Балин, Государь Мории

Впервые за долгое-долгое время Мория ответила на зов. Прокатился говор создавших ее по пустынным коридорам и переходам, заглянул в потаенные уголки и шелестом прошлых, забытых воспоминаний пронесся по уровням, хлопнул ныне отомкнутыми дверями. Гномы, люди и беорнинги отдыхали. И пусть пока еще неуютен был дом, но все же сердца полнились радостью и уверенностью, что однажды засияют волшебные огни под сводами Казад Дума, застучат кирки в бездонных шахтах, и хлынет рекою золото, оборачиваясь в умелых руках чудными изделиями. Эльфы остались снаружи, отказываясь ночевать под толщей камня. Лесной народ, что с них возьмешь, не любят они горы, но храбры, раз могут бороться со страхом и неприязнью. Это Балину пришлось признать, даже учитывая, что не очень он любил высокомерного Таллиона. Но за спасение жизни Фили был благодарен и никогда бы не посмел высказаться оскорбительно об этом эльфе. Часть людей Ферммара уходили, за провизией, оружием и подмогой — все-таки, как ни старались беречь бойцов, а много полегло в боях за Морию. И Балин решил, что стоит как проводить ушедших, так и чествовать тех, кто прошел сквозь тьму Казад Дума, не испугавшись, тех, кто свирепо сражался, выбивая темных тварей из священных для любого гнома мест. Тех, кто положил свою жизнь за свободу кхуздов. На первом надземном уровне расчистили один из залов. Воины работали споро и без устали, предвкушая долгий отдых и славный пир, а потому к вечеру этого же дня гномы осторожно занесли два больших сундука, запиравшихся на хитроумные замки. Ори долго колдовал над ними с несколькими ключами, но когда отомкнул, присутствующие тут люди ахнули от изумления: гном вытащил оттуда большой, с человеческую голову, шар, легонько стукнул по нему, и тот неожиданно мигнул и словно воспламенился, вот только огонь бушевал не снаружи, а внутри странной, прозрачной оболочки. Ори улыбнулся, хитро скосившись на открывших рот воинов, и разжал руки — шар прянул вверх, заливая все мягким золотистым светом. — Поистине говорят, что гномы — чудной народ, — уважительно отозвался Ферммар, разглядывая необычные светильники. Трех хватило, чтобы стало светло и ясно, будто солнце взошло прямо под арками зала Фурунаргиана. — Только жаль, что являете вы свое мастерство слишком редко. — Зато сколько слухов рождается тогда, когда люди все же видят его, — подмигнул ему Ори и захлопнул сундук. На длинные столы выставляли нехитрую снедь, да еще прикатили несколько бочек с крепким, особым вином — Балин не спрашивал, когда увозил их из Одинокой Горы. Торин об этом узнал, но вместо того, чтобы рассердиться, что старый товарищ словно вор вытаскивает из подвалов старое, ценящееся дороже золота вино, только хмыкнул и похлопал его по плечу. — Ты так уверен в своей победе? — спросил он тогда Балина. — Это похвально, друг мой, но не заглотни кусок, пока он еще не отрезан. Как бы беды не нажить. Но сын Фундина не жалел ни о чем. С каждым мгновением он все яснее ощущал, что движется к заветной цели, и был уверен, что рано или поздно все достигнет ее. Пусть дорогой ценой, пусть кровавым путем, но он все же пройдет по этой дороге, за каждым поворотом которой таилась опасность и скалилась смерть. Эхо шагов, разговоров и смеха, что сейчас гуляло по верхним уровням Мории, было куда дороже, чем все богатства Казад Дума вместе взятые — они лишь способ заставить тех, кто жаждет золота, обнажить мечи и встать под знамена его, Балина. И он даст им то, чего они так желают, а они, в свою, очередь, помогут обрести давно потерянный дом. Воины рассаживались вперемешку, не сбивались в стаи, что зверем глядят друг на друга. За эти несколько дней, когда всем здесь присутствующим пришлось сражаться плечом к плечу друг с другом, многие из них побратались, став родственниками пусть не по крови, но по духу. — Друзья мои, — поднялся Балин, и в зале воцарилась тишина, а все взгляды были прикованы к фигуре предводителя. — Мрак царил здесь, под сводами древнего королевства, еще несколько дней назад, и ни единый луч света не проникал на оскверненную землю. Залы и переходы были полны затаившегося зла, чьи проявления столь многолики и отвратительны, что всей нашей жизни не хватит, чтобы перечислить их. Враг был силен, а орков была неисчислимая тьма, но мы прошли! Мы победили и принесли сюда яркий свет! Уничтожили тварей, что долгое время властвовали над тем, что им не принадлежит! Нас меньше, но мы храбрее, а потому — мы сильнее их во много раз! Балин поднял бокал, и оглушительный рев грянул, разорвав тишину, — воины кричали, приветственно и гордо вскидывали руки, соглашаясь с речью сына Фундина. — Не все, кто пришел сюда, сейчас с нами, — дождавшись тишины, продолжил гном. — Но они навсегда останутся хранителями для тех, кто еще жив. Они — наша кровь и плоть, наша память, а потому будут оберегать живых, отводить удары и незримыми тенями следовать за нами по тому извилистому пути, что выбрал каждый из вас. Мы помним их, но в наших сердцах не только скорбь — там есть место благодарности за свет и справедливость, что они несли на своих плечах. Воины молча подняли кружки. Балин видел, что некоторые из них едва заметно шевелят губами, произнося имена тех, с кем пришлось сражаться плечом к плечу и кто не дошел до этого зала, потерялся в бесконечных переходах Мории, сраженный орочьими мечами. Но сейчас они действительно вставали, поднимались из памяти и хранителями обитали за спинами друзей. — Я благодарен всем вам, — тихо сказал Балин, но его слова расслышал каждый, — и каждому из вас. И да воздастся всем по заслугам! Много ли нужно воину, привыкшему ночевать под открытым небом в любую погоду, довольствоваться вяленым мясом и кружкой некрепкого эля? Совсем немного — толику спокойствия, хорошее вино и доброго друга рядом. И бойцы стряхивали с себя напряжение всех предыдущих дней, отдавали дань погибшим и с надеждой смотрели туда, где, казалось, вился лишь беспросветный мрак. — Мория еще не принадлежит нам, — сел рядом с Балином Оин и сделал большой глоток из кружки. — Даже несмотря на то, что мы выбили орков, это не означает, что их тут не осталось — мы еще не проверяли нижние ярусы. Не говоря уж о том, что они могут вернуться с силами, во много раз превышающими те, что были здесь раньше. — Ты прав, мой друг, — кивнул Балин, задумчиво подергав себя за бороду. — Но кто-нибудь до нас смог зайти так далеко? Мы укрепим наши позиции и прошарим каждый уголочек, методично вышибая всех тварей отсюда. Даже если вдруг сам Моргот решит подняться из тьмы, я не отступлю. — Тише ты, — укорил его Оин. — Не разбрасывайся словами, они имеют свойство воплощаться. Особенно если учесть, где мы находимся. Казад Дум всегда был необычным местом даже по нашим меркам. И так до конца и неизвестно, что кроется в его глубине. — Воины имеют право отдохнуть, — Балин нашел взглядом Двалина, что прислонился к стене и курил трубку, закрыв глаза. — И пусть наша победа еще не окончательна, но я хочу дать им надежду, что мы сможем довести дело до конца и возродить Казад Дум. Оин одобрительно кивнул головой и отошел, вступив в беседу с Ори, который почти ничего так и не пил — Балин не удивился, если бы узнал, что книгочей хочет добраться до своей летописи, что вел еще с похода Торина. И гном надеялся, что однажды она станет вехой в истории о величии подгорного народа. Суждено ли сбыться его мечтам? Или же они будут безжалостно растоптаны, как многое, что он помнил и любил в своей жизни, но так и не смог защитить, как ни старался, как ни рвал душу и жилы?

***

Двалину все казалось неправильным. Каждое движение, каждый шорох настораживал бывалого воина, и гном никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то упрямо продолжает следить за ними, скрывается в густых тенях, и даже хваленая зоркость эльфов не в силах была помочь против этого странного врага, не имеющего ни плоти, ни даже очертаний. Он давно ушел от пирующих и достаточно быстро захмелевших товарищей. Если гномы еще как-то держались, то людей давно уже пора было растаскивать в разные углы, пока не вспыхнули какие-нибудь драки или конфликты. Не то чтобы он был такого низкого мнения о тех, с кем сражался плечом к плечу, но он знал, что хмель может делать с разумом. И не хотел на это смотреть. Не сегодня и не здесь. Кажется, так считал не он один. В одном из коридоров, что вел к главному залу на третьем уровне, он наткнулся на приотворенную дверь в комнату, которую Ори, когда увидел, назвал Путем в Ночь. Двалин тогда не понял, почему книгочей был так восхищен, но сейчас, осторожно приоткрыв створку, он увидел длинный лунный луч, пробежавший по его ногам, застенчиво выглянувший в коридор и засеребрившийся на пряжке ремня. Войдя, застыл, вскинув голову. Ему показалось, что потолка не было. Он сразу не сообразил, из какого материала сделаны своды этого небольшого зала, лишь только смотрел на звездное небо, раскинувшееся над ним, в то время как они были глубоко под землей, и полную луну, на которую то и дело наползали белесой дымкой облака. Ему показалось все это сном — настолько тихо здесь было, но на удивление спокойно, и даже острое чувство опасности, преследующее бывалого воина последнее время беспрестанно, куда-то исчезло, растаяло под дрожащим лунным светом. Терпкий запах табака, привезенного из Шира, ударил в нос, и только тогда Двалин сообразил, насколько уязвим был в этот момент — не сумел заметить присутствия другого наблюдателя. Фили без стеснения сидел на массивном каменном столе, поджав под себя одну ногу, и выпускал в воздух колечки дыма. Они медленно крутились в пронизанной полосками света комнате, сцеплялись боками и облачками растекались, удивительно серебрясь под необычной луной. Гном задумчиво скосился на Двалина, показывая, что заметил его, но не произнес ни слова, будто бы боялся нарушить спокойную тишину, царящую в этом месте. Сын Фундина прошел вперед и сел рядом с ним. Фили протянул ему кисет, и Двалин с удовольствием присоединился к молодому принцу, раскурив трубку. Несколько мгновений, растянувшихся для него на часы, гном забыл обо всем, видя перед собой лишь переливающуюся серебристыми цветами ночь и наслаждаясь мгновениями абсолютного покоя. Из задумчивости его вырвало ощущение пристального взгляда, и он немного недоуменно повернулся к Фили — молодой наследник не отрывал от него глаз, будто бы пытался разглядеть что-то, недоступное самому Двалину. Гному стало от этого не по себе — он уже знал, что когда Фили становится вот таким, а радужка его глаз выцветает, становясь цвета светлого серебра, добра не жди. — Скажи, Двалин, — принц оправдал опасения бывалого воина, — ты ничего не слышишь? Спросил и с любопытством, несколько расфокусированно поглядел на товарища и наставника. Гном поежился и покачал головой — он слышал лишь абсолютную тишину, нарушаемую только их дыханием. — Вы все так слепы, — неожиданно наклонился к нему Фили, и Двалин вдруг отчетливо понял, что гном до безобразия пьян, и даже заметил рядом с принцем на столе опустошенную флягу, в которой было что-то явно крепче вина. — Ты слушаешь тишину, но не слышишь, что сокрыто за ней. Хочешь знать, что вижу я? Сын Фундина только вздохнул, понимая, что здесь он поделать ничего не может, разве что только силком заставить Фили лечь и проспаться хорошенько. Однако от его слов, не вязавшихся с тем состоянием, в котором пребывал молодой гном, Двалину стало здорово не по себе — тот говорил тихо, но уверенно, язык у него не заплетался, и казалось, что Фили не выпил ни капли. — Шел бы ты… — договорить воин не успел, потому что светловолосый гном внезапно схватил его сзади за шею. Двалина было сложно застать врасплох, сложно было дотронуться до него, если он сам того не желал, но Фили это удалось, да еще и так, что гном вздрогнул от неожиданности, но вместо того, чтобы ударить, как было бы в ином случае — натренированное тело действовало куда быстрее разума, — он застыл, словно громом пораженный. Потому что увидел, что здесь, в этом чудном месте, они не одни. Призрачные фигуры мелькали перед глазами, а окружающее пространство изменялось, дрожало и порывалось вернуться туда, куда больше не было пути — далеко в прошлое, когда здесь царили мир и счастье, после трудного дня лилась музыка и звенели голоса и смех. Однако жестокое будущее раз за разом врывалось в мир теней, и Двалин видел, как умирали здесь гномы, его соплеменники, жившие задолго до него — умирали, глядя на равнодушные звезды, одинаково дарящие свет как темным тварям, так и тем, кто так нуждался в нем. И услышал. Стук кузнечных молотов, шелест шагов, тихие мелодии, переплетающиеся между собой, и голоса, ткущие кружево песен. А мгновением спустя — лязг железа, который не спутаешь ни с чем, отчаянные крики, предсмертные хрипы и стоны умирающих, звучащие подобно набату в налетающей тишине безвременья, окутывающего это место. Двалин шарахнулся в сторону, вырываясь из цепкой хватки Фили — пальцы молодого гнома были что железо, наверняка оставили синяки даже на такой дубленой шкуре, как у сына Фундина, — едва не упал, споткнувшись о скамью, и, только оказавшись на расстоянии от принца, остановился, тяжело переводя дух. Сердце бешено колотилось о ребра, к горлу подкатывал ком, а руки дрожали — у него, ветерана Морийской битвы, которого мало что могло испугать. А сейчас он чувствовал себя маленьким мальчишкой, который увидел что-то, что пока еще недоступно его пониманию. — Они что-то хотят сказать, — Фили растерянно посмотрел на Двалина, и тот, взяв себя в руки, твердо взглянул в светлые глаза. — Они пытаются, но я не слышу. Я знаю, что это важно, но не могу… я не могу услышать… Молодой гном спрятал лицо в ладонях, а выроненная трубка, рассыпая искры, прокатилась по полу. Двалин вздрогнул, видя перед собой малыша, который, впервые взяв в руки тренировочный меч, упал столь неловко, что распорол острым суком полбедра, но не отступился. Побледневшими губами говорил что-то ободряющее совсем еще крохотному Кили, перепуганному куда больше, чем сам Фили. — Что нужно сделать? — в пустоту спросил светловолосый гном, отняв руки от лица, а потом запрокинул голову, разглядывая звезды над собой. — Двалин, ты знаешь, что нужно сделать, чтобы услышать голоса тех, кто мертв так давно? Перешагнуть черту, стать одним из них. Пусть еще дышать, но полностью принадлежать тому миру без права на возвращение. Как ты думаешь, это будет справедливой платой за победу? — Хватит, — хрипло приказал Двалин, не в силах больше слушать выворачивающих и леденящих душу слов молодого наследника. — Фили, хватит. Иди, проспись. — Ты увидел, но не понял, — с горечью обронил его товарищ, послушно поднимаясь, и сын Фундина понял, что тот почти не стоит на ногах. И преисполнился отвращения к самому себе, когда помедлил, прежде чем поддержать Фили, опасаясь его прикосновений. — Как мне показать вам, что мы идем во Тьму?! — с неожиданной силой, поразившей Двалина, вцепился в отвороты рубахи принц. — Как мне убедить вас повернуть назад?! Стоят ли богатства и залы Казад Дума жизни моего брата? Нет, не стоят! Кили всегда появлялся вовремя, тогда, когда обстоятельства, связанные с его старшим, приобретали угрожающий оборот. И сейчас он нашел их аккурат тогда, когда Двалин просто не знал, что делать с Фили — он никогда не видел его в таком состоянии, хотя знал того с самого его рождения. — Э, разбуянился! — тихо сказал Кили, метнув предупреждающий взгляд в сторону Двалина, и бывалый воин покорно отступил в сторону. — Ты чего народ тут пугаешь? Фили остановился, словно налетел на стену, и недоуменно поглядел на своего брата, а взгляд стал осмысленный и далеко не такой жуткий, что прежде напугал Двалина до дрожащих рук. Гном запустил пятерню в волосы, словно соображая, что происходит и где он — голубые глаза были немного мутноватыми, но после выпитого это и неудивительно. — Ох, будут у тебя завтра, братец, в голове кузнечные молоты бухать, — хмыкнул Кили, подставляя покачивающемуся Фили плечо, но Двалин видел, насколько младший принц насторожен. Как видел и то, сколько боли было в его взгляде — эти двое всегда были единым целым. Когда Кили увел Фили, Двалин еще долго стоял в зале, пытаясь избавиться от навязчивых видений, что он смог увидеть с подачи старшего племянника Короля-Под-Горой. А душу саднило от слов, произнесенных здесь, под таким далеким и одновременно близким небом, и гном мог только молиться Махалу, чтобы предчувствия, теперь прочно угнездившиеся в душе, были лишь игрой его воображения.

***

Ори споткнулся, едва не полетев на землю, выругался, с трудом восстановил равновесие и посмотрел себе под ноги. Коварный камешек, из-за которого гном едва не ознакомился с неровностями южного коридора, невинно откатился в сторону и скрылся в густых тенях. Книгочей со вздохом прислонился спиной к стене и вновь уткнулся в карту. Он с самого утра искал тайный коридор, который должен был привести его к запечатанной двери на нижние уровни. На многих картах, с которыми ему пришлось ознакомиться, этот путь был затерт, а кое-где помечен красным и зачеркнут. «Тьмы царство скрыто за сими Вратами, и горе тому, кто решится презреть слова, начертанные на камнях у входа», — так было написано в одной из самых старых карт, полуистлевшей и полустертой. На тех же, что составлялись или перерисовывались позже, этого хода не было и в помине. Однако Ори не мог не обратить внимания на один из узких и почти незаметных ходов-лазеек, что вел в заваленный самими его предками коридор. Потому что за теми дверями скрывались мифриловые шахты — величайшее сокровище подгорного народа. И книгочей точно знал, что тайная дверь в залы, что лежат перед спуском в самые глубины Мории, находится где-то на Пути Дурина, но никак не мог ее найти. Кили порывался ему помочь, и вчера они прошлись по мрачным и гулким переходам, своды которых терялись во мраке над головой, но даже младший племянник Торина, славящийся тем, что мог найти что угодно, так и не смог обнаружить двери. А уж после того, что устроил Фили, так и вовсе не отходил от брата, совершенно забыв о просьбе Ори. Впрочем, рыжий гном его прекрасно понимал. Случись что-нибудь подобное с Дори или Нори, он бы тоже не смог сидеть, сложа руки и не предпринимая никаких действий, чтобы помочь братьям. Кровь и ощущение родства в гномах куда сильнее страха перед смертью — сложно найти среди кхуздов трусливых представителей, которые готовы предать соплеменников ради чего бы то ни было. А уж про род Дурина и говорить нечего: сложно было найти хоть кого-то, кто с таким же упорством вытягивал друг друга из пропасти. Ори вздохнул и устало потер глаза. Перед глазами мелькнули обрывки воспоминаний, и он поежился. Гном никогда не сможет забыть отчаянного взгляда Кили, когда Торином овладел драконий недуг, как и того, как свирепо рванулся Фили, защищая Бильбо от неминуемой смерти от рук Короля. Но старший племянник оберегал не только беспомощного в тот момент хоббита, но и самого Торина, который никогда бы не смог простить себе, если б причинил вред мистеру Бэггинсу. Ори неловко двинулся и случайно задел локтем одно из креплений для факелов. Стена за спиной просела, глухо бухнуло, и двери, прежде запечатанные и потаенные, внезапно раскрылись перед остолбеневшим гномом. То, что он искал, находилось так близко — стоило только протянуть руку. Вот только обычно в эти двери входили, а не впадали — Ори не удержал равновесия и рухнул навзничь, мгновенно собравшись и перекатившись. Вскочил и рванул было удержать створку, потому что знал, насколько могут быть коварны потаенные проходы, но не успел — словно челюсть хищника, дверь захлопнулась прямо перед ним, оставив книгочея в темноте. Ори негромко выругался и, стараясь не двигаться с места, зажал под мышкой карту и зашарил по карманам. Кому, как не ему, знать, насколько опасны переходы, если в них царит полнейший мрак — даже привыкшие к темноте глаза гнома не смогли бы разглядеть здесь ни зги. За многие годы недоступности этих тоннелей здесь могло произойти что угодно: трещины в полу, попав в которую выбраться уже нельзя — толща камня держит, как капкан; неустойчивые наросты на потолках, которые от неосторожного движения могут рухнуть и придавить незадачливого исследователя. Гном достал из кармана два небольших шарика вроде тех, что привели в такой восторг людей Ферммара, и стукнул ими друг о друга. Две сферы сразу вспыхнули, давая достаточно света, чтобы спокойно разглядеть, что происходит вокруг. Ори закатал рукава и защелкнул на запястьях два широких браслета — простых, металлических, с кожаной подкладкой и выемкой с держателем, — и аккуратно вставил светящиеся камни в пазы, закрепляя их. Он сам сделал их. Случайно, когда пытался разработать вместе с Балином ослепляющую бомбу. А получил замечательные светильники, которые отныне стали незаменимыми для гномов. Раньше рудокопы работали с налобными свечами, но это было крайне опасно — в подземельях и разработках часто скапливался горючий газ, и одной искры было достаточно, чтобы все вокруг вспыхнуло, унося многие жизни. Закрывать же свечи стеклом, заключая огонь в воздухонепроницаемую оболочку, было бесполезно — таких светильников хватало совсем ненадолго. Ори развернул карту и провел пальцем по изломанной линии прохода. Дверь, через которую он вошел, захлопнулась, и вряд ли он сможет через нее вернуться обратно, потому что он обшарил стены и пол вокруг, но не нашел рычага, отворяющего запоры — судя по всему, этот ход открывался только снаружи. Но если верить старой карте, здесь должно быть еще три выхода: один из них выводил прямиком к Северным Вратам, второй — на Путь Дурина, но с западной стороны, третий — в Пятый Зал, однако Ори знал, что тот завален, и гномы даже не начинали его расчищать. Был еще один путь, но вел он не в верхние ярусы, а наоборот, спускался вниз, к запечатанным Вратам Скорби, что находились возле Сумеречной Пещеры. Гном понимал, что там ему одному делать совершенно нечего — открыть створки без ключа, которого не было ни у него, ни у кого-либо другого, было невозможно. Да и следовало признать, что книгочей так и не смог выяснить, что, собственно, представлял из себя этот ключ и где его нужно было искать. В доступных записях все формулировки были слишком размытыми и лишенными смысла, да и упоминаний Ори нашел совсем немного. Их предки не хотели, чтобы те Врата когда-нибудь отворились. Выбор был между первыми двумя путями, и гном предположил, что лучше всего пройти по северному коридору и забрать на запад, таким образом оказавшись возле Пути Дурина, а там как-нибудь открыть дверь — на карте эта точка была помечена именно как выход, а не вход, как было в случае с той дверью, через которую он и попал сюда. Ори вздохнул, привычно принюхался, опасаясь уловить сладковатый запах подземного газа, который мог скопиться здесь за сотни лет, и облегченно улыбнулся, успокаиваясь. Ему не было страшно. Гном не в первый раз оказывался отрезанным от остальных во мраке пещер и тайных ходов, а потому уже привык. Именно Ори, самый худой по сравнению с остальными, ужом ввинчивался в шкуродеры и вентиляционные шахты в Эреборе, когда требовалось открыть двери изнутри — часто со стороны главных переходов доступов ко многим залам после господства Смауга Ужасного в Горе не было, и приходилось выкручиваться, чтобы в полной мере оживить древнее королевство и отворить все залы. Ход был достаточно узок, а воздух сперт, и гном уже через четверть часа снял плотную жилетку со стальными заклепками и вытер испарину, выступившую на лбу. Идти ему пришлось достаточно долго — не менее получаса, прежде чем ход начал расширяться и неожиданно вывел его в темный коридор, у которого не было видно сводов. Огромные колонны уходили вверх, теряясь в густой тьме, и Ори сразу почувствовал себя жалким и маленьким, а окружающий его мрак словно навалился на плечи и придавил к земле. Гном сверился с картой и ощутил, как забилось сердце — это был тот самый переход, что вел в потаенные залы, откуда и уходили в прежние времена рудокопы на добычу мифрила. Ори читал, что далеко не всех допускали до тех шахт: только самые сильные, крепкие и выносливые могли работать на такой глубине и с таким неподатливым материалом. Порода там была значительно крепче, чем где бы то ни было, и каждый грамм волшебного металла стоил неимоверных усилий со стороны добывающих его. Кроме того, среди рудокопов существовало поверье, что если в шахту спускался кто-то, за чьей душой таилась страшная тайна вроде предательства или ею владела жажда наживы, рудная жила могла вильнуть внутрь горы, а после и вовсе иссякнуть. В былые времена сам Повелитель Мории отбирал тех, кто отправлялся на добычу серебряной стали, и то было величайшей честью. Тьма, вязкая, чернильно-черная, непроницаемая, стелилась под ногами, лишь ненадолго неохотно расступаясь перед робкими светлячками, что нес с собой Ори, а потом бесшумно смыкалась сзади, подталкивая в спину и сочась неуверенностью в душу. Мягкими кольцами обвивала величественные колонны, клоками свисала с перил на перекинутых через бездну мостов и дышала могильной тишиной, серым прахом и остывшим пеплом. Ори старался двигаться как можно тише, потому что каждый его шаг рождал гулкое эхо, которое металось от колонны к колонне и рассеивалось. Но чем дальше он заходил, тем яснее слышал, как начинают глохнуть звуки, будто бы мрак, что густым облаком окружал его, поглощал их, стоило только им возникнуть. И гному впервые стало не по себе; он несколько раз оглядывался, силясь рассмотреть что-то в темноте, и однажды ему показалось, что он заметил какое-то быстрое движение. Остановился, вглядываясь, и вытащил меч из ножен. Нет, он не особо верил в то, что здесь мог таиться какой-то враг — слишком глубоко под землей он сейчас находился, и даже гоблины обычно не суются в такие места, но знакомое чувство опасности кольнуло сердце. — Да кто здесь может быть, — тихо сказал он сам себе, но звук его голоса тут же канул во тьму. Гном тряхнул головой и, стараясь перебороть страх, уверенно пошел вперед, выставив одну руку вперед, чтобы светильник озарял путь на несколько футов вперед. Но дверь залы все равно возникла перед ним внезапно, и он даже от неожиданности шарахнулся в сторону — она была украшена искусной резьбой, изображающей сурового кхузда с двумя скрещенными топорами, по которым змеились руны, а материал, из которых они были сделаны, ярко блеснул, словно подмигнул, и Ори забыл обо всем — эти тонкие нити, свивающиеся в письмена, были из мифрила. Гном провел пальцем по рунам, осветил замок и понял, что запор был отодвинут, а дверь — отворена. Он осторожно толкнул створку и вошел, оглядываясь и прислушиваясь. Но тишина будто бы перестала быть враждебной, зловещей — по крайней мере, Ори ощутил, что кто-то протянул ему руку из далекого прошлого, и на его лице непроизвольно возникла улыбка. Однако она тут же увяла, стоило ему увидеть то, что творилось в преддверии мифриловых шахт. Столы, за которыми некогда отдыхали рудокопы, возвращающиеся со смены, были перевернуты, разломаны, а некоторые — спалены до углей. Рабочие инструменты в беспорядке раскиданы, а по стенам, вдоль которых с замершим сердцем прошел Ори, протянулись следы языков огня. Въевшиеся в самую глубь тщательно обработанного камня, они паутиной разрастались по всей поверхности, а в одном месте гном нашел изломанный след, глубокую борозду в крепчайшей породе, словно оставленную гигантским пылающим хлыстом. И все это было затянуто толстым слоем паутины и пыли, будто погребальным саваном. Сзади что-то негромко щелкнуло, и Ори мгновенно развернулся на месте, выставляя перед собой отточенную сталь — он был научен горьким опытом, что лучше лишний раз поберечься и прикрыться добрым металлом, чем потом залечивать раны. Но увидел лишь покачивающийся на полу погнутый наплечник от гномьих доспехов. И прищурился — когда он проходил там, а на полу в пыли отчетливо отпечатались его следы, этой вещи из прошлого не было. Ори, настороженно обводя взглядом залу, настолько, насколько позволял тусклый свет, аккуратно сложил карту и убрал за пазуху. Если ему придется столкнуться с противником, то уж лучше быть в полной боевой готовности, а не во время схватки рассовывать реликвии народа, коей и являлась древняя карта, по карманам, рискуя потерять не только ее, но и собственную голову. На границе зрения метнулось что-то белесое, едва заметное, однако разглядеть, что это было, Ори не удалось, и он выругался себе под нос, осознавая всю безнадежность ситуации. Ему оставалось только двигаться дальше, в постоянном ожидании нападения, потому как что-то рассмотреть в темноте ему не удавалось, равно как и оставаться на месте было глупо. Однако гном уже понял, что забрел не совсем туда, куда стоило — скорее всего, если он пройдет вперед, то выйдет как раз к запечатанным Вратам, к которым его хоть и тянуло, как исследователя и гнома, который вырос на легендах об этом месте, но желания смотреть на то, что отрезало его народ от великого достояния предков, ему тоже не хотелось. Но оттуда можно было выйти на Путь Дурина, а потому Ори, поминутно оглядываясь и не убирая оружия в ножны, двинулся сквозь беспорядок и разруху, царящую в этом месте. Дверь у выхода в переход, ведущий к Вратам Скорби, была выбита и размолота в щепки, уже сгнившие и рассыпающиеся в труху от одного прикосновения. Заржавевшие металлические полосы, которыми укрепляли дерево, были искорежены, а некоторые из них оказались лопнутыми, словно кто-то с неимоверной силой потянул их в стороны. Ори поежился, пригнулся — одна из балок рухнула сверху и почти перегородила проход, — и выскользнул в переход, минуя развороченные ворота. И замер, не в силах двинуться. Ему следовало идти в другую сторону, чтобы найти выход на Путь Дурина, однако мягкий свет привлек его внимание, и когда он понял, что перед ним, то уже просто не смог заставить себя отвернуться. Мифрил мерцал в кромешной тьме. Он словно светился изнутри, но свет этот был не лунным, бело-голубым, иногда серебристым, как обычно мерцает эта волшебная сталь, а злым, резким, будто что-то изнутри нагревало его, придавало этому металлу багровый, тяжелый и страшный оттенок. От Ворот Скорби исходил удушливый жар, как будто за ними вовсю работали гигантские печи, и угловатая надпись на самом верху раскалилась, светясь расплавленным золотом. А в самом углу, внизу, Ори увидел четко очерченную выемку необычной формы и вздрогнул, понимая, что является ключом к этим Воротам, за которыми скрывалось нечто столь жуткое, что у гнома даже не возникло мысли приблизиться к ним, не то что открыть. Он попятился назад, и во тьме глухо бухнуло, порывом воздуха донося до гнома знакомые звуки. Ори не успел обернуться — что-то тяжелое с силой ударило в спину, и он полетел на землю, успев почувствовать, как взрывается боль в груди, и сознание милосердно погрузилось во мрак.