part iii
6 июня 2015 г., 14:36
Процесс вытягивания Чонина из скорлупы его одиночества оказывается мучительно медленным, но всё же он идёт, что не может не радовать. Иногда Кёнсу улавливает в исказившихся чертах лица парня признаки наступающего гнева, прежде чем тот выплёскивается наружу в жестоких словах, ранящих хрупкое сердце больнее любого действия. Кёнсу изо всех сил старается сдерживаться, сохранять спокойствие и не обижаться, когда Чонин говорит ему не ходить хвостиком за ним, постоянно слишком окружая заботой, или когда пренебрежительно смотрит на него сверху вниз своим холодным, отрешённым взглядом так, будто он лишь пустое место. В подобных ситуациях Кёнсу пытается окунуться в себя, заперев все свои чувства внутри, чтобы, подобно Чонину, не выплеснуть раздражение или страх наружу, потому что он уверен, что всё это не более чем защитный механизм парня, с помощью которого он, словно ёжик, пытается оттолкнуть от себя людей. Тем не менее это не может прекратить ту боль, которая кошмарными снами терзает его по ночам, с такой же лёгкостью разрывая его сознание, с какой нож режет тонкую бумагу. Иногда лишь одна вещь позволяет не рассыпаться ему на кусочки перед рассветом нового дня – это фотография его мамы, которую он судорожно сжимает в руках почти каждое утро.
Очередное начало дня встречает его пасмурной погодой и хмурыми тучами – наверняка скоро будет дождь, и Кёнсу едва сдерживается, чтобы вновь не пойти в сад ухаживать за розами. Когда у него нет чего-то, что может отвлечь его от мрачных, унылых мыслей, беспощадная тьма начинает захватывать его разум. Прошлым вечером Чонин снова сорвался на него, в порыве ярости разбив лампу о стол, прежде чем запереться в своей комнате. Совершенно невинные вопросы о его прошлом были встречены жестокостью и грубыми словами, что ранили не хуже плётки. Это был не первый раз, когда Чонин отреагировал вспышкой злости без особой на то причины, но животный страх всё ещё заставляет сердце юноши заходиться в сумасшедшем ритме при каждой подобной выходке.
Кёнсу удивляется, заметив прислонившегося к дверному косяку Чонина, чьи губы при виде его неуверенно растягиваются в виноватой улыбке. Но не имеет значения, насколько он сожалеет сейчас, если подобное будет повторяться снова и снова. Он напыщенно заявляет о своих намерениях стать лучше, только чтобы минутой позже вернуться к привычной грубости. Кёнсу уже устал надеяться на что-то, и он не может возвратить парню улыбку. У него больше просто нет на это сил.
– Ты не высыпаешься? – в голосе Чонина слышится искреннее беспокойство, что тревожными искорками отражается в его глазах, но Кёнсу старается не замечать это.
– Нет, – отвечает юноша, даже не отрывая взгляд от согревающей руки кружки с кофе; его тон резок и холоден. Вообще-то он не испытывает к кофе особой любви, но ему нужен кофеин, чтобы хотя бы не засыпать на ходу.
– Могу я спросить... – Чонин делает шаг вперёд и останавливается, его голос становится мягче. – Иногда я слышу, как ты кричишь во сне.
Конечно, живя этажом выше над его комнатой, Чонин не мог не заметить этого, но это уже другой разговор.
– У меня ночные кошмары, – тихо признаётся юноша.
– Так часто?
– Почему... – Кёнсу смотрит прямо в глаза Чонина, а затем, нахмурившись, опускает взгляд на его губы, стараясь, чтобы отражённое на лице парня искреннее беспокойство не добралось до его сердца. – С чего вдруг такая забота?
– Я знаю, я знаю, – сознаётся Чонин. – Я продолжаю всё портить. Но я и раньше всё портил, – говорит он, пальцем указывая на рассекающий одну сторону его лица шрам. – Я был редкостным придурком. Я бы и тогда тебе не особо понравился.
– Почему ты думаешь, что ты бы мне не понравился? Ты же не мог быть настолько ужасным, – Кёнсу почти сожалеет о сказанных словах, но сейчас он слишком устал бороться в одиночку, поэтому больше не может соблюдать вежливость.
– Ну, я был менее агрессивным и раздражительным, да, но даже тогда я был мудаком. Думаю, ты уже успел понять, что в прошлом я был жутко высокомерным, и, более того, я более чем уверен, что все знали это. Я считал, что этот мир крутится вокруг меня одного и что все остальные люди должны мне. Тогда я мог просто переспать с тобой и уйти с наступлением утра, даже не попрощавшись. Вот таким я был.
Кёнсу цепляется за предпоследнюю фразу, его немного шатает из стороны в сторону, и, несколько раз удивлённо моргнув, он наконец спрашивает:
– Ты считаешь меня достаточно привлекательным, чтобы провести со мной ночь? – писклявые нотки в его голосе выдают юношу с головой, и щёки наливаются красным цветом смущения.
– Из всего сказанного ты услышал лишь это?
– Не каждый день мне делают комплименты, пусть даже сказанные с целью оскорбить меня.
– Я не хотел тебя оскорблять. Я лишь хотел, чтобы ты понял, что я никогда не был хорошим человеком. Я не знаю, каково быть хорошим человеком, поэтому постоянно срываюсь.
– Ты можешь начать с того, что перестанешь ломать всё вокруг. Осколки стекла, больно впивающиеся в пальцы, не приносят мне особого удовольствия, знаешь ли.
– Хорошо, я постараюсь сдерживать себя.
-----
Каждый раз, когда Чонин смотрит на Кёнсу, он пытается понять, что же его так привлекает в миниатюрном парне: Чонина тянет к нему, как мотылька неизменно тянет к полыхающим огонькам пламени. Может, дело в его улыбке. Он невольно вспоминает, как мягкие на вид губы смущённо растягиваются, напоминая по форме сердечко. Или, может, это потому, что он всегда бережно и осторожно относится ко всему, к чему прикасается, и добросовестно выполняет любую работу, не заботясь при этом о себе. А ещё он так звонко, искренне смеётся, и у него большие, выразительные глаза. И как же Чонин мог забыть про все те вкусные блюда, которые юноша готовит для него. Список становится слишком большим, и к Чонину внезапно приходит ужасающее осознание, что он стремительно и слишком сильно влюбляется в Кёнсу. Даже до аварии он ещё никогда не чувствовал себя так непринуждённо с кем-то из людей, и на секунду внезапный страх быть отвергнутым парализует всё его тело, не давая пошевелиться. А вдруг Кёнсу со временем устанет терпеть его и уйдёт, вновь оставив парня загибаться в одиночестве? Вдруг он не сможет привыкнуть к его несносному характеру и неизбежно сбежит от него? Или будет рядом, не обращая внимания на его выходки? Это всё или ничего, и Чонин слишком опытен в этом вопросе, слишком сыт этим "ничего", чтобы повторять сей печальный путь.-----
– Как твоя кожа может быть столь загорелой, когда ты никогда не выходишь на улицу?! – завистливо возмущается Кёнсу, пытаясь вытолкать Чонина во двор через заднюю дверь. Тёплые солнечные лучики касаются его лица, и Чонин раздражённо прикрывает глаза, оказывая слабые попытки сопротивления миниатюрному парню, что подталкивал его сзади к выходу из своего убежища. Он даже вспомнить не может, когда в последний раз покидал дом, что уж там говорить о прогулке в саду, но Кёнсу каким-то образом удаётся уговорить его выбраться наружу. В любом случае он не может противиться этому миниатюрному пареньку, независимо от того, нравится ему задуманный план или нет. Тонкие пальчики цепляются за его спину, не давая сбежать, и это прикосновение внезапно возвращает его в недавнее прошлое, когда Кёнсу бережно держал его руку в своей, обрабатывая раны. При этом воспоминании пульс учащается, и Чонин молниеносно разворачивается и, проскочив мимо широко распахнувшего глаза Кёнсу, вновь скрывается в глубине дома, который возвращает в его сердце умиротворённое чувство безопасности. Позади себя он улавливает тихий вздох поражения, и желудок скручивает от колющего чувства вины – он понимает, что вновь разочаровал Кёнсу. Он делает это слишком часто и знает, что, если даже Кёнсу не произносит ни слова, Чонин замечает горькое разочарование в исказившихся чертах юноши. Он словно открытая книга: каждую эмоцию можно с лёгкостью прочитать на прекрасном лице. И какая-то частичка Чонина мучительно умирает каждый раз, когда он видит что-то, кроме счастья, освещающего тонкие черты лица парня. Особенно если это он становится причиной безрадостных эмоций. Он ждёт ещё немного, думая, что так будет лучше, прежде чем вернуться обратно к парню, чтобы принести свои извинения, но внезапный звонок в дверь эхом разносится по всему дому, оглушая своим дребезжанием, и Чонин жмётся к стене, находя спасительное укрытие в сумраке коридора. Кёнсу идёт к двери, неуклюже спотыкаясь на выходе из кухни. Кажется, парня не смущает то, что его одежда всё ещё в грязи, а на скуле красуется какое-то чёрное пятно. Секундой позже Чонин слышит удивлённый возглас, которому вторит низкий, глубокий голос, который парень, конечно же, не узнаёт. Любопытство и страх ведут кровопролитный бой внутри него, руки лихорадочно трясутся, струящееся по венам желание посмотреть, с кем же сейчас разговаривает Кёнсу в гостиной, всё усиливается. Несколько долгих минут протекают в попытках подавить желание оставаться в тени, и вот Чонин, наконец-то восстановив контроль над своим телом и движениями, выходит из своего укрытия, чтобы осторожно выглянуть из-за края стены. То, что открывается его взору, он совершенно не ожидал увидеть. Незнакомец сидит на диване непозволительно близко к Кёнсу, элегантно смахивая со лба лезущую в глаза чёлку и с любопытством разглядывая висящий на стене портрет Чонина из прошлой жизни. Неожиданная волна ревности распространяется по всему его телу, а руки сжимаются в кулаки. Этот странный парень берёт ладонь Кёнсу в свою руку, и в то же время к ревности прибавляется гнев, полностью затапливая сознание неконтролируемыми эмоциями. Кёнсу принадлежит лишь ему. И тут неустойчивость взрывоопасного характера вновь берёт контроль над Чонином, и он, поддавшись порыву, врывается в комнату, чтобы забрать Кёнсу себе, но юноша вырывает ладонь из его руки, хмурясь и качая головой. Голоса двух собеседников повышаются, больно ударяя по барабанным перепонкам и не позволяя уловить смысл слов, но Чонину удаётся расслышать: – Ты хоть понимаешь, что ты нянчишься с каким-то психопатом-отшельником?! – Ты уже давно потерял право вмешиваться в мою жизнь, так что не трогай меня. Кёнсу дрожащей от напряжения рукой указывает незнакомцу на дверь в безмолвной просьбе уйти. Чонин чувствует, как сердце в груди делает сумасшедший кульбит, прежде чем с удвоенной силой начать биться о грудную клетку. – Пошли со мной, – умоляет высокий красавец, и то, как при этих словах черты лица Кёнсу смягчаются, а в глазах появляется нежный блеск, пугает Чонина, заставляя сердце сжиматься от животного страха. Он пятится назад, в спасительную тьму, термоядерный коктейль эмоций затмевает его разум, пытаясь поработить и тело. Дверь его родной комнаты с щелчком захлопывается за его спиной, и парень обессиленно сползает на пол, стирая с щёк влажные дорожки слёз. В голове вновь и вновь мелькает образ улыбающегося Кёнсу, сменяясь его звонким смехом и ощущением нежных прикосновений к его, Чонина, изодранному телу. Благодаря Кёнсу он чувствует себя живым. Благодаря Кёнсу у него появляется освещающая его душу надежда, что, возможно, смысл его жизни заключается не только в ночных танцевальных представлениях, которые он исполняет для своего искажённого в зеркале отражения в ныне разрушенной студии. Он не может в один миг потерять всё это. Он не может потерять его. Адреналин пульсирует в его крови, и юноша поспешно выбегает из своей комнаты, чувствуя, как отчаяние посылает по телу ползать миллиарды мурашек. Живот сводит от переживаний, и он чувствует недомогание и слабость в ногах, пока не замечает на кухне миниатюрную, почти призрачную фигуру Кёнсу, который вытирает руки полотенцем и при виде Чонина невольно роняет махровую ткань на пол. Срочная потребность прижать хрупкого парня к себе перекрывает все трезвые мысли, и Чонин, притягивая юношу, руками обвивает худое тело. Хотя это сложно назвать объятиями, скорее мёртвой хваткой. Он носом зарывается в копну тёмных волос, вдыхая едва уловимый запах дешёвого шампуня, и тянет Кёнсу ещё ближе, крепче цепляясь за него. – Ты не можешь оставить меня, – умоляет он хриплым голосом, дрожа всем телом. Спустя мучительную, раздирающую сердце на куски минуту, когда ему казалось, что его оттолкнут, тоненькие ручки обвиваются вокруг его талии, и в этот момент Чонин готов, словно маленький ребёнок, разрыдаться от облегчения. – Чонин, я никуда не ухожу. Парень позволяет себе расслабиться, напряжённость, сковавшая его мышцы, постепенно утекает, и тело обмякает, но Чонин продолжает прижимать хрупкое тело к себе, цепляясь за Кёнсу, как за спасительную соломинку. – Кажется, я сейчас упаду, – предупреждает он скрипучим голосом, прежде чем они вдвоём падают на пол, превращаясь в ком из переплетённых конечностей.-----
Иногда Кёнсу забывает, что всё это всего лишь работа, которая помогает ему оплачивать необходимое лечение и надлежащий уход за отцом, чтобы тот смог прожить остаток своих дней в комфорте. Когда губы Чонина растягиваются в совершенно по-детски радостной улыбке, он моментально забывает все те разы, когда он заставлял себя покинуть тёплые объятия постели и идти выполнять свою работу, убирать последствия очередной вспышки гнева своего подопечного, которые до сих пор заставляли его трястись в страхе перед вспыльчивостью чониновского характера. Его руку что-то обжигает, возвращая юношу в реальность, и Кёнсу одёргивает ладонь от кипящей уже не первую минуту кастрюли, чувствуя, как жар распространяется вверх по руке, а на дне живота неприятно сосёт под ложечкой. В такие дни, как сегодняшний, он чувствует благодарность за возможность открывать кому-то глаза на этот мир заново, кому-то, кто делает то же самое для него. Он не думал, что после Ифаня у него вновь возникнет желание заботиться о ком-то подобным образом. Но сейчас у него есть сияющий от счастья Чонин, одна лишь улыбка которого заставляет Кёнсу чувствовать, как колени подкашиваются, а в животе порхают бабочки. Физическая красота теряет для него своё значение, когда карие глаза Чонина освещаются искрящимися огоньками искренней радости. Он вдруг вспоминает многочисленные цитаты о поверхностной любви, о влюблённости лишь в оболочку, смысл которых не доходил до него до сих пор. Каждый обеспокоенный взгляд со стороны Чонина, каждое продуманное действие, которое он совершает, чтобы искупить вину за свои прежние ошибки, делает этого парня ещё более привлекательным в глазах Кёнсу, и сейчас от осознания этого юношу одолевает страх уже совершенно по другой причине. Кёнсу чувствует, что вот-вот упадёт, понимая, что с каждым днём он всё ближе и ближе подходит к своему краю, к своей точке невозврата. В определённые моменты идея спрыгнуть и наконец-то ощутить это прекрасное чувство свободного падения кажется ему заманчивой, но потом он замечает, как глаза Чонина наполняются кипящим гневом. Замечает и боится. И когда Чонин стискивает зубы, играя жевалками, и старательно отводит взгляд, стараясь скрыть бушующие внутри эмоции, Кёнсу готовится к очередному взрыву, уже привычно сжимаясь от страха. Большую часть времени Чонин успевает остановиться, прежде чем сотворить что-нибудь необдуманное. Но так происходит не всегда. И именно поэтому Кёнсу отчаянно цепляется за последнюю ниточку, что удерживает его от неминуемого падения – он боится, не хочет потом корчиться от боли на земле реальности, не желает оказаться в ловушках неустойчивого настроения Чонина.-----
– Прекрати, – приказывает Кёнсу, игриво стукая ложкой по руке Чонина. Тот в ответ слушается и отступает назад, недовольно дуя губы и тоскливым взглядом окидывая глубокую миску с тестом для печенья, которое последние несколько минут он безуспешно пытался незаметно подъесть. Со своим вредным характером и детскими обидами он так похож на ребёнка, и Кёнсу думает, что, скорее всего, это из-за того, что он слишком рано познал взрослый мир и провёл своё детство, помыкая людьми и строя из себя редкостного придурка. Конечно, он и по сей день ведёт себя как придурок, но он хотя бы не оставляет попыток стать лучше. Чонин делает ещё один набег на тесто, но Кёнсу забирает миску в свои руки, не давая парню совершить задуманное. Они раскладывают шоколадную массу на противень, формируя из вязкой субстанции, которая в ближайшем будущем превратится в выпечку, различные формы, прежде чем поставить своё творение в духовку. Печенье выпекается слишком медленно. – Наберись терпения, – произносит Кёнсу нравоучительным тоном, а в следующую секунду таймер на плите заходится в пронзительном писке, оповещая, что сладкое угощенье готово. – Вот видишь? Главное – уметь ждать. Кёнсу достаёт из печи первую партию печенья и осторожно ставит противень на плиту, прежде чем вновь потянуться к духовке за второй партией. Запах шоколадной крошки распространяется по всей кухне, приятно щекоча нос. Он всегда любил печь различные вкусности, любил наблюдать, как меняются лица людей, стоит им попробовать что-нибудь из того, что он приготовил. А лицо Чонина в подобные моменты оказывается настолько выразительным, что Кёнсу чувствует, как сердце в его груди начинает потихоньку таять. Печенье обжигающе горячее, но Чонин уверяет, что любит именно такое, с пылу, с жару, и откусывает небольшой кусочек, из-за чего хрупкое кондитерское изделие разламывается в его пальцах на две неровные половинки. Ещё не затвердевшие шоколадные крошки размазываются по его пухлым губам, а глаза прикрываются в наслаждении, когда юноша начинает тщательно пережёвывать вкусную сладость, стараясь распробовать её на вкус. В это время Кёнсу старается проглотить образовавшийся во внезапно пересохшем горле ком, потому что, откровенно говоря, всё это кажется ему слишком эротическим. – Нормально получилось? – наконец удаётся ему произнести, хотя ответ на этот вопрос очевиден. – Совершенно идеально, – стоит обронить Чонину один-единственный комплимент, как Кёнсу покрывается смущённым румянцем прямо до кончиков пальцев ног. Парень пристально смотрит на него, и Кёнсу внезапно начинает казаться, что Чонин сейчас говорит вовсе не о печенье. Между ними остаётся всего лишь одна тонюсенькая, разделяющая их, почти призрачная линия, когда-то бывшая пропастью, которую один из них готов вот-вот перепрыгнуть, но тут внезапно раздаётся звонок в дверь, по всем законам жанра, портя столь важный момент. Кёнсу в испуге слегка подпрыгивает от неожиданности, прижимая руку к груди в области сердца, и Чонин тихо посмеивается над реакцией парня. – Не смешно, – угрюмо бурчит юноша, прежде чем развернуться и пойти открывать входную дверь. Кёнсу осознаёт, что остатки теста оказываются в неминуемой опасности, когда, выглянув из-за угла, замечает, как после его ухода Чонин старается как можно незаметнее подкрасться к заветной миске с вкусняшкой. Но эти сравнительно небольшие потери стоят той радостной, детской улыбки, которая озаряет лицо парня в этот момент. – Чунмён, – улыбаясь, приветствует Кёнсу, проводя гостя в дом. – Пахнет чем-то фантастическим. С губ юноши срывается тихий смешок: – Ты всегда выбираешь правильное время, чтобы проведать нас. В ответ Чунмён лишь шире улыбается, следуя вглубь дома, прямиком на кухню, пока Кёнсу семенит за ним где-то сзади. Молодой мужчина заглядывает в дверной проём нужной комнаты, тут же глазами встречаясь с виноватым взглядом Чонина, – парень уже догадывается, что Кёнсу будет ругать его за съеденное тесто, и старается смягчить последствия, сделав миленькую мордашку. – Прекрати уже, – ворчит юноша, входя на кухню вслед за Чунмёном и отбирая у Чонина миску, добрая четверть теста в которой уже отсутствует. Вздох, что срывается с его губ, когда он с наигранным сожалением осматривает содержимое глубокой тарелки, звучит слишком фальшиво, и Чонин понимает, что Кёнсу устраивал всё это шоу, лишь чтобы поддразнить его. Тогда он игриво толкает парня в бок, на что тот в шутку замахивается, чтобы ударить несносного ребёнка, который уже, посмеиваясь, отпрыгивает, дабы избежать атаки. Чунмён до сих пор неподвижно стоит в дверях, с открытым от удивления ртом наблюдая за двумя парнями. И когда он уже собирается уходить, Чонин считает нужным на прощание засунуть ему в рот свежеиспечённое шоколадное печенье. – Было приятно вновь тебя увидеть. Кёнсу хихикает над выходкой младшего, и Чунмён ошарашенно переводит взгляд на него. – Сознавайся, что ты положил в них?-----
Со временем многие вещи становятся проще, но это всё же не помогает Кёнсу справиться со своими спутанными и напряжёнными мыслями, не помогает побороть эмоции. Это послужило причиной новых ночных кошмаров, и поэтому сейчас юноша мягко ступает босыми ногами по холодному кафелю кухни, пробираясь среди ночи за стаканом воды. Пропитанная потом ночная рубашка неприятно липнет к покрытому испариной телу, а язык словно вата – горло неприятно сушит из-за недостатка спасительной влаги. Капельки воды стекают вниз по его подбородку, оседая на коже, и он тыльной стороной руки вытирает губы, прежде чем, скорчившись, опереться на столешницу, лбом прислоняясь к деревянной поверхности. Он ощущает блаженную прохладу на своей коже и утомлённо прикрывает глаза, чтобы на несколько секунд забыться. – Ты в порядке? Внезапное нарушение тишины заставляет глаза Кёнсу испуганно распахнуться, и он разгибается настолько быстро, что голова начинает кружиться, а перед помутившимся взглядом ползают чёрные точки, плохо различимые во мраке кухни. Потеряв равновесие, он едва не падает, но крепкие руки успевают подхватить его, помогая вновь обрести стоячее положение. – Прости, – извиняется Чонин, опаляя чувствительную кожу лица Кёнсу своим тёплым дыханием. Такая близость заставляет сердце испуганной птицей затрепетать в грудной клетке, и юноша отводит взгляд, пытаясь не смотреть на пухлые губы Чонина, которые в данный момент находятся непозволительно близко к его собственным. – Да, всё хорошо, – произносит он на выдохе, вырываясь из уютных объятий парня, и смущённо устремляет взгляд в пол. – Просто я не ожидал... – Да, – звенящая тишина окутывает комнату, и впервые за долгое время между ними двумя вновь возникает почти осязаемое напряжение. Чонин прочищает горло, его кашель эхом разбивается о стены, и Кёнсу наконец-то поднимает свой взгляд на парня. – Ты когда-нибудь был на балетном представлении? Отрицательное качание головой и удивление в глазах собеседника заставляют Чонина лукаво улыбнуться, прежде чем схватить Кёнсу за руку. Они направляются в подвал, и юноша не может перестать думать о том, каким он предстал перед ним в самый первый его визит: усеявшие деревянный пол осколки стекла, испачканные алыми капельками крови, будоражат его воображение. Но, вопреки его ожиданиям, на этот раз комната оказывается довольно убранной, пол блистает чистотой, и лишь неокрашенные стены выдают те места, где когда-то раньше были огромные зеркала. Внимание Кёнсу притягивает кое-что, что он не заметил во время своего прошлого посещения, упустив это из виду из-за охватившей его тогда паники. Большой портрет во весь рост висит на стене, его изящество выбивает почву из-под ног, а дыхание внезапно перехватывает от красоты и грации человека на фотографии. – Это т-ты? Чонин прослеживает за его взглядом, прежде чем кивнуть. – Давным-давно, – Чонин встряхивает головой, отгоняя от себя мимолётное ощущение тоски по прошлому, прежде чем дружелюбная улыбка вновь озаряет его лицо. – Хочешь посмотреть, как я танцую? – Сейчас? – Почему бы и нет? Кёнсу абсолютно ничего не знает о балете: ни названий элементов техники, включающих в себя многочисленные непонятные ему иностранные слова, ни названий различных позиций, но, когда он замечает, с какой грацией Чонин тенью скользит по плохо освещённому залу, завораживая движениями своего тела, юноша понимает, насколько это прекрасно в своей совершенной идеальности. Чонин действительно идеален. Оказывается так поразительно легко проникнуться красотой танца, обворожительной плавностью движений парня, когда тот совершает очередной прыжок, паря над полом. И каждый раз, когда он на несколько мгновений зависает в воздухе, Кёнсу перестаёт дышать, уверяя себя осознанием того, что Чонин всё-таки не может летать, хотя сейчас выглядит так, будто он обладает этим умением. С каждым отточенным движением под его смуглой кожей играют натренированные мышцы, и Кёнсу думает, что всё это выглядит чертовски соблазнительно. Чонин будто насмехается над ним, стараясь притянуть таким способом юношу к себе ещё ближе. Музыка стихает, последние, ещё не успевшие замолкнуть звуки рояля всё ещё звенят в воздухе, но вот тают и они, уступая место блаженной тишине, которая заключает двух парней в свои объятия, и Кёнсу чувствует, что не может пошевельнуться. В голове мелькает мысль, что он недостоин быть свидетелем этой красоты – увиденное было настолько прекрасно и совершенно, что на глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Приближающийся к нему Чонин размывается в чертах, и Кёнсу приходится интенсивно моргать, чтобы вновь сфокусировать взгляд. – Как тебе? – дыхание Чонина сбито, капельки пота стекают по его телу, солёной влагой впитываясь в одежду, но его глаза сияют настолько ярко и притягательно, что Кёнсу почти тонет в этом свете. – Вау, – всё, что удаётся ему выдавить из себя, потому что голос отказывается слушаться, а мозг внезапно решает ограничить его словарный запас до одного дурацкого слова. Чонин вопросительно приподнимает одну бровь, растягивая дрожащие губы в улыбке. – Это хорошее "вау" или плохое? – спрашивает парень, хотя уже заранее знает столь очевидный ответ. Кёнсу понимает, что его дразнят, и чувствует, как тепло распространяется вверх по его шее, а щёки трогает лёгкий румянец. Кёнсу неопределённо пожимает плечами и пытается сделать непринуждённый вид, словно это не его сердце сейчас стучит настолько сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из грудной клетки. – Это было достаточно хорошо. Чонин делает ещё один шаг по направлению к нему, и от его тела исходит знакомое согревающее тепло. Будто прикованный к одному месту и не в состоянии пошевелиться, Кёнсу шумно сглатывает, когда видит, как парень напротив облизывает губы. Юноше кажется, что весь мир внезапно замер и время остановилось. Все нужные и ненужные мысли неожиданно покидают голову, и он чувствует, будто не знает ничего, кроме того факта, что его губы всё ближе и ближе находятся ко рту Чонина, или это Чонин сам наклоняется к нему, он не уверен. Единственное, что он точно знает – они сейчас находятся в непозволительно опасной близости друг от друга. Кёнсу тянется навстречу парню, протягивая руки вперёд и пальчиками цепляясь за чужую футболку, чувствуя, как горячее дыхание Чонина опаляет его лицо. Он не сразу соображает, что приглушённый звон раздаётся не в его воображении, а в реальности, заставляя юношу вернуться с небес на землю. Ещё несколько незначительных секунд, и он бы уже поцеловался с парнем, который занимает его мысли вот уже несколько месяцев, но что-то из внешнего мира решило потревожить их, не давая совершить желаемое. Странный шум наконец смолкает, и Кёнсу обретает возможность вновь нормально мыслить. Юноша выдыхает тихое "ох" и, ошеломлённый, отступает назад. – Телефон... В этот дом обычно звонят только двое: Чунмён (который обычно не беспокоит их в столь поздний час) и работники из больницы, в которой лежит его отец. Его отец... Стремительно поднимаясь по лестнице, перескакивая через ступеньки, Кёнсу едва не спотыкается о свои же ноги, пытаясь поскорее взять повторно трезвонящий телефон в руки и ответить на звонок. – Алло?-----
В больнице сохранилось всё так же, как он помнил из предыдущих своих посещений: вечно белые стерильные стены и стойкий запах раздражающих обоняние дезинфицирующих средств. Воспоминания из детства неумолимой волной накрывают его с головой, заставляя желудок сжаться в непредвиденной судороге, и юноша на мгновение останавливается, рукой держась за стену, чтобы не упасть. Его отец, подключенный к искусственной вентиляции лёгких, опутанный различными проводками от механических аппаратов и капельниц, был настолько похож на маму, когда та находилась при смерти, что Кёнсу становится мучительно трудно дышать. – Су? – знакомый голос привлекает его внимание, и он оборачивается к источнику звука, оказываясь лицом к лицу с Ифанем. – Ч-что ты здесь делаешь? – Когда люди из больницы не смогли дозвониться до тебя, то позвонили мне. Ты в порядке? Кёнсу знает, что забота, отражённая на лице Ифаня в виде беспокойно сведённых к переносице бровей и поджавшихся губ, настоящая, знает, что он по-прежнему переживает за него, и это немножко поднимает ему настроение. Вновь обретя контроль над своим телом, Кёнсу тихонько кивает, и Ифань осторожно берёт его за руки. – Эй, мы оба знаем, что это не так. Слёзы скатываются из уголков глаз юноши и мокрыми дорожками оседают на его щеках, прежде чем сам Кёнсу успевает понять, что происходит. Ифань обнимает его, сильные руки друга обвивают его за плечи, притягивая ближе хрупкое тельце. Он так много потерял в своей жизни, что, кажется, успел прижиться к постоянной боли, но осознание того, что он может лишиться кого-то ещё, ранит намного больнее, чем он представлял. Он разрешает себе утешиться в объятиях когда-то дорогого ему человека, давая волю слезам и вырывающимся из горла удушливым всхлипам, прежде чем на него накатывает усталость, и внезапный наплыв эмоций стихает: у него больше нет сил, чтобы продолжать плакать. – Тебе есть, где остановиться? Если хочешь, можешь пожить у меня, – предлагает Ифань. Кёнсу в ответ смотрит на него, чувствуя, как сердце болезненно ёкает в груди. Были моменты в жизни, когда он бы сделал для Ифаня всё что угодно, стоило лишь тому посмотреть на него, прямо как сейчас, но это время неизменно осталось в прошлом, и ему кажется, что это было сотню лет назад. Ифань так же смотрел на него, когда пытался уговорить Кёнсу вернуться к нему, оставив Чонина прозябать в одиночестве. – Я остановлюсь здесь. Я не могу оставить его. Кёнсу возвращается в палату отца и резко падает в кресло у его постели. Почувствовав тепло чужой ладони на своём плече, юноша поднимает голову, чтобы увидеть стоящего рядом с ним Ифаня. – Я тоже останусь. Ради тебя. Кёнсу благодарен ему за компанию и поддержку, и в то же время вредный червячок вины снедает его сердце, потому что сейчас он может думать только о том, насколько сильно хочет, чтобы вместо Ифаня рядом с ним был Чонин.
