a beast in repose

Музыка мягко струится по его телу, заставляя грациозно двигаться, подчиняясь мелодии, заставляя терять контроль. Чувство освобождения, которое возникает, когда отпускаешь себя, делаешь, что хочешь, и забываешь обо всех проблемах, переполняет его. Он с удовольствием тонет в музыке, впадая в забытьё, пока всё нарастающая мелодия отскакивает от глухих стен, эхом отдаваясь в сердце танцующего юноши. И вот последний аккорд впивается в его загорелую кожу, и вся комната вновь тонет в угнетающем молчании. В этот момент и происходит жёсткий удар о землю реальности: чудовищную тишину больше не заполняет волна аплодисментов восхищённой публики, горы алых роз больше не вырастают под его ногами. Никто даже не говорит ему "спасибо" за столь великолепное представление. А оно было великолепным. Потому что Ким Чонин не может сделать на отметку ниже, чем идеально. Талант с самого рождения пульсировал в его крови. Все хотели быть им или быть с ним. На сцене он слепил зрителей своим совершенством и поражал своей красотой и харизмой, оставляя желать большего. Он мог брать любого красивого человека, будь то парень или девушка, без разницы, которого захочет, а наутро покидать его, потому что Ким Чонин считал, что он слишком хорош, чтобы быть привязанным к кому-то одному. Слишком хорош настолько, что мир не мог устоять перед ним, открывая свои объятия и заключая, впитывая юношу в себя. Различные компании умоляли его станцевать в очередной их постановке или театре, осыпая парня деньгами, чтобы хотя бы на одну ночь Ким Чонин осветил их сцену своим манящим сиянием. Его жизнь была идеальна. Но теперь она разрушена, вырвана из его тела, из-за чего некогда идеальную кожу портят уродливые шрамы, рассекающие кожу от самого лица до бёдер. И лишь обессиливающая злость сопровождает его одиночество. Один за другим друзья постепенно оставили его, перерывы между и без того редкими звонками всё увеличивались, пока звук телефонного рингтона не замолк совсем. Чонин знал, что это лишь вопрос времени, потому что он больше не был тем самым красавцем, количество которых на данный момент растёт с каждым днём. Сейчас он больше не похож на них. Не похож на себя прежнего. Сейчас он чудовище. Огромные зеркала во всю стену закрашены краской, и лишь мелкие трещинки позволяют его слабому отражению мелькать в непроглядной тьме. Но даже это невыносимо много для парня. Всё тело дрожит от напряжения, мышцы приятно ноют после нескольких часов изнурительных танцев, но он ещё не устал. Его глаза непроизвольно находят огромное фото, висящее на одной из стен. Он помнит ту секунду, когда оно было сделано. В тот момент он танцевал на сцене одного из известнейших театров, это была пьеса Щелкунчик. Он был совершенно идеальным Принцем, обтягивающий костюм выгодно подчёркивал его подтянутое тело, а открытые участки кожи были покрыты специальными блёстками, которые завораживающе сверкали в свете театральных рамп. Растрепавшиеся во время танца волосы то и дело лезли в глаза, и капельки пота струились по вискам, но он бы и за целый мир не променял этот миг. Фотограф подловил момент, когда юноша на считанные секунды завис в воздухе, выполняя идеальный в своём совершенстве тур эн лэр*. В это мгновенье его лицо было переполнено эмоциями танца, что навеки запечатлелись на плёнке. И эта весточка из прошлого причиняет ему невыносимую боль, потому что он никогда не сможет вернуть свою прежнюю жизнь. Вместо крови сейчас по его жилам течёт гнев, неумолимо беря над ним контроль каждую ночь, и тогда мягкие аккорды классической музыки заменяются тяжёлыми ударами басов. Его уставшие за время продолжительной тренировки мышцы жалобно протестуют, когда юноша начинает отрабатывать более сложный и требующий больше сил и отдачи танец, чередуя рывки и плавные движения, двигаясь под незнакомый ритм, которому никогда не был обучен. Но он не прекращает танцевать, пока не перестаёт чувствовать своё тело. Гнев постепенно утихает, выплёскиваясь через резкие движения, которые случайному зрителю могут показаться яростными и неконтролируемыми. Юноша продолжает изнурительную тренировку, пока он не устаёт до такой степени, что всё, что он может сделать, – это лишь, поднявшись по лестнице и пройдя по многочисленным коридорам, дотащить останки ноющего тела до своей комнаты. Тогда он заваливается на кровать, сменяя промокшую от пота одежду на шёлковые простыни, что приятно холодят кожу, и впадает в беспокойный сон. Утро проходит неизменно тяжело, тело не желает слушаться хозяина после изнуряющей ночи, да и раннее пробуждение не способствует появлению радостного настроения, но юноша больше не может вновь заснуть. Первым делом он идёт в душ, чтобы смыть впитавшийся в поры кожи солёный пот и горький яд сожаления. Закончив водные процедуры, парень оборачивает вокруг бёдер полотенце, мокрые волосы липнут ко лбу и лезут в глаза, но он не обращает на это внимания, отодвигая шторы и позволяя солнечному свету пролиться в погрязшую в вечной темноте комнату. Он вновь замечает Кёнсу в саду, расцарапанные руки юноши вновь погрязли в земле, силясь искоренить очередной особо вредный сорняк. Несколько минут Чонин наблюдает за этой картиной, его цепкий взгляд бродит по знакомому лицу парня, запоминая контраст бледной кожи и смолянистых волос, его пухлые губы чуть приоткрытые из-за полной концентрации на своём деле, которые затем растягиваются в радостную, совершенно детскую улыбку. Для Ким Чонина наблюдать за тем, как Кёнсу ухаживает за давно забытыми всеми цветами, уже стало новой традицией. И он не понимает, почему это делает. Но Чонина пугает, что его так тянет к парню. Жизненный урок заставил его навсегда усвоить для себя, что люди неизменно покинут тебя, когда ты будешь нуждаться в них больше всего. И он больше не хочет повторять сделанных ошибок. Сегодня он стоит у окна, безмолвно наблюдая, дольше обычного, пока не замечает, что по-совиному огромные глаза Кёнсу устремлены в его сторону. Сердце в груди начинает биться быстрее, будто стараясь вырваться из грудной клетки, и он отпускает штору, позволяя ей плотной вуалью занавесить оконный проём. Пальцы ноют, желая вновь схватиться за ткань и открыть обзор на ту же картину, но юноша не позволяет себе сделать это. Он заставляет себя отойти от окна и надеть боксёры, чтобы затем использовать полотенце, которое до этого было на бёдрах, дабы высушить волосы. Но не проходит и нескольких минут, прежде чем он звёздочкой раскидывается на кровати, отбрасывая махровую тряпку на пол. Мягкая на ощупь ткань постельного белья приятно ласкает огрубевшую кожу, и юноша переворачивается на бок, чувствуя, как мелкие волокна ткани задевают оголённое тело. Случайно брошенный взгляд натыкается на один из многочисленных шрамов, и неконтролируемый гнев вновь неумолимой волной с головой накрывает Чонина. В последнее время этот гнев стал единственным верным спутником его жалкого существования. Юноша в очередном приступе ярости сжимает одеяло в кулаках и крепко жмурит глаза так, что за веками начинают мелькать красно-белые круги. Он из последних сил старается не разрыдаться, будто маленький ребёнок, из-за бессильной ярости, что переполняет его до краёв и уже готова вылиться наружу каплями солёной жидкости. Но несмотря на все усилия парня, одинокие кристаллики всё равно оставляют влажные дорожки на его щеках, запутываясь в мокрых волосах. Он, будто застыв, неподвижно лежит в одном положении, пока не чувствует, что вновь может контролировать свои эмоции и тело и что дорожки слёз высохли, оставив после себя лишь горькую душевную опустошённость, и тогда парень медленно поднимается, принимая сидячее положение, готовый продолжать влачить своё жалкое существование на сей грешной земле. Он вновь начинает сушить волосы полотенцем, из-за чего всё, что он может слышать, – это тихое шуршание ткани. Когда юноша откладывает уже ненужное полотенце, в ушах тут же звенит мелодичный голос Кёнсу. Паника разрядом тока прошибает его тело, заставляя вздрогнуть, и он оборачивается, чтобы глазами встретиться с ошарашенным взглядом, что путешествует по его обнажённому телу. Чонин с досадой замечает, что поднос в руках миниатюрного парня опасно трясётся. – Я... Я прошу прощения, – заикаясь, лепечет Кёнсу, прежде чем поставить приготовленную еду на пол и буквально выбежать из комнаты, перед этим не забыв захлопнуть за собой двери. Он всегда панически боялся и опасался того, что люди могут увидеть его и, как это обычно происходит, сделать преждевременные выводы, содрогаясь от страха перед тем, чего они не могут понять. И гнев охватывает его сознание, потому что иногда он просто не может контролировать себя, не может предотвратить очередной приступ ярости. Чонин понимает, что люди всегда будут продолжать смотреть на него с этим тошнотворным выражением сострадания на лице и отвращением, спрятавшемся в глубине глаз. Это осознание оставляет на сердце юноши глубокие кровоточащие раны, которые, кажется, никогда не смогут затянуться. И он не знает, даже не пытается понять, почему и без того невыносимая боль становится ещё сильнее, когда он видит, как прекрасное лицо Кёнсу застывает в немом ужасе. Обессиливающий гнев заставляет парня кричать, срывая голос, пальцами зарываться в отросшие волосы и со всей силой тянуть их, не чувствуя боли из-за срывающего голову адреналина. Ещё один разрывающий горло животный крик, и он с ударяющим по ушам грохотом переворачивает стол, но этого явно недостаточно, чтобы унять съедающую его изнутри ярость. Поэтому он поднимает его и швыряет в стену, с наслаждением наблюдая, как по комнате фейерверком разлетаются куски дерева. Гнев потихоньку стихает, и Чонин, опустошённый, судорожно всхлипывая, опускается на колени и прячет лицо в ковёр, чувствуя, как эмоции, словно запертые в клетке и пытающиеся выбраться на волю птицы, раздирают его сознание. Перед зажмуренными глазами пестрят красные круги, а пальцы тем временем лихорадочно сжимаются и разжимаются, оставляя на тыльной стороне ладоней кровавые полумесяцы ногтей. Почему всё это происходит именно с ним?

-----

Кёнсу чувствует, как по телу распространяется скользкий ужас, заставляя мурашки скользить по коже. Тело обессиленно трясётся от страха, а побелевшие пальчики судорожно цепляются за край кровати. Увидев Чонина и заметив то, как его лицо исказило неподдельное удивление, Кёнсу позорно сбежал. Быстро поднявшись по лестнице, он влетел в свою комнату и запер двери на защёлку, прежде чем устало повалиться на кровать. Перед взором то и дело встаёт изображение наполненных неприкрытым гневом глаз Чонина, что беспардонно смотрят на него. Да, он удивился, когда увидел, что половина тела его работодателя опоясана уродливыми шрамами, но то, что находится под человеческой оболочкой, пугает юношу гораздо больше. Натура Чонина. Вот что действительно заставляет его трепетать от страха. Он замирает, смиренно ожидая. Ожидая услышать гулкие шаги и разъярённый крик. Или, может, даже звук бьющейся на кухне посуды, потому что это любимое место Чонина, где он любит срывать свой гнев. Но, к удивлению Кёнсу, ничего не происходит. Давящее на сознание молчание окутывает дом после того единственного вскрика, который вылетел из комнаты Чонина, эхом разлетаясь по всему дому и догоняя быстро взбегающего по лестнице Кёнсу. Мелкая дрожь током прошибает его тело; юноша не знает, что может быть хуже: мучительное ожидание реакции или молчание, что безжалостно разъедает его изнутри. Ему слышится тихий скрип половиц, и голова непроизвольно дёргается в сторону закрытой двери. Глаза неотрывно следят за дверной ручкой, будто гипнотизируя её, дыхание становится рваным и учащённым, а каждый нерв в теле напрягается, замирая в ожидании. Но, кажется, это лишь воображение решило сыграть с ним злую шутку, потому что ничего не происходит. Парень позволяет себе немного расслабиться; пальцы уже начинают ныть от долгого напряжения, поэтому он отцепляет их от кровати и кладёт руки на колени, в это же время стараясь восстановить дыхание. Когда его сердце возобновляет привычный, нормальный для человека ритм, юноша собирает все свои ничтожные капли мужества, чтобы встать с кровати и медленно, двигаясь небольшими шажками, подобраться к двери. Первым делом он прижимается ухом к деревянной поверхности, силясь услышать хоть какой-нибудь звук, исходящий снаружи. Но ответом ему служит лишь оглушающая тишина. Затаив дыхание, Кёнсу осторожно поворачивает ручку, и дверь с тихим скрипом открывается. Юноша с опаской чуть наклоняется вперёд, чтобы получше всё осмотреть, но безмолвные коридоры пустуют в одиночестве. Вздох облегчения невольно срывается с губ, и парень выходит в коридор, прикрывая за собой дверь, но предусмотрительно оставляя небольшую щёлку, через которую можно быстро проскользнуть обратно в случае чего. Кёнсу чувствует себя главным героем какого-то третьесортного фильма ужасов, когда, стараясь издавать как можно меньше звуков, на цыпочках идёт по скрипящим половицам к лестнице, что ведёт на нижний этаж. Юноша неуверенно кладёт руку на перила и чуть пригибается, силясь уловить хоть какие-нибудь признаки движения в комнате Чонина, чтобы узнать, там ли он. Но напряжённые глаза ничего не замечают. Тогда юноша так же аккуратно начинает спускаться вниз по лестнице, подолгу останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы как можно бесшумнее перенести вес с одной ноги на другую. В горле стоит мешающий дышать ком отчаяния, а желудок переполняют бабочки, больше напоминающие пчёл-убийц, но Кёнсу сглатывает, стараясь утихомирить своё сердцебиение и подавить чувство самосохранения, которое кричит, что нужно поскорее бежать обратно и прятаться в своей комнате. Сердце уходит в пятки, и пульс учащается каждый раз, когда он заворачивает за угол или дрожащими руками открывает дверь в очередную комнату. Чонина нигде нет, а Кёнсу недостаточно храбр, чтобы набраться смелости и войти в его комнату. Однако он всё же продолжает стоять посреди длинного коридора, взглядом гипнотизируя деревянную поверхность двери в заветное помещение, будто безмолвно приказывает Чонину открыть её и выйти из мрака своего убежища. Для Кёнсу подобные мысли и эмоции в новинку: он не привык с нетерпением желать увидеть человека, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке, и в то же время опасаться последствий своей возможной ошибки. Если это вообще можно назвать ошибкой. В конце концов, он лишь выполняет свою работу, и ничего больше. Дом потонул в молчаливой тишине, и Кёнсу вместе с ним тонет в этом безысходном безмолвии, что изнутри снедает его, ужасно нервируя, поэтому юноша торопливо идёт наружу, вон из погрязшего в суровом молчании особняка. Он не доходит и до середины небольшой тропинки в цветущем саду, когда опускается на землю, подтягивая колени к груди и утыкаясь в них лицом. Спасительный солнечный свет помогает ему рассеять мглу переживаний, что окутала его сердце и мысли, тёплые лучики ласкают бледную кожу, пробираясь под одежду, впитываются в тело, согревая каждую косточку. Дрожь проходит по его позвоночнику, заставляя содрогнуться, и Кёнсу крепче обхватывает свои колени, приказывая себе расслабиться и подумать о чём-нибудь другом, более хорошем и позитивном. Но как он ни старается, образ Чонина не отпускает его, вновь и вновь вспыхивая в воображении, не давая юноше отвлечься на что-нибудь другое. В его душе опять поселяются недавние зародыши страха, безжалостно захватывая сознание, и Кёнсу требуется всё его мужество, чтобы, как пугливому ребёнку, не сбежать из этого ужасающего места и никогда больше не возвращаться в этот дом. Он знает, что может справиться с этим, что он должен справиться с этим, потому что, кроме этой работы, у него ничего нет. А это значит, что он должен собраться, встать и продолжать делать свою работу, несмотря ни на что. Кёнсу жмурится от слепящего глаза солнечного света, его взгляд падает на розы, и уголки губ сами собой ползут вверх. В любом случае, что бы ни случилось, у него всегда будут эти мимолётные радости, наполняющие душу неподдельным счастьем. Сориентировавшись, парень протягивает руку вперёд, кончиками пальцев оглаживая очертания прекрасного цветка: проводит по зелёному стеблю, царапая руки колючими шипами, гладит зелёные лепестки. Не боясь замараться, он встаёт на колени и тянется к кусту, чтобы добраться до прорастающих рядом с розочками сорняков. Это занятие на время помогает ему забыться, отвлечься от переживаний. И спустя некоторое время Кёнсу наконец-то забывает о Чонине и своих страхах – сейчас в его душе царит лишь окрыляющее ощущение счастья, что приятным зудом отдаётся где-то под кожей, потому что он занят чем-то успокаивающим и приятным для себя. Это его убежище, где он может спрятаться, если в сердце начнут сгущаться тучи, предвещая скорый ливень. Солнце начинает садиться, и Кёнсу, осознав, насколько долго просидел на улице, бежит в дом, чтобы по-быстрому приготовить ужин, боясь опоздать к сроку. Лапша закипает слишком быстро, и Кёнсу не успевает снять крышку, прежде чем горячая пенистая жидкость проливается на плиту. Но всё не так уж и плохо. Потом он сможет загладить свою провинность. И юноша даёт самому себе клятву, что обязательно сделает всё для этого. На подносе аккуратно лежит свежая роза (в качестве извинений) и недавно приготовленный ужин. И пусть он на час или два опоздал, не успев приготовить всё вовремя. Каждый шаг, который он делает, неторопливо идя вдоль коридора, по каплям высасывает всё его мужество, пока юноша не замирает перед закрытой дверью, чувствуя, как у него трясутся коленки. Он не может сделать это. Кёнсу осторожно ставит поднос на пол и стучится достаточно громко, чтобы сидящий в заветной комнате парень смог услышать. Затем он срывается с места и убегает прежде, чем встретиться лицом к лицу с тем, с кем он этого сделать пока не готов. Он осознаёт, что поступает трусливо и совершенно по-детски и что когда-нибудь всё равно наступит время, и ему придётся увидеться с Чонином. Чувство вины окутывает его, совершенно отбивая аппетит, поэтому он не притрагивается к еде, решив поужинать попозже, ближе к ночи. На этот раз ритмичные биты, через пол и тонкие стены распространяющиеся по всему дому, ещё долго не дают ему уснуть.

-----

Дом, как и в любое другое утро, тонет в тишине, когда Кёнсу просыпается. Всего несколько мгновений уходит на то, чтобы воспоминания о событиях вчерашнего дня вновь всплыли в его голове. Нерешительность удерживает его в кровати дольше обычного, но с помощью приободрительных фраз – не будь таким слабаком, идиот! – ему всё же удаётся выбраться из объятий кровати и, одевшись, спуститься вниз по лестнице, чтобы проверить дом на наличие каких-нибудь ужасающих разрушений. Можно с уверенностью сказать, что дорожка из алеющих на полу капель крови – совершенно не то, что он ожидал увидеть. В конце концов любопытство и неясное чувство тревоги берут верх. Свежий, ярко выделяющийся на полу кровавый след приводит его к двери в подвал, к тому месту, в которое он не должен заходить ни в коем случае. Но в этот раз нарушает запрет. Темнота слепит глаза, и Кёнсу слепо шарит рукой по стене в поисках выключателя, пока не находит его, и комната озаряется тусклым светом. Лестница оглушительно скрипит под ногами, а желудок скручивается в тугой узел, который с каждой ступенькой вниз сжимается всё сильнее. Едва войдя в комнату чуть больше предыдущей, он вновь направляется на поиски выключателя. И без того огромные глаза Кёнсу шокировано расширяются, а в сердце поселяется тревожный комок паники, когда он видит, что повсюду разбросаны осколки битого стекла, а пол и стены усеивают красные пятна крови, которые указывают на причину этого разгрома. Юноша невольно прикрывает рот ладошкой, понимая, что стало причиной всплеска ярости, который привёл к этим разрушениям. Это его вина. Вмиг позабыв обо всех своих страхах, Кёнсу взбегает по лестнице и без раздумий направляется прямо к двери в комнату Чонина. Он костяшками пальцев стучит по дереву, и оглушительный в мёртвой тишине дома стук разносится по всему дому, но хозяин комнаты не отвечает. – Открой дверь! – кричит Кёнсу, но ответом ему служит всё та же тишина. – Чёрт побери. Юноша бормочет проклятия себе под нос, прежде чем наконец-то набраться смелости и, повернув дверную ручку, войти в неизвестность. На этот раз адреналин бурлит в крови, из-за чего сердце с сумасшедшей скоростью бьётся о рёбра, будто стараясь вырваться из грудной клетки, вовсе не потому, что ему страшно. А потому, что Чонин сидит на краю своей кровати, уклоняясь от света и окровавленными руками пытаясь скрыть своё лицо от проницательного взгляда карих глаз. В одночасье Кёнсу оказывается на полу, рядом с кроватью, аккуратно прикасаясь пальцами к израненной руке парня, пытаясь отнять её от лица. Чонин дёргается от его прикосновения, то и дело беспокойно отворачиваясь, чтобы юноша не мог увидеть уродливые шрамы на его коже, но подобное поведение не останавливает До. Аккуратно взяв извивающегося парня за запястья, Кёнсу тянет его руки к свету, чтобы осмотреть повреждения. Костяшки Чонина разбиты, а небольшие порезы усеивают кожу вокруг, раскрашивая её в алые крапинки. Должно быть, это больно. – Мне нужно промыть и обработать раны, пока туда не попала инфекция, – произносит Кёнсу скорее для себя, чем для кого-либо ещё, но тем не менее заставляет напротив сидящего парня встрепенуться. – Ч-что? – Чонин с недоверием смотрит на него: отросшая чёлка свесилась на лицо, а рот приоткрыт от удивления. – Не двигайся, – приказывает Кёнсу, прежде чем направиться в ванную комнату Чонина. Порывшись в шкафчиках, он находит антисептические средства и чистую тряпочку, которую он смачивает в тёплой воде, после чего возвращается обратно к своему пациенту. Чонин всё ещё сидит в той же позе, как и сидел до этого, замерев, будто статуя, и Кёнсу для себя решает, что это, скорее всего, из-за шока. – Мне нужно включить свет, – предупреждает он, прежде чем потянуться к выключателю прикроватной лампы. Пострадавший парень не оставляет попыток спрятаться, но рука Кёнсу вновь обвивает его запястье, не позволяя тому сбежать. Прикасаясь влажной и тёплой тканью к сбитым суставам, юноша кидает быстрый, секундный взгляд на чужое лицо. Жалость стягивает его сердце, перебивая другие чувства, когда он видит шрамы. Рваная линия рассекает левую бровь и заканчивает свой путь на правой щеке, где кожа более светлая и слегка покрасневшая. Хотя это ещё не самое плохое. Начинаясь прямо под правым глазом, многочисленные следы ран, будто языки пламени, странным узором обвивают одну сторону его лица и переходят на шею, исчезая за мягкой тканью рубашки. Воспоминания о прежней встрече всплывают в мыслях, и он понимает, что уродливые рубцы спускаются дальше вниз, украшая рваным, болезненным узором всё тело. Кожа местами сморщена и окрашена в розовый, некоторые шрамы выглядят гладкими и будто блестящими, а другие – грубыми, глубокими разрезами. Тень от света делает их ещё более устрашающими, рваными, оставляя свои мрачные следы на лице с широко распахнутыми глазами. Кёнсу может лишь примирительно улыбнуться в ответ, прежде чем вновь переключить всё своё внимание на порезы. Чонин больше не сопротивляется, не пытается вырваться или сбежать, пока юноша осторожно смывает кровь и начинает обрабатывать бесчисленные царапины антисептиком. Он просто безмолвно наблюдает, и Кёнсу буквально ощущает изучающий взгляд, устремлённый на него в ожидании реакции. Кёнсу всё ещё ведёт себя настороженно, несмотря на то что не может подавить в себе инстинкты ухаживать за кем-то, кто нуждается в этом. Непредсказуемости Чонина достаточно, чтобы он держал себя на самом краю, готовый в каждую секунду сорваться с места и убежать, если тот предпримет попытку сделать ему больно. Закончив, Кёнсу выпускает обработанную руку из своей, и Чонин тут же, не заставляя себя ждать, безмолвно протягивает парню вторую ладонь. Улыбка вновь трогает уголки губ Кёнсу, когда он принимается за вторую конечность. По крайней мере Чонин, похоже, на этот раз настроен дружелюбно. Возможно, так будет продолжаться и дальше. По крайней мере Кёнсу на это очень надеется – он рад этому рывку вперёд в их отношениях. – Ты дрожишь, – озвучивает свои мысли Чонин. – Моё лицо тебя пугает? – Нет, – честно отвечает Кёнсу. – Меня пугает твой характер. Он с трудом удерживается от того, чтобы вновь не взглянуть на Чонина, потому что немного боится того, что может там увидеть. Поэтому парень полностью сосредотачивается на стирании запёкшейся крови. Тряпка уже полностью пропитана насыщенным красным цветом. – Из-за этого ты скрываешься ото всех? Из-за шрамов? – Я пугаю людей, – в голосе Чонина чувствуется неподдельная горечь, и Кёнсу понимает, что в данной ситуации его винить не за что. Не он виноват в своём затворничестве. – Но не меня. На этот раз он поднимает взгляд на Чонина. Тот с любопытством глядит на него в ответ, пристально всматривается, будто стараясь забраться в самую душу и найти там очередную ложь и новое разочарование. Но слова Кёнсу – правда, и ему нечего скрывать. – В любом случае это твой выбор. Но, мне кажется, глупо позволять чему-то столь поверхностному, как шрамы, управлять своей жизнью. – Ты ничего не знаешь, – ядовито выплёвывает Чонин, грубо вырывая свою руку из ладони Кёнсу, и опасно сверкает глазами. – Убирайся. – Хорошо, – флегматично хмыкает юноша, прежде чем бросить испачканную в крови тряпку на колени Чонину и немедленно уйти. Он ни разу не оглядывается назад, напоследок громко хлопая дверью, вымещая своё раздражение и злость, которые всё-таки перекрыли сострадание. Что ж, если он действительно хочет, чтобы всё оставалось так, тогда прекрасно, пусть будет так.

-----

Кёнсу хватается за поручень автобуса, стараясь удержаться на ногах, когда машину заносит на повороте. Ему жарко, пот мелкой испариной покрывает тело, из-за чего рубашка неприятно липнет к спине, но с этим уже ничего нельзя поделать. Дома нужны продукты, а Кёнсу стоит поскорее выйти из автобуса, пока он не успел сойти с ума. Чонин пробуждает в нём целый ураган различных эмоций, которые вызывают в нём смятение и непонимание. По крайней мере, благодаря этой небольшой вылазке на люди, он хотя бы сможет на некоторое время отвлечься от молчаливого одиночества дома. К тому же, ему приятно смотреть на людей, пусть даже они незнакомцы, обычные прохожие. Телефонные разговоры с Бекхёном не могут заменить ему компанию верных друзей, и Кёнсу безумно скучает по этому. Когда он жил с Ифанем, Бекхён был частым гостем в их квартире. И иногда на юношу, прямо как сейчас, находит ностальгия, и он понимает, насколько соскучился по дружелюбной компании и непринуждённым разговорам. Он обязательно позвонит сегодня своим друзьям. В продуктовом магазине не так много людей, как в автобусе, но всё тот же назойливый шум и духота заставляют парня поторопиться, и он старается как можно быстрее купить все необходимые вещи из списка, складывая покупки в сумку. Проверка купленных продуктов, как ни странно, занимает больше времени, чем сам процесс покупок, но вот уже он едет домой, крепко сжимая полиэтиленовые ручки пакетов в руке. Каждая приближающая его к дому остановка автобуса заставляет желудок всё туже скручиваться в крендель. Когда он наконец-то выходит из автобуса на свежий воздух, парень чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, но старается игнорировать это чувство. Кёнсу стоит перед входной дверью, пальцы сводит от больно впивающихся в кожу ручек, а руки устали от тяжести покупок. Он осторожно, чтобы ненароком ничего не разбить, ставит их на пол и возится со своими ключами, когда дверь вдруг сама открывается. В удивлении он невольно делает шаг назад, когда Чонин высовывается наружу, чтобы, забрав все пакеты, унести их в дом. Кёнсу, не говоря ни слова, следует за ним, и Чонин ставит покупки на стол, прежде чем вновь скрыться в своей комнате. Пять минут спустя Кёнсу всё продолжает пялиться на закрывшуюся пять минут назад дверь в чужую комнату, пребывая в полнейшем шоке. Это своеобразное молчаливое извинение было неожиданным для него, но не менее желанным. Кёнсу занят приготовлением ужина, находясь в самом разгаре, когда слышит гулкие шаги и поднимает голову как раз вовремя, чтобы поприветствовать только вошедшего на кухню Чонина. Он выглядит смущённым, словно нашкодивший ребёнок, которого вот-вот отчитают строгие родители за очередную провинность, и Кёнсу чувствует, как в сердце зарождается симпатия, как оно начинает тянуться к этому парню, стараясь вырваться из грудной клетки. Он даже представить себе не может, через какие ужасы жизни пришлось пройти Чонину, ломая себя, и это заставляет Кёнсу чувствовать вину за поспешно сделанные выводы и несправедливо сказанные слова, сорвавшиеся с губ в порыве гнева. – Может быть... Ты прав, – бормочет Чонин, устремив свой взгляд в пол, чтобы не смотреть на напротив стоящего парня. Кёнсу совершенно не готов увидеть бездонную печаль в карих глазах Чонина, когда после нескольких секунд молчания их взгляды пересекаются. – Можно, я буду приходить к тебе почаще, конечно, если тебе не принесёт это каких-либо неудобств? Ему хочется сказать сотни вещей, тысяча слов грозится сорваться с его губ, например, что здесь не имеет никакого значения, что думает Кёнсу, потому что Чонин – хозяин этого дома, и он может делать всё, что ему хочется, или что никто не волен заставлять человека что-либо делать насильно, но все эти фразы так и повисают в воздухе невысказанными. – Конечно, ты можешь, – просто говорит он вместо этого, дружелюбно улыбаясь Чонину, пытаясь помочь парню расслабиться. Потому что Чонин слишком похож на неудачного испуганного грабителя, который готов вот-вот убежать, скрыться с места преступления, а Кёнсу совершенно не хочет препятствовать их прогрессу в общении. – Хочешь помочь мне с приготовлением ужина? Губы Чонина трогает искренняя улыбка, он согласно кивает, и Кёнсу считает это абсолютно прекрасным.