меня на пальце, и некоторое время мы еще поболтали об этом кольце и о начале нашего знакомства. Было с ним так легко, так хорошо, что я даже почувствовала вновь вкус к жизни! И даже согласилась поехать к нему. Он, конечно, уверял, что не имеет никаких пошлых мыслей, и ничего правда не было. Было вино, была приятная музыка и полумрак. И он не сразу заметил, как я достала оружие. А ведь готовясь к свиданию, я несколько часов потратила чтобы спилить с пули оболочку, переправить головку… Сделать разрывную. Результат того стоил. Как ему разворотило весь пах — это надо было видеть! Я выстрелила еще пару раз в живот, чтобы он умирал не быстро. И в тот день я сняла кольцо. Я стала свободной. Этот вечер принес мне гораздо больше, чем ожидалось. Инна Марченко призналась еще в одном убийстве, о котором кроме нас не знает никто. И как бы быстро не нашли ее бывшего, для нас с ней, двух маньяков, это стало настоящим откровением. Она стала моей всецело. Посчитала меня своим лучшим другом, и это замечательно. Я нашел ее раньше группы Ванюшина, и это замечательно вдвойне. Когда мы прощались, девушка призналась мне, что хочет повторить бойню, но уже со своими одноклассниками. Ей понравилось убивать. Выйдя от нее, я первым делом пригласил Марину встретиться в нашей любимой беседке в дальнем конце парка, ведь мне многое хотелось ей рассказать. О моем триумфе. О том, как пригодилась ее информация. И о том, как рождаются чудовища.