Балин, Государь Мории

— Все против нас, — Кили пнул камешек, подвернувшийся под ногу, и сел на валун, некогда бывший головой величественной статуи стража, охранявшего Восточные Врата. Дожди и ветры источили гранитный камень, черты лица сурового воина истерлись, грани потеряли свою резкость, и теперь только по форме можно было догадаться, чем являлся много лет назад этот кусок породы. Темное небо над головой хмурилось тучами, в которых глухо рокотало, а на самом горизонте то и дело мелькали отблески далеких молний, порывистый ветер трепал теплые плащи и изредка в лицо бросал горсти мелких капель. Воздух был стылым и жег легкие, будто мороз, что царствует почти весь год в горах. Двалин посмотрел на своего товарища и поежился, плотнее запахиваясь в плащ. — Тебе стоит поступить так, как просит Балин, — тихо сказал он, но Кили его будто не услышал. Этой темы младший принц избегал, не желая даже разговаривать. Просто отворачивался и мгновенно замыкался в себе. Его раздражали попытки уберечь его — в такие моменты он чувствовал себя слабым, не достойным не только сражаться, но и погибнуть с честью. Он, конечно, понимал, что это лишь его взгляд, и он, скорее всего, в корне неверный, но ничего с собой поделать не мог. Гном устал быть ребенком, устал, что его брат считает себя вправе приказать ему, что он якобы знает, как будет лучше. Заглядывая в свою душу, Кили видел там страх. Он боялся того, что грядет, боялся темных глубин Мории, но ведь потомки Дурина не могут ничего страшиться, а значит, он должен преодолеть свою слабость. Пусть даже это и будет шагом навстречу гибели. — Может, Гримбеорн и прав, — Двалин отчаялся достучаться до благоразумия молодого гнома и перевел тему. — Затворить все ворота, перекрыть доступы и уйти за подмогой. Так бы мы смогли сохранить множество жизней. — Балин не пойдет на это, ты же знаешь, — отозвался Кили. — Казад Дум стал его наваждением, он врос душою в его залы еще до того, как увидел их. Он погибнет, но останется здесь. Особенно после того, как вы нашли кузницу Дурина. Наверное, Фили следовало немного повременить с рассказом о ней. — Он не знал о том, что у нас на пороге уже маячит Кримп со своими выродками, — ругнулся Двалин. — Да и знай мы все это заранее, давно бы уже усилили гарнизон. — Нет, — внезапно сказал Кили. — Не усилили бы. — Откуда такая уверенность? — недоверчиво переспросил сын Фундина. Ветер завыл между камнями как голодный волк и швырнул в лицо горсть мокрой пыли и дождевых капель. Кили поежился: они стояли на одном из отрогов, возле тайного хода. Рисковая позиция, но отсюда вся долина лежала как на ладони. Врагов пока не было видно, да и Варау, который, кажется, и вовсе не отдыхал, сообщал, что до авангарда Кримпа день пути. Сегодня они должны были отправить всех небоеспособных прочь из Мории, хотя Кили знал, что многие из них были против. Но их Балин не слушал — он мог приказать, и его распоряжение выполнялось неукоснительно. В общем-то, именно из-за этого Кили и ушел сюда, к Двалину, который мерз с самого утра на этом отроге. Тот компании обрадовался, хоть виду и не подал, но в любом случае вдвоем сидеть было куда веселее. Свободных минут сейчас выдавалось немного, и даже в такие моменты сын Фундина предпочел наблюдение сну. Конечно, была и еще одна причина, из-за которой Кили оказался здесь — он больше не мог находиться в Мории. Стены давили на него, темнота казалась непроглядной, а в памяти все чаще вспыхивали видения прошлого. Битва Пяти Воинств оставила после себя неизгладимые шрамы, и не только на теле, но и на душе. Как бы ни превозносили воинские подвиги, но такая бойня — это страшно. Ужас до сих пор иногда душил его по ночам, напоминал о себе болью в давно уже заживших ранах, а иногда он видел отголоски страха в глазах старшего брата. Правильно однажды сказал Торин: такое не забывается. И никакой радости, как считал Кили в детстве, никакого упоения боем не было — только горечь и ярость, а после — глубокая печаль и скорбь по погибшим. И он не хотел повторения того кровавого кошмара, но именно это им и предстояло в будущем. В груди с самого утра поселилось странное чувство пустоты и тянущей боли, словно сердце внезапно перестало биться. Ему было холодно, причем постоянно, как бы он ни кутался в плащ. Даже когда он спустился в кузни — даже там ему постоянно казалось, что холодом веет в спину. Он никак не мог понять, что же произошло, и понадеялся, что свежий воздух немного приглушит эти необычные ощущения. Первые полчаса так и было — Кили, вглядывающийся в сумрачную даль, рассматривающий хмурое и неприветливое небо, забыл о тяжести на душе, но вскоре холод вновь вернулся. Его легко можно было отличить от зябкости порывистого ветра, но природу этого чувства Кили так и не удалось понять. В последний час все только ухудшилось. У него начала кружиться голова, а потом пошла носом кровь. Он поспешно отвернулся, чтобы Двалин не видел, зная, что сейчас даже его наставник может зацепиться за любую мелочь, чтобы отослать его в Эребор, и остальные его только в том поддержат. В глазах потемнело, и он едва не свалился на землю. Сжал зубы, выравнивая дыхание, и поднялся, подходя к самому краю. Он надеялся, что это отрезвит переставшее подчиняться тело, и на время это помогло. Кили повернулся к Двалину, зашел за валун, собираясь, наконец, ответить на его вопрос — и неожиданный страшный удар отшвырнул его назад, впечатав спиной в камень и заставив на мгновение потерять сознание. Гном застонал от боли и схватился за плечо, в которое глубоко вошла орочья стрела. Боли от раны почти не было, но в груди разразилась целая буря: он стал задыхаться и тщетно хватал воздух пересохшими губами, а душу жгло могильным холодом, вымораживая жизнь и запирая дыхание в легких. — Кили! — бросился к нему Двалин. — Кили, держись! Гном плохо помнил, как наставник оттащил его прочь, отворил тайный ход и занес своего товарища внутрь. Жжение в груди и ощущение того, что он уже давно мертв, внезапно исчезло, и Кили закашлялся, задышал, пытаясь привести самого себя в чувство. Боль в раненом плече была ничем по сравнению с тем, что ему пришлось испытать, но ему хватило одного движения, чтобы понять — он теперь не боец, даже меча поднять не сможет, не говоря уже и о луке. Кажется, ему все же придется возвращаться в Эребор.

***

Фили опустил лук и прислонился к камню, закрыв глаза. Только что он совершил непоправимое — поднял руку на Кили. Не просто ударил — дрались они иногда в детстве так, что даже мать пугалась, — а причинил серьезный вред. Да, он целился так, чтобы рана была болезненной и делала его небоеспособным, но не нанесла бы непоправимого вреда. Однако когда граненое жало вошло в плоть брата, Фили просто свалился на колени от ослепившей его боли, не в силах ни двинуться, ни подняться. Последняя надежда была теперь заперта за дверями, ключ от которых он потерял. Видение навалилось внезапно, выбивая воздух из легких. Фили почувствовал, как ужас захлестывает его — неужели ничего не получилось? Но вместо ставшего привычным видения смерти брата он увидел совсем иное: огромный ворот, слетающий с креплений, пламя, полыхающее вокруг и обжигающее кожу, жуткий грохот и падающие глыбы камней. Судьба в очередной раз изменила путь, и теперь Кили был в безопасности. Фили расплатился за него, но тьма не получит его жизни, потому что он будет бороться до последнего, пусть и без надежды на спасение. Гном поднялся. Следовало уйти отсюда, пока его случайно не застукали с луком, ибо неизбежно возникнут вопросы. В груди царила странная пустота, но она не пугала Фили. Он знал, что после этого выстрела его связь с братом полностью оборвется, да и не имел он никакого права тянуть младшего за собой в могилу. Это только его выбор, и Кили совершенно необязательно знать, почему он склонился в сторону именно этой дороги. Ни к чему лишние упреки, а ведь брат озвереет, когда узнает, и тогда Фили не досчитается пары зубов. Впрочем, Кили сильный, он справится. А сегодня он покинет Морию и будет в безопасности. Больше Фили ничего не волновало.

***

Обоз был почти полностью собран. Три телеги, в которых разместили раненых, неспособных стоять на ногах, и еще с десяток верховых воинов. Балин прошелся, поговорил с каждым из них и отчетливо понял: они очень недовольны тем, что их отправляют прочь. Хотя большинство из них прекрасно осознают, что для остающихся в Мории такие, как они, будут только лишь обузой и ни к чему хорошему их жертвенность и бессмысленная отвага не приведут. Но гномы — народ упрямый и преданный, а потому обида все равно продолжала жечь их сердца, и Балин ничего с этим не мог поделать. Он посулил, что когда они дойдут до Эребора, то там смогут получить необходимую помощь, и он, Государь, будет рад снова увидеть их под своими знаменами — в отличие от скептически настроенного Фили, Балин верил, что Торин не бросит своих в беде и пришлет подмогу. — За своей одержимостью ты совсем отошел от дел, — резко сказал мечник своему давнему другу. — И в последнее время перед походом не интересовался тем, что происходит вокруг тебя. Особенно тем, что не касалось внутренней политики. — Что ты этим хочешь сказать? — нахмурился Балин, недовольный таким жестким замечанием Фили. Тот равнодушно посмотрел на Государя, пыхнул трубкой и отвернулся. Сыну Фундина впервые за долгое время захотелось дать ему в зубы — Фили привел его в бешенство. Своей апатией, невосприимчивостью к происходящему и полнейшим спокойствием перед лицом того, что их могло ожидать в будущем. Даже ранение Кили, которое в другое бы время вызвало целую бурю эмоций, не произвело на молодого гнома абсолютно никакого впечатления. Это показалось странным не только Балину — Двалин в последние полчаса волком глядел на наследника и свирепо рычал на каждого, кто рисковал к нему обратиться. — Вастаки, — тихо ответил за Фили Ори, подходя ближе. Бросил обеспокоенный взгляд на племянника Дубощита и нехотя пояснил, видя удивление Балина: — Поджимают нас они последнее время. Разведчики доносили, что у них наблюдается какая-то странная активность, и, скорее всего, скоро можно ожидать военной агрессии. Поэтому Торин не дал тебе отряды, когда ты пошел на Казад Дум. Он просто боялся, что тогда оставит Эребор беззащитным перед лицом внешней угрозы. И если все осталось по-прежнему, то долг Короля-Под-Горой — защитить свой народ. А это означает, что никакой помощи со стороны Одинокой Горы нам ожидать не стоит. Балин озадаченно поглядел на книгочея, натолкнулся на насмешливый взгляд Фили и, сцепив зубы, отвернулся, чтобы не поддаться искушению оттрепать щенка за шиворот. После того, как он узнал о близящейся беде, все чаще стал ощущать вот такие неконтролируемые приступы странной злости, черным пятном марающие душу. Не помогало практически ничего, только лишь когда он оставался наедине с самим собой в своих покоях и снимал давящую на виски корону. — Не зли его, — едва слышно попросил Ори, поглядев в спину уходящему Балину. — Мне нет дела до его переживаний, — равнодушно обронил принц. — У него свои заботы, у меня — свои. Балин, что слышал каждое слово, только покачал головой, дивясь льду, что звучал в голосе наследника.

***

— Опять будут нравоучения? — воинственно вскинулся Кили, стоило его брату только приблизиться. — Нет, — последовал короткий ответ. Фили остановился в паре шагов от него, увязывающего дорожную сумку. Лук с помощью Двалина был приторочен к седлу, а с другой стороны наставник помог приладить к сбруе меч под левую руку, чтобы, в крайнем случае, можно было дотянуться и хотя бы попытаться защититься. Кили это раздражало, а уж о том, что творилось у него на душе, и вообще говорить не приходилось: молодой гном отчаянно пытался сдержать душащие его злобу и обиду, но выходило у него пока плохо. К тому же, стоило ему только увидеть брата, он понял, что в самой глубине притаилось еще одно чувство — стыд. Подстрелили, как поднятую дичь, а он ничего и не смог сделать. Да что там сделать — он и врага-то не заметил. Ни до выстрела, ни после. И теперь смотреть в глаза брату было делом невыносимым. Вопреки уверенности, что Фили осудит его за невнимательность, Кили получил холодность и равнодушие. Это ошарашило гнома, но он слишком хорошо знал своего брата, чтобы тут же понять: тот отчаянно пытается отгородиться от чего-то, что причиняет ему сильную боль. И это открытие неприятно поразило Кили и дало понять, что нечто оборвало их прежде казавшуюся нерушимой связь, благодаря которой они чувствовали друг друга, как самих себя. И страх вновь снопом искр взорвался в душе, заставляя замереть на месте. — Будешь в Эреборе, передай Торину, что он редкостная задница, — сказал Фили, придержал лошадь и легко подсадил брата в седло. — Ты это ему написал с последним вороном? — спросил Кили, неловко удерживая повод в левой руке, а перед глазами все поплыло от резкого движения. — Что-то вроде того, — невесело усмехнулся старший брат. Лучник едва подавил в себе желание спешиться и крепко обнять его — тот выглядел совсем расстроенным и потерянным. Но подобное он может расценить, как жалость, а это приведет его в бешенство. — Тогда нет ничего удивительного в том, что он посоветовал тебе не возвращаться обратно, — Кили пожал бы плечами, если бы мог. Он отвернулся, поправляя одно из стремян, которое показалось ему коротковатым, и не видел, как побледнел Фили. Когда же Кили обернулся вновь, тот уже успел взять себя в руки и даже едва заметно улыбнуться. — Береги себя, брат, — похлопал он его по колену, взял лошадь под уздцы и повел к Вратам, где уже собрался отряд Ферммара, готовый в путь. Лошади нетерпеливо приплясывали на месте, беспокойно прядали ушами и тревожно задирали головы. Знающим людям это говорило о многом — рядом опасность, которую животные чуют гораздо лучше, чем кто бы то ни было. Отряд, получив отмашку от Ферммара, серой змеей растянулся по дороге. Они должны были пройти западнее приближающихся войск Кримпа, не задев их разведывательные группы. Следовало быть очень осторожными и не попадаться на глаза оркам, иначе их ждала неминуемая смерть. Поэтому им следовало до темноты пройти как можно большее расстояние, пока орки не могли передвигаться из-за солнечного света. Кили, как ни крепился, но все же обернулся назад и сжал зубы от досады: брат не сразу ушел внутрь Казад Дума и еще долгое время стоял возле распахнутых ворот — крохотная фигурка с золотящимися на проглядывающем из-за туч солнце волосами. А за его спиной, словно пасть ненасытного зверя, скалил клыки скал темный зев Мории. Кили нервно передернул плечами и попытался задавить растущий страх и уверенность в том, что он видит Фили в последний раз. Такого просто не может быть. Махал не допустит, чтобы они ушли из этой жизни порознь. Погода была достаточно хороша для передвижения. После дождя, что прошел вчера ночью, все уже немного подсохло, и лошади не проваливались в мешанину воды и грязи, а телеги не норовили застрять на каждой колдобине. Отряду приходилось двигаться в обход основного пути, в стороне от мощеной дороги, чтобы ненароком не наткнуться на разведчиков Кримпа, и воины ворчали, когда на них то и дело налетала активная в это время года и в такую погоду мошкара. Настроения в отряде были не самыми хорошими: люди хоть и радовались тому, что возвращаются домой, но близость такого количества сил врага нервировала всех. Гномы же были мрачны и неразговорчивы, да к тому же еще и крайне агрессивны, и среди них то и дело вспыхивали ссоры. Кили, хоть и чувствовал себя препаршивейше, считал нужным разнимать драчунов, потому что его единогласно признали командиром, несмотря на возраст. Слава ветерана Битвы Пяти Армий, а также родство с Королем-Под-Горой сделали свое дело. К вечеру сильно похолодало, и вскоре землю прихватило легким морозцем. Вкупе с ужасным состоянием дороги двигаться вперед стало делом почти невозможным — уже на исходе второго часа после сумерек одна из лошадей сломала ногу, неловко оступившись на застывшей грязи. Ферммар выругался и приказал одному из своих воинов полезать в телегу, хотя двигался отряд сейчас не быстрее пешего человека. Кили с беспокойством прислушивался к притихшей природе, каждое мгновение опасаясь услышать звуки, что могли бы означать только лишь одно — их обнаружили. Но пока все было тихо, и со временем гном немного успокоился. — Стоило бы послать вперед хотя бы пару ребят на разведку, — подъехал он вплотную к Ферммару. Мужчина недовольно дернул плечом. Когда стало известно о наступлении Тилгука, командир дейлийцев ходил сам не свой. Что-то его сильно беспокоило, и это не было только судьбой его воинов. Сейчас, когда они отъехали на уже значительное расстояние от Мории, его лицо немного разгладилось, словно тревога, что снедала его, рассеялась, но тень обеспокоенности все еще можно было заметить в глазах бывалого воина. — Стоило бы, — пожал он плечами на замечание молодого гнома. — Но мы и без того движемся очень медленно, а это еще больше задержит нас. На разведку нет времени. — Слишком опасно, — попытался вразумить его Кили и в который раз пожалел, что рядом нет Балина или, на худой конец, Фили — они всегда умели договариваться с самыми упрямыми старыми вояками. — Орки Кримпа наверняка прочесывают местность на много лиг от основного войска, и у нас велик шанс на них наткнуться. А если кто-нибудь узнает об этом отряде, то нам несдобровать. — Не навалятся же они всем скопом на нас, — буркнул Ферммар. — Для этого оркам придется сделать крюк, а они торопятся дойти до Казад Дума до первых лучей солнца. Наверняка им нет дела до тех, кто решил покинуть Морию. — Крысы, которые покидают корабль даже не в бурю, и даже не тогда, когда он начинает тонуть, — недовольство Кили начинало расти, и, как всегда в таких случаях, он переставал себя сдерживать. Язык у младшего наследника был подвешен слишком хорошо и ранить умел не хуже ядовитого клинка, чем и приносил Кили много бед. Одернуть сейчас его было некому. — А только лишь при намеке на опасность. Действительно, даже Кримп побрезгует с нами связываться. Мне показалось, что, как ни странно, у этого орка есть какие-то понятия о чести. — Не тебе нас осуждать, — на удивление спокойно отозвался Ферммар, в то время как один из его воинов, что слышал разговор своего командира с гномом, едва не схватился за оружие. — Вы точно так же покидаете своих, и это, на мой взгляд, большее преступление, чем уход наемников, которые изначально не подписывались сложить головы в битве, в которой вам не победить никогда. — Это приказ Государя, — сдерживая растущее раздражение, процедил сквозь зубы Кили, уже понимая, что в этой словесной дуэли он проиграл, и дальнейшее упорство лишь посеет вражду между ним и Ферммаром. — Я не заметил, чтобы ты особо следовал чьим-либо приказам, — дейлиец внимательно посмотрел на мерно покачивающегося в седле гнома. — Гномье упрямство известно далеко за пределами ваших королевств, Кили. И я ни за что не поверю, что ты — особенно ты, учитывая твою репутацию, — покинул бы своего брата и своих товарищей, не имея серьезной на то причины. И мне нет дела до того, какова она. Осудить нас с тобой сможет потом каждый, вне зависимости от исхода боев, что будут греметь под сводами Мории. И мне нет дела до того, что скажут про меня. Сейчас самое главное — сохранить жизни воинов, а не посылать их в бессмысленное сражение. С таким врагом, как Кримп и его приспешники, нам не справиться, а потому я посчитал нужным увести своих людей из захлопывающейся ловушки. Каковы бы ни были твои причины, ты поступил точно так же. И я не собираюсь осуждать тебя. А, чтоб тебя! Ленивая скотина! Лошадь Ферммара оступилась и дернулась в сторону, едва не сбросила всадника и вскинула голову. Мужчина дернул повод на себя, заставляя животное всхрапнуть от неожиданности, и со злостью хлопнул ее ладонью по крупу. Чуть погодя, когда животное, переполошившее ближайших к командиру наемников, успокоилось, Ферммар, вглядываясь в сумерки, приказал: — Останавливаемся! Дозор выставить, костры не зажигать. Вести себя как можно тише — переночуем и с рассветом двинемся дальше. — Ты спятил! — охнул Кили. — Мы не можем прекращать движение! От нас всего в десятке лиг огромное войско с варгами, которые могут учуять присутствие чужаков и за большее расстояние! Остановимся — нас перебьют, как котят, Ферммар! Ночь — это время орков, они смогут преодолеть эти жалкие клочки земли за пару часов! — А если мы пойдем дальше, то посворачиваем себе шеи, — рассерженно отозвался мужчина. — Темень такая, что ни зги не видно. Ты, гном, может и привык шататься во мраке, напоминающем тебе темноту пещер, но я не желаю, чтобы к рассвету от моего отряда остались ошметки переломанных лошадей и людей. Мне уже пришлось прирезать трех отличных жеребцов. — Что тебе важнее — жизнь твоих воинов или ноги лошадей? — спросил Кили, не веря, что такой опытный и умудренный жизнью воин способен на подобную глупость. — Мы не можем останавливаться! — Тогда езжайте дальше, — рассерчал Ферммар и рубанул воздух напряженной ладонью. — Проблема только в том, что вы просто-напросто не проедете — колеи все промерзли, и телеги застрянут на первой же колдобине, вот только вытаскивать их будет некому. — Проклятье, — тихо прошипел Кили, разворачивая лошадь. — Упрямый, хуже и не придумаешь! Пришлось следовать приказу командира людей. Ферммар был прав, без помощи они дальше проехать не смогут. Но видеть и ждать, опасаться, что вот-вот из мрака вынырнут передовые отряды орков, решивших проверить, кто пробирается дальними тропами прочь от Казад Дума, было делом попросту невыносимым. Молодой наследник внимательно проконтролировал то, как его собратья устроились на ночлег: в случае нападения им будет достаточно удобно защищаться. Они поставили телеги в круг, прикрыв наполовину щитами — даже пущенная сверху стрела вряд ли нанесет кому-нибудь вред. Кили хотел было снять лук с седла, но понял, что много он не навоюет, и отцепил притороченный клинок, положив ножны с мечом рядом с собой — на всякий случай. Жеребца расседлывать не стал, даже подпругу не ослабил, оставляя за собой право на такие предосторожности и возможность быть готовым к любым неожиданностям. Но большая часть ночи прошла достаточно тихо, и Кили, не сомкнувший глаз, немного расслабился, молясь про себя Махалу, чтобы скорее посветлело небо. Это бы означало, что орки действительно не узнали об их присутствии, и им удалось ускользнуть прочь, а с рассветом темные твари переставали быть деятельными, а оттого опасными — солнце сильно ослабляло их. Гном совсем некстати вспомнил о смесках, которых видел вместе с Фили и Варау: орки были куда крупнее, чем мордорские выродки, и совершенно не боялись солнечных лучей, чувствуя себя комфортно даже днем. Да и ощущались они не так, как привык чуять своих врагов Кили — было в них что-то, что смущало гнома. Неправильное, неестественное, но очень знакомое. Кили прикрыл глаза, пытаясь вспомнить свои ощущения, и вдруг отчетливо осознал, что схожие движения, которые наблюдал у смесков, видел раньше. У беорнингов. Хищность, плавность и немного звериные черты лица, которые выдавали в них необычность происхождения и возможностей, всегда удивляли Кили, который много времени провел у Беорна вместе с братом. И теперь он понимал, что сходство между смесками и беорнингами, скорее всего, не случайно. Если виновником пропажи детей являлся тот, кто имеет своим личным знаком белую длань, то можно предположить, что случилось с молодыми беорнингами. Судя по всему, именно их кровь и превратила орков в урук-хаев, дала возможность этим тварям передвигаться днем и не слабеть на солнечном свете. Кили устало потер переносицу — голова начинала болеть все сильнее, а раненое плечо ныло, не переставая. В этом не было ничего удивительного: погода не располагала к хорошему самочувствию, да и не отдохнул он совсем. Нужно было продержаться не так уж долго, потому что как только они минуют самую опасную область, то можно будет позволить себе немного расслабиться. А там гном хотел не дожидаться обоза и не двигаться с ними с достаточно низкой скоростью, а пришпорить коня и добраться до Одинокой Горы как можно раньше. Добраться для того, чтобы вновь вернуться. Запах он почувствовал почти одновременно с тем, как уловил тихие потрескивания. Знакомые, сами по себе они не несли опасности, а наоборот, будили память о хороших ночах, проведенных с братом в дороге, но сейчас это было равносильно звуку боевого горна. Кили подхватился, охнул от вспыхнувшей в плечевом поясе боли, и, превозмогая дурноту, бросился туда, откуда едва ощутимо тянуло дымом. Как он и предполагал, двое из сторожей Ферммара, охраняющих покой своих товарищей, замерзли достаточно сильно для того, чтобы перестать думать, и запалили костер. Кили, ни слова не говоря, схватил котелок, который они собирались подвесить над огнем, и перевернул прямо на пламя. Угли зашипели, заплевались искрами, вверх рванулось целое облачко дыма, которое почти тут же растаяло. — Ты что? — возмутился один из мужчин, глядя, как тяжело дышащий гном отшвыривает прочь котелок. — Совсем умом двинулся? — Я бы хотел спросить то же самое и у вас, — разозлился Кили. — Вы не первый год сражаетесь, вашими врагами почти всегда были орки, и вы до сих пор не поняли, что они имеют отличный нюх? Достаточно хороший для того, чтобы учуять запах костра за пару миль! Я уж не говорю о том, что в такую темную ночь яркое пятно привлечет всеобщее внимание! Вам жить надоело? — Иди, гном, к своим, — недовольный выговором, бросил второй. — Оркам нет до нас дела, потому что у них впереди куда более лакомый кусочек. И коли ты боишься какой-нибудь небольшой стычки с парой десятков черномордых, то тебе бы стоило лучше сидеть дома и прятаться за юбкой мамочки. Не думаешь же ты всерьез, что орки будут дробить армию для того, чтобы расправиться с горсткой наемников? — Голова вам дана для того, чтобы думать, а не чтобы в нее есть, — фыркнул Кили, с замиранием сердца прислушиваясь к каждому шороху. Он, конечно, не ожидал, что как только люди зажгли костер, то изо всех щелей полезут враги, только и ожидающие подобного сигнала, но чем больше проходило времени, тем спокойнее становилось на душе. Он досадливо сморщился, более не слушая ворчания обиженных часовых, у которых отняли последнюю радость в эту длинную, морозную ночь, и вернулся к своим. Прошел кругом, вглядываясь в темноту и держа руку на мече, но мрак, окружающий небольшой отряд, был равнодушен к страху этих странных дневных существ и хранил полное безмолвие. — Что думаешь? — Линли был опытным воином, прошедшим через многое: и через битвы, и через потери, не имеющий за своей спиной никого из тех, кого любил и к кому привязывался. Даже его побратим, единственная родная душа, и тот погиб в Битве Пяти Воинств, не дожив всего лишь нескольких мгновений до прилета орлов. И потому гном, который уже давным-давно почти полностью состриг бороду в знак скорби, не спешил расслабляться, так же, как и Кили, ожидая очередной подлянки от судьбы. — Успели эти твари что-нибудь заметить? — Я надеюсь, что нет, — Кили со вздохом присел рядом с товарищем. — Но Ферммару стоило бы отправлять в дозор тех, у кого хоть что-то в голове есть. — Они, несмотря на то, что тертые калачи, не осознали всей серьезности положения, — Линли вытянул вперед туго перевязанную ногу. — Ферммар искренне уверен, что орки не станут гнаться за нами, потому что впереди у них куда больший куш. Вот только проблема в том, что Кримп изначально хотел устроить блокаду Мории. И мы, если сможем выскользнуть из кольца, сломаем ему все планы тем, что появится возможность привести подмогу. — И тогда орки окажутся между молотом и наковальней, — устало согласился Кили и даже не заметил, как безотчетно начал накручивать на палец прядку волос — эта привычка осталась у него с детства и проявлялась в моменты сильного душевного смятения или беспокойства. — Отдохни, — посоветовал Линли, проницательно глядя на молодого гнома. — Не дело тебе падать духом. Кили с трудом заставил себя улыбнуться. Он и вправду устал, и его клонило в сон, но внутри все было напряжено, как натянутая тетива. Он не смог бы сказать, почему продолжал сидеть возле курящего трубку Линли, но причиной тому был отчетливый запах опасности, разлитый в воздухе, как патока. И когда в десяти шагах от них тихонько хрустнула ветка, Кили мгновенно вскочил на ноги и, даже не задумываясь, рванул меч из ножен, не обращая внимания на жгучую боль в раненом плече. Только поэтому молодой гном остался жив. Выметнувшийся из темноты варг захрипел и завалился набок, а в воздухе запахло гнилью и кровью, и Кили схватился со следующим за тварью орком. Истошно взвыл рог, и люди, сонные, не понимающие, что происходит, не могли защищаться, потому что тьма поглотила место стоянки. Густая и непроглядная, она забивала легкие, слепила глаза, а черные всполохи вражеских мечей мелькали, едва заметные, и алая кровь плескалась на землю. Варги рвали почти не сопротивляющихся воинов отряда Ферммара, как псы раздирают раненую добычу, и лишь несколько человек все еще могли сражаться. — К лошадям! — взревел Ферммар, пытаясь проложить себе дорогу среди мечущихся теней. Тьма скрадывала все звуки, и собственного голоса командир не услышал. Лишь тяжелое дыхание смерти, мазнувшее по шее. Ферммар захрипел и упал навзничь, скребя руками кожу, словно пытаясь выцарапать из плоти пробившую насквозь податливое тело орочью стрелу. Бесшумные убийцы в черных доспехах с намалеванным на нагрудниках алым глазом в короне из пламени скользнули дальше, вырезая всех, даже истошно ржущих, мечущихся по стоянке и топчущих своих же хозяев лошадей. — Давай, вали отсюда! — проорал Линли, вращая топором и только так держа на расстоянии щелкающих зубами варгов. Кили отстраненно подумал, что с луком было бы сподручнее, чай, быстрее бы справились, да и отступить смогли бы. А сейчас он отчетливо понимал, что из этой западни им не выбраться — раненые гномы пока еще держались, но врагов, которые черной рекой захлестнули их маленький отряд с головой, было гораздо больше. Кили ощущал, как рвались жизни его сородичей, слышал, как смыкались огромные челюсти, перемалывали крепкие кости. И он мог бы уйти, наверное. По крайней мере, он мог бы попытаться воспользоваться шансом, что дал ему Линли, на несколько долгих мгновений оттянув все внимание на себе. Молодой гном был отличным разведчиком и умел хорониться в тенях, но сейчас темнота была враждебной, полной злобы и ярости, и смерть пряталась в ее бархатных, накатывающих смрадом волнах. Линли упал, сраженный метко брошенным кинжалом, и Кили, чувствуя, как холодит злая сталь пробитую грудь, прежде чем провалиться в ничто, успел проклясть все на свете. Но перед тем как дыхание затихло, гном смог выговорить непослушными губами, зная, что тот, кого он звал, непременно услышит: — Прости, брат…