Балин, Государь Мории

Грудь сдавливало все сильнее, и Балин начал всерьез опасаться, что просто не доживет до того момента, как они войдут в зал Мазарбула. Боли почти не было благодаря усилиям Оина, но оттого Государь плохо чувствовал свое тело, которое будто и не принадлежало ему. Безвольное, непослушное и вялое, словно плоть спит, а разум бодрствует. Это было невыносимо — знать, что скоро последние из оставшихся в живых товарищей будут сражаться в последнем бою, а ему уготована участь наблюдать за всем этим со стороны, пытаясь вырвать у смерти хотя бы еще один вздох. Рог, который должен был отвлечь орков и, возможно, балрога, лежал рядом с ним, и крепкий кожаный шнур, крепящийся к основанию, был намотан вокруг запястья. Этой чести он никому не уступит, тем более что протрубить в боевой рог, призывая всех врагов, бросая им вызов и насмехаясь — последнее, что он мог сделать. Больше Балина, конечно, волновала не близящаяся смерть — ее он не боялся и твердо смотрел в вечность, — а, скорее, упрямство Двалина, которого никак не удавалось уговорить проследовать с Оином, что должен был вывести остатки отрядов из Мории. Брат упрямился и не желал оставлять Балина, и Государь даже грешным делом подумал, что стоит попросить того же Ори что-нибудь ему подсыпать во флягу, а потом силком вытащить из Казад Дума. Балин меньше всего на свете желал утащить за собой брата в могилу. — Ты уверен? — тихо спросил Фили, когда они ненадолго остановились, и вперед ушли разведчики, которые должны были выяснить, не ждет ли их засада впереди. Из-за того, что часть орков обошла их с тыла, выйдя через затопленные тоннели, месторасположение врага теперь было неизвестно никому из них. — Есть еще шанс повернуть назад. — Я потерял его еще у Келед Зарама, — чуть улыбнулся Балин, поражаясь слабости своего голоса. — Ты же знаешь. Скажи, Фили, ты видел все это? — Видел, — вынужденно признался наследник, и в льдистых, выцветших глазах мелькнуло сожаление. Он скосился на Кили, которого придерживал Ори — брат хорохорился, улыбался и пытался шутить, но лицо было пепельным от боли. — Но как ни пытался, не смог ничего изменить. — Выходит, так тому быть, — произнес Балин, отмечая про себя, что Фили перестал меняться — теперь он постоянно выглядел столь жутко, что мороз пробирал по коже. Однако остальные словно бы и не замечали таких изменений, и Государь отчего-то предположил, что все это из-за его близости к смерти — глаза теперь видели то, что недоступно живым. — Фили, вы должны увести Двалина. Пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы он выбрался отсюда. — Ты зря переживаешь за него, — ухмыльнулся Фили. — Он нас всех переживет. Если это и была ложь, то Балин поблагодарил бы наследника за нее, потому что ему необходимо было во что-то верить. Смотреть в глаза смерти с обреченностью и без надежды — самое страшное для того, кто готов уже перешагнуть грань. Дышать вновь стало тяжело, и Балин замолчал, чуть прикрыв глаза и ощущая, как качнулись носилки — короткая передышка для них закончена, надо было двигаться дальше, пока проходы еще свободны. Еще немного — и он сможет отдохнуть. Пол под ногами вздрогнул, словно что-то огромное толкнулось снизу, сотрясая Казад Дум до самого его основания. Рев прокатился по коридорам Мории, и гномы замерли, неверяще вслушиваясь в яростный голос выпущенного на волю существа. Беорнинги, шедшие вместе с подгорным народом, но нынче принявшие командование оставшегося за старшего Варау, все как один побледнели, когда крохотные камешки застучали по плечам. По плитам побежали трещины — и воины сорвались с места. Вверх взметнулось облако пыли, и пол просел, проваливаясь. Потрепанный отряд рванул с места — быть утянутым в бездну не желал никто. Едва им удалось проскочить внезапно ставшим коварным участок коридора, как навстречу вылетело не меньше сотни хорошо вооруженных урук-хаев, и завязалась схватка. Воины себя не жалели, потому что каждый из них знал — шансов выбраться почти нет, так почему бы и не утащить за собой как можно больше врагов, покрыв себя неувядающей славой? Вот только Балин сомневался, что хоть кто-нибудь узнает о том, что здесь произошло. Сам он ничем не мог помочь своим товарищам, и в этом было его проклятие — беспомощно наблюдать, как они гибнут, кольцом окружив умирающего Государя. Сражались все, даже те, кто едва мог оружие поднять. Кили, кривясь от боли и после каждого выстрела делая небольшие остановки, раз за разом натягивал верный лук, и, несмотря на раны, его рука была все так же тверда, а глаз зорок. Фили крутился вокруг брата, не допуская до него врагов и давая возможность подбить их на расстоянии — на лице его застыло спокойное, чуть отрешенное выражение, а по клинкам, жалящим не хуже ядовитых змей, ползли едва заметные дорожки инея. Двалин был рядом с братом, и Балин все время боялся упустить его из виду, но младший далеко не отходил. Свирепый и яростный, неудержимый в битве, он расшвыривал врагов, как малых котят, и мощные урук-хаи, превосходившие своего противника по росту и выглядевшие на тот момент куда как более внушительно, в ужасе пятились, наталкивались на своих же и неизбежно попадали под удары молота и топора. Сталь крошила черепа и пластала плоть, и черная орочья кровь на лице Двалина казалась причудливыми знаками, отметинами, коими раньше отмечали великих воинов. Оин, крушивший врагов булавой, метался по рядам противников, сея панику и страх, потому что еще ни один из орков не смог достать его, даже поцарапать, но любой, кто поднимал оружие на этого гнома, немедленно оказывался повержен. И Оин вселял уверенность в сердца оставшихся своих товарищей, что еще есть надежда, ибо он обещал сделать все возможное, чтобы вывести их прочь их захлопывающей ловушки, и вид его погибающих врагов давал силы каждому, кто был рядом. Ори не отходил от Балина и, припав на одно колено, метко выбивал орков из небольшого арбалета, однако когда пятерка противников прорвалась через кольцо, образованное вокруг Государя, не медля ни мгновения, вскочил на ноги и схватился за меч. Невысокий даже для гнома, но юркий и увертливый, он сцепился сразу с двумя врагами, ловко развернувшись так, что остальные трое просто не могли пройти мимо сражающихся и только больше мешали, подставляя своих же под удар. Сила Ори была не умении драться, хотя он дал бы форы многим человеческим воителям, а в умении планировать схватку и видеть далеко вперед. И орки, ставшие на его пути, были повержены быстро, а книгочей улыбнулся шальной улыбкой и внезапно подмигнул Балину. Этот урук выметнулся откуда-то сбоку, раздробив грудь одному из защитников, и Ори просто не успел развернуться: только вздрогнул, когда короткое копье косо вошло сбоку в живот, распарывая кольчугу. Вцепился в древко, резко рванув его на себе, и орк не удержал равновесия, покатился по полу, а Ори, потянувшись, снес ему голову, но осел на землю, хватая побелевшими губами воздух. — Проклятье! — Фили возник рядом с ним, уложил двоих врагов, вознамерившихся добить раненого гнома, и Балин бессильно разжал руку, сомкнутую на рукояти кинжала. Он был готов подняться, пусть и тело его подводило, но не дать отправить Ори в Чертоги раньше, чем он сам туда уйдет. — Двалин, круговую, быстро! Оркам пришло подкрепление: казалось, что эти твари лезут отовсюду, и Государь отчетливо понял — его желание помочь тем, кому еще можно, а также попытка добраться до зала Мазарбул, чтобы с миром упокоиться под сводами Казад Дума, так и не сбудется. Они просто погибнут здесь, в узком переходе, не в силах сдержать разбивающиеся о них волны темных существ. И только успел о том подумал, как вздрогнул — Ори взвыл от боли, когда Фили зубами стянул с руки перчатку и прижал пальцы прямо к ране. Балин не поверил своим глазам, ибо живая плоть и горячая кровь, толчками покидающая тело, мгновенно покрылись тонкой коркой льда, который цепкими щупами проник под кожу, вгрызся и запер драгоценную жидкость, сомкнул края разорванной плоти и заморозил боль. — Поднимайся! — рывком поставил Фили Ори на ноги. Книгочей покачнулся, заново привыкая к обретающему послушность телу, и открыл было рот спросить, что сейчас произошло, но наследник нетерпеливым жестом прервал его, не желая разговаривать, а сам бросился к Двалину. Кольцо орков неумолимо сжималось, как удавка, и Балин понимал, что поможет им сейчас только лишь чудо, на которое уповать он перестал уже давным-давно, уверившись — его судьба зависит только от него, но не подозревая, насколько ошибался. Два клинка, напившихся черной крови, высекли искры, сомкнувшись друг с другом, как челюсти дракона, и ледяная стужа пронеслась по коридору, вымораживая дыхание и инеем оседая на доспехах. Орки даже не успели ничего понять, просто превратившись в ледяные глыбы, уродливые и гротескные, а Фили без сил осел на пол, разжимая сведенные судорогой руки. — Выбирай, Балин, — тихо прошептал он, когда Двалин легко, словно тот ничего не весил, поднял его, поставив на ноги. Наследник покачнулся, но прежде, чем схватиться за подставленное товарищем плечо, торопливо натянул перчатки на руки. — Решайся, друг. Расходимся сейчас — или все сгинем здесь. Балин, все еще не силах поверить в увиденное, вскинулся, стряхивая смертную дрему: они действительно находились на распутье. Широкий проход, в котором стояли статуи предков, величественные, но равнодушные и бесстрастные, вел прямиком к залу Мазарбул, к смерти, а второй, узкий и невзрачный — к спасению и синему небу. — На этом я прощусь с вами, друзья, — Балин сам не знал, откуда взялась эта легкость в наполненных слабостью членах, но он, оперевшись на руку Оина, поднялся с носилок, и боли больше в изломанном теле не было. — Вы храбро сражались, я благодарен вам за оказанное доверие, но я не оправдал его, приведя вас на смерть. Смею лишь надеяться, что будет мне прощение за столь тяжкий грех, но я должен довести это дело до конца. Все вы знаете, что нам нужно сделать, и те, кто решил идти со мной, знайте — нет равных вам в смелости и отваге. Яростное пламя, полыхающее в вашей груди — вот то, что делает наш народ сильным и непобедимым. Однажды наши потомки вновь придут сюда, и тогда не будет спасения черной мерзости, что посчитала наш дом — своим. Молчанием встретили слова Балина воины, но он видел, как вновь разгораются потухшие глаза, сжимаются пальцы на оружии, а на лицах некоторых и вовсе заиграли улыбки. Кхазад были из тех, кто идут на смерть, как на пир, и нет для них ничего невозможного. — Брат, — Двалин подошел сзади, поддержал. — Я иду с тобой. — Нет, — качнул головой Балин и отчаянно посмотрел на Фили, который стоял рядом с Кили и словно не мог заставить себя отойти от брата, который с ужасом и отчаянием глядел на наследника. — Твой час еще не пробил. Я не могу тянуть тебя за собой. Фили поднял голову, расправляя плечи, и цепко ухватил Двалина за плечо. Сколь бы силен ни был воин, а избавиться от хватки не сумел и был вынужден подчиниться — наследник отвел Двалина в сторону и что-то тихо ему прошептал, серьезно глядя в глаза. Балин не знал тех слов, что были произнесены в этом коридоре, теперь выглядевшим, словно столетняя стужа век рисовала по стенам узоры и пеленала изуродованные тела врагов ледяными путами, но видел, что они возымели действие. Брат, хоть и посерел, но трудно кивнул и отвернулся. Фили облегченно опустил плечи и едва заметно, уголками губ ободряюще улыбнулся Балину. — Прощай, — Двалин крепко обнял Государя, и в сердце болезненно защемило, но тем же временем гордость и странное счастье наполнили Балина. Главного он достиг — его брат уйдет отсюда живым. По крайней мере, он не станет себя хоронить заживо в том зале, что избрал для себя местом упокоения сам Балин, чующий, что, несмотря на легкость в теле, смерть уже подползает к сердцу. — Встретимся, брат, в Чертогах. Жди меня. — Непременно, — тихо прошептал Балин, прижимаясь лбом ко лбу своего младшего. — Ты только не торопись. Я-то никуда не денусь, а тебе еще много дел надо сделать. И только попробуй мне туда раньше срока заявиться — не посмотрю, что ты великим воином стал, как встарь хворостиной отхожу. Двалин ничего не ответил. Крепко сжал руку Балина, после отошел, поднимая на ноги чуть покачивающегося Кили, и пошел вперед, более не оглядываясь. Сколько смелости и твердости ему на то понадобилось, Государь не знал, но предполагал. Гном лишь крепче сомкнул пальцы на рукояти меча, сам себе давая зарок, что доберется до Мазарбула на своих ногах и будет стоять, пока последнее дыхание не покинет его. А там уже смертной оболочке будет все равно, что приключится с ней. — Ори, не будь глупцом, — тихо донеслось до Балина, и он обернулся. Фили стоял перед книгочеем, который улыбался в бороду и весело смотрел на наследника. Потом протянул руку и хлопнул того по плечу. — Я остаюсь, Фили, — слегка пожал плечами он. — Как бы ты ни старался, но рана смертельна, даже при том, что ты запер кровь. Мой уход — лишь вопрос времени, тебе ль не знать. Того самого времени, которое нужно вам для того, чтобы выбраться прочь. Не уговаривай, я не пойду. Мое место здесь. Балин видел, как отчаянно желал Фили вытащить всех, кого только мог, но его товарищи выбирали иной путь. И наследнику оставалось только смириться с ним. Он трудно вздохнул, в последний раз остро глянул в глаза Балину, и Государь увидел в них печаль и странную умиротворенность, а потом гном отвернулся, поднимая брошенные на пол клинки, и пошел прочь, так же, как и Двалин, более не оглядываясь. Их осталось всего двенадцать. Дюжина храбрецов, которые шли вперед, в могильный мрак, но их путь освещала надежда — глупая, достойная то ли смеха, то ли увековечения в песнях менестрелей. Они шли на смерть не потому, что так требовал их долг, или они желали этого — просто их последние часы стали дополнительными часами жизни для тех, кто мог отсюда уйти. И на том стояло Средиземье — на самоотверженности, жертвенности и безрассудной храбрости.

***

Когда из темноты на Стража налетел огромный волчара, свирепый и жуткий, с острыми длинными клыками, способными в порошок размолоть даже крепчайшие кости каменных троллей, Кримп на мгновение испугался, что не успеет добраться до Врат и отомкнуть их. Не для того он столько сделал, чтобы потерпеть поражение тогда, когда цель уже так близка. Однако в этот раз удача благоволила ему, и орк, несмотря на острую боль в вывихнутой ноге и распоротом плече, с выдохом приложил засветившийся камень к выемке у раскаленных, распространяющих удушливый жар гигантских створок. Внутри щелкнули запорные механизмы, а Кривой почуял, как что-то невероятно могущественное свилось в клубок перед дверями, зазвенело, будто бы отчаянно пыталось удержать медленно открывающуюся темницу, и лопнуло, как перетянутая струна. Пронзительный звук резанул по ушам, и все тело словно завибрировало в такт — дрожь пробрала Кримпа до самых костей, когда драгоценный мифрил подтеками слез потек вниз, плавясь от невыносимого жара. Эльфийские и гномьи руны, свивающиеся в могучее заклинание, удерживающее багровый огонь в темнице, разрушались, а с ними крошились и прутья клетки, выпуская пленника наружу. Кримп восторженно заорал, не в силах удержаться, когда створки вылетели вперед с ужасным грохотом, рассыпались в пыль, снесенные когтистой лапой, и в темноту прохода шагнул балрог, Погибель Дурина, Подгорный Ужас. Стражи, что до этого самого момента вызывали у Кримпа страх, сразу стали казаться столь мелкими и слабыми, что Кривой даже рассмеялся — и как они могли пугать его, будучи столь незначительным препятствием к его цели? Он торопливо выхватил жезл из-за пояса, понимая, что стоит как можно скорее показать существу из глубин, кто на самом деле здесь хозяин, пока он не натворил бед и случайно не пришиб самого Кримпа. Теперь у орка было самое страшное оружие, о котором можно было только мечтать, и никто — никто, даже оборотень и эльф, которые едва не сорвали все его планы, — не сможет ему помешать завершить начатое. Да и Хозяин еще пожалеет, что вовремя не оценил Кримпа так, как оно того стоило. Орк закашлялся, в пыли созерцая лишь языки пламени, и только потом почувствовал удар воздуха, когда чудовищное существо развернуло крылья. Конечно, не во всю ширь — этого сделать не позволял сам размер коридора, не рассчитанного на такого гиганта. А потом балрог, разъяренный столь долгим заточением, вырвался вперед и наотмашь ударил подскочившего к нему Стража плетью. Зашипел камень, пузырясь и плавясь от невыносимого жара, и голем отлетел в сторону, врезался в стену, осыпанный осколками, а существо из глубин Мории, наконец, обратило свое внимание на крохотную фигурку, замершую справа от Врат на безопасно расстоянии. Его ярость была велика, и Кримп даже почувствовал страх, но резко вскинул руку с зажатым в ней жезлом, и чудовище остановилось. Словно запнулось, недоверчиво рассматривая жалкого червяка, вставшего у него на пути и посмевшего приказывать такой мощи, которую представлял из себя огненный демон. Но владычество золотого жезла, в который была заключена невероятная мощь, было незыблемо, и к величайшей радости Кримпа валараукар склонился перед ним. Бешенство полыхало в нем багровыми языками пламени, но не в его силах было справиться с простенькой вещицей — одним из самых древних артефактов, созданных еще Мелькором и приносящим несчастье всякому, кто рискнул взять его в руки, ибо он, как и позже Единое Кольцо, не признавал никого, кроме Врага. Кримп не знал этого, как и не знал того, что любую власть можно свергнуть и ни один из огненных бичей не станет подчиняться никому, кроме Хозяина, создавшего его.

***

Таллион задохнулся от волны гнева, захлестнувшей его с головой. Балрог был ужасен, и страх охватил горло удавкой. Будь он в другой ситуации, знай о возможном выходе — смог ли он выстоять перед тем темным чувством, что поселилось под сердцем, сделав ноги ватными? Скорее всего, нет, ибо даже эльфы подвержены сильным чувствам, а Таллион не был великим воителем — он никогда бы даже не приблизился к таким, как Глорфиндейл, что могли сразить балрога в поединке. Но для эльфа просто не было путей для отступления, да и дни его давно были сочтены, а потому нет разницы, где испустить последний вздох. Хуже всего было то, что валараукар действительно слушался Кримпа, который восхищенно орал, словно полоумный, и потрясал золотым жезлом. Огненный демон был в бешенстве, но словно кандалы появились на его руках, а едва заметный ошейник светящейся удавкой замкнулся на могучей шее, лишая возможности действовать по своей воле. Что сделает существо, когда сможет разорвать путы, наложенные на него коварным орком, оставалось только гадать, но то, что первым делом оно уничтожит жалкого червяка, возомнившего, что он способен управлять такой мощью — в этом Таллион не сомневался. И видел в том единственный выход. — Послушай, — он ощутил горячее дыхание на своей шее и резко обернулся, охнув от боли. Оборотень, нависший над ним, говорил быстро и непонятно из-за того, что пасть животного не была предназначена для ведения речей. — Надо уходить отсюда. Балин нашел выход, Таллион. Мы сможем выбраться прочь из этого проклятого места. — Я не уйду, — трудно выговорил эльф, прижимая руку к груди. Сломанные ребра болели все сильнее, и туман перед глазами сгущался с каждым мгновением. — Мой долг — хотя бы попытаться избавиться от этой твари. Валараукар слишком опасен, а управляемый честолюбивым безумцем — вдвойне. Я уверен, Кримп не упустит случая не только укрепить свою власть с помощью балрога, но и пойти дальше. Я не могу подвергать мой народ опасности. — Если ты погибнешь здесь, то ничем им не поможешь, — досадливо прорычал волк и раздраженно щелкнул зубами. Таллион неожиданно улыбнулся и почувствовал, что тепло разлилось в груди, усмиряя боль. Проклятый Гримбеорн стал ему настоящим другом, ибо кто еще мог бы, не раздумывая, броситься в самое пекло, пытаясь переубедить его и вернуть к жизни? За это можно было и умереть, тем более что упрямому оборотню не было нужды складывать здесь свою голову. А он пока выиграет ему, его людям и гномам время, чтоб убраться как можно дальше. Потому что становилось понятно, что как только Кримп разберется со Стражами — а в этом сомнений у Таллиона не было: рано или поздно могучие существа падут, поверженные огненными мечом и плетью, — он выжжет все живое в Мории. Кроме тех, кто был лоялен к нему, но и их, без сомнения, он уничтожит, если они посмеют сказать слово против. — Выбирайся, — произнес он, обернулся к Гримбеорну и усмехнулся, глядя на вытянувшуюся от негодования морду волчары. — Тебе нет нужды оставаться здесь. — Размечтался, — буркнул оборотень и тенью метнулся вперед. Стражи схлестнулись с балрогом, и тьма пришла в движение, разрываемая вспышками. Големы, наделенные магией, двигались очень быстро, и молнии плескали во все стороны от секиры Стража, что кружил вокруг раздраженного огненного демона. Таллиону пришлось схорониться за колоннами, чтобы не попасть под сверкающий водопад разрядов, с треском разрывающих воздух, но в одно мгновение валараукар наотмашь хлестнул бичом, и кажущийся непобедимым голем брызнул раскаленными осколками во все стороны. Столб из молний ударил в потолок, и раздался взрыв: эльф скорчился за выступом и нутром ощутил, как содрогнулся Казад Дум. Глухо зарокотало, и своды над ними начали рушиться. Огромные глыбы с треском падали вниз, раскалывались и погребали под собой разнесенные в щепки Врата с расплавленными мифриловыми рунами. Одного из Стражей, с пылающим мечом, завалило валунами, и балрог, повинуясь приказу, ударил огненным клинком по груде камней, сплавляя ее в стекло. Для валараукара и Кримпа остался только один противник — голем с луком, стоящий дальше всех и выпускающий стрелу за стрелой. Они росчерками вспарывали тьму и жалящими шипами врезались в багровую мглу, но не причиняли серьезного вреда. Таллион понимал, что стоит только балрогу приблизиться к последнему Стражу на расстояние удара, как тот тоже перестанет существовать, а Погибель Дурина окажется на свободе, более ничем не сдерживаемая. И неожиданно на эльфа снизошло понимание, почему же Стражи оказались столь бессильны перед балрогом — потому что они тоже были созданиями тьмы. А мрак не может сражаться сам против себя, ибо не в силах нанести сколько-нибудь значительного урона, и тот, кто поставил здесь этих существ, явно не учел такого положения дел. Таллион глубоко вздохнул, огладил лук, тронул пальцем зазвеневшую колокольчиком тетиву, блеснувшую серебром чешуи в отблесках темного пламени, и закрыл глаза, отрешаясь от всего, что происходило вокруг. Тишина разом навалилась на него, словно только и ждала того момента, а потом он услышал то, чего так желал: тихо зашелестели кроны вековечных деревьев, раскинувшись над головой; ласково коснулся щек легкий ветерок, и словно наяву Таллион увидел, как скапливаются потоки ослепительного света в его ладонях, солнечными лучами текут сквозь пальцы. Мягко обнял свет его за плечи, охватывая фигуру сиянием, и эльф мгновенно поднялся, выходя из укрытия. Натянул тетиву недрогнувшей рукой, словно и не было боли и ранений, чуть помедлил, дождавшись, когда со скрипом согнется лук Стража, и прянет к балрогу пламенная стрела, и выстрелил. Луч света разрезал мрак, как серебряный клинок, освещая разрушенный переход так ярко, что казалось, будто солнце заглянуло в могильный мрак, прогнало тени и сковало ужас, распылило разноцветными искрами. Пламенный язык темной стрелы, выпущенной Стражем, лизнул слившуюся с ним стрелу Таллиона, вспыхнул, разрастаясь, поглощенный белым огнем, и валараукар взвыл от ослепляющей боли, когда кипенное сияние охватило его фигуру, яростно вгрызаясь в клубы мрака, окутывающего создание из глубин Казад Дума. Завертелся слепо на месте, пытаясь сбить с себя пламя, сотканное из лучей солнца, раскрыл крылья, ударил ими, обрушивая переход и погребая под каменными плитами сияющую фигуру своего последнего противника. Свет выплеснул последний раз и погас, но перед тем, неслышный в ужасающем грохоте, взвился вверх отчаянный вопль.

***

Гримбеорн понимал, что так просто утащить эльфа отсюда не получится, но не ожидал, что дело примет такой скверный оборот. До последнего верил, что Врата открыть — задача из невыполнимых для такого, как Кримп, но когда балрог в клубах дыма вырвался из темницы, похолодел душой и, даже не раздумывая, обернулся. Зверь, не терпящий замкнутого пространства, разом рассвирепел, но через мгновение стало ясно, что под яростью скрывается страх. Даже такое существо, как он, боялось того, что видело перед собой. Объятая языками пламени фигура внушала такой ужас, что просто хотелось поджать хвост и удрать, невзирая на то, что за спиной останется друг. Гримбеорну пришлось сцепить зубы и усмирить природу. Таллион отказался уходить. Глупец. Он выглядел так, что в могилу краше кладут — бледный, переломанный, едва дышащий, однако не желающий покидать свой пост, который будет стоить ему жизни. Вырвется балрог из Мории или останется в подземных чертогах — вопрос открытый, а вот то, что Таллион погибнет, если останется — не подлежало сомнению. И как бы Гримбеорн не уговаривал этого безумца, все его слова канули в пустоту. Впрочем, надежды ни у кого из них не осталось, хотя оборотень звериным чувством ощущал верный путь, ведущий наверх, к солнцу. И он пока был относительно свободен: пара сотен орков не в счет. Но вот если валараукар, ведомый Кримпом, направится по стопам пытающихся выбраться из ловушки отрядов — и его людей, и гномов, — то ничто не спасет обреченных на смерть от багрового пламени. Пока у них неожиданно появились союзники. Стражи перестали обращать внимание на нарушителей границ, притаившихся за колоннами, и сосредоточили все свое внимание на твари, что была куда страшнее, чем можно было придумать. Ходили легенды, от которых у его народа остались только воспоминания, что раньше балрогов было больше, но они были слабее, теперь же лишь единицы спали глубоко под землей, то ли равнодушные к происходящему, то ли желающие, чтобы просто никто не тревожил их покой. В любом случае, этому явно не понравилось, что кто-то нарушил его сон, а потом, перепугавшись, затолкал в клетку, и оттого был столь разъярен, что вряд ли хоть кто-нибудь из тех, кто сейчас находился в Мории, смог бы ему что-нибудь противопоставить. Гримбеорн отчего-то вспомнил Гэндальфа, мага-пройдоху, которого недолюбливал его отец за то, что тот был хитрецом, каких поискать, и подумал, что, может быть, волшебник был бы в силах им помочь. Но последнего здесь не было, и пришлось им справляться самим. Стражи оказались бессильны против мощи древнего существа. Создалось впечатление, что балрог просто отмахнулся от големов, как от назойливых мух, и камень превратился в осколки и стекло. Кримп, кажется, совсем потеряв голову от счастья, бесновался где-то рядом с валараукаром, размахивая небольшим жезлом, и что-то орал — его едва было слышно за гудением пламени и грохотом разрушающегося перехода — только чуткий звериный слух позволял расслышать кажущийся тонким, как писк комара, голос орка. — Что за дрянь у него в руках? — спросил Гримбеорн у Таллиона, выглянувшего из-за каменной глыбы. Остался последний Страж, пока еще успешно избегающий атак со стороны балрога, но его удары не причиняли огненному демону почти никакого вреда, только больше злили, и бич щелкал все сильнее и громче, распространяя вокруг удушливый жар. Валараукар приходил в бешенство оттого, что не мог достать верткого противника — Страж учился на ошибках других големов и постоянно перемещался, не останавливаясь ни на мгновение, а потому удары огненного демона постоянно запаздывали, проплавляя в камне глубокие борозды. — Жезл, — коротко ответил Таллион; лицо у эльфа было отрешенным, а глаза полны нездешнего блеска, словно что-то зарождалось внутри Перворожденного, какая-то неведомая сила росла из глубины души эльфа, пускала цепкие корни, готовая вот-вот неудержимым валом вырваться вовне. — С его помощью Кримп управляет этой тварью. — Есть разница в действии этого артефакта в зависимости от того, в чьих он руках? — деловито осведомился Гримбеорн, шкурой ощущая движущиеся потоки воздуха и выискивая наиболее безопасный путь к цели. — Если ты о том, сможешь ли ты управлять балрогом, если получишь жезл, то мой ответ — да, — хмыкнул Таллион, будто возвращаясь на эту землю, в пыльный и полных запаха гари переход, наполненный грохотом и яростным ревом существа из глубин. — Только вряд ли Кримп подпустит тебя даже на расстояние выстрела. Все-таки защитник у него слишком грозный. — Грозный, да неповоротливый. За мной угнаться — все равно, что блоху в шерсти выловить, — буркнул оборотень и развернулся. — Не наделай глупостей, друг. Мы еще повоюем. И бросился вперед, уворачиваясь от падающих глыб. Там, где они до этого прятались с Таллионом, было относительно безопасно из-за надстроек, сдерживающих даже рушащиеся каменные плиты. Конечно, если бы вздумала упасть колонна в десять обхватов шириной, то их бы ничего не спасло, но для этого балрогу нужно было обратить внимание на двух наглецов, что наблюдали за его схваткой со Стражем и целенаправленно заставить своды рухнуть на их головы. А пока можно было не беспокоиться за Таллиона, если только эльф не учудит что-нибудь из ряда вон выходящее. Пыль, грохот и ужас, витающий в воздухе, которым было невозможно дышать — каменная крошка, мелкая и острая, наждаком проезжалась по горлу, и оборотень надсадно кашлял, пытаясь хоть немного уберечь чувствительный нос, который и позволял ему пока находить дорогу в том хаосе, что творился в переходе. От балрога смердело страхом, но не это существо боялось — просто валараукар распространял вокруг себя волны ужаса, что и было, наверное, его самым мощным оружием, ибо сражаться с противником, которого боишься до дрожи — заведомо гиблое дело. Страж ощущался, как сгусток воздуха, пахнущего так, словно только что прошла гроза — и немного оседал на языке привкус раскаленного металла. Зато Кримпа можно было учуять сразу: восторг, ужас, переходящий в эйфорию, и кровь. Определенно, орк был ранен, но не сильно, однако уже благодаря той паре капель, что упали на усыпанный камнями пол, Гримбеорн мог найти его хоть в Мордоре — у звериной сущности свои достоинства. И он нашел его. Вылетел из-за колонны дымным клоком тумана, щелкнул клыками у самой головы Кривого, и Кримп отшатнулся в сторону, бестолково взмахнул жезлом и едва не упал, споткнувшись о камень. Но все же он был воином, каких мало, страшным противником — и успел выхватить из-за пояса свернутую кольцами плеть. В горле оборотня зародилось глухое рычание, заклокотало, ненавистью выплеснулось наружу: этот ублюдок сейчас держал в руках оружие, в крепкий кожаный шнур которого были вплетены лезвия, иссиня-черные, напитанные злобой и страданиями. Моргульская сталь. Раньше такие клинки носили лишь Девятеро прислужников Саурона, Назгулы, а теперь, кажется, этот самый Хозяин разбрасывается такой мощью и дарит ее кому ни попадя. В мыслях мелькнуло воспоминание, что Кримп то и дело подкалывал Фили, что, мол, задел его в той стычке в лагере, но если бы это было так, то наследник был бы уже мертв, а то и того хуже. Мелькнуло и пропало, когда черная плеть с шипением рассекла воздух в дюйме от носа, и волк отдернул голову. Времени размышлять, какая ипостась лучше подходит для сражения, не было — все равно оружие осталось где-то в этом проклятом переходе и наверняка было уже давно похоронено под каменными глыбами, рухнувшими с потолка. Гримбеорн метнулся вперед, ощущая, как одно из лезвий глубоко оцарапало плечо, и щелкнул клыками, перекусывая плеть. Кримп, не будь дураком, попытался отскочить назад, но не успел — когти, острые, загнутые, как у кошки, распороли ему низ живота, и сизые внутренности показались из страшной раны. Орк изумленно посмотрел на свою смерть, ухмыльнувшуюся ему из золотых глаз оборотня, покачнулся и свалился на пол, выпуская из рук жезл. Взять его Гримбеорн так и не успел. Волшебные вещи редко признают чужую руку, даже те, что были созданы со злым умыслом и призваны сеять мрак. Древний артефакт, словно в насмешку, коротко хрупнул, разваливаясь на две части, и рассыпался золотой, сразу же почерневшей пылью. Гримбеорн похолодел — за его спиной радостно взвыл освобожденный балрог. Погибель Дурина получила вожделенную свободу. И первым делом балрог ударил по тому месту, где стоял его несостоявшийся хозяин. Огненный бич сплавил камень в том месте, где мгновение назад был Гримбеорн, но оборотень, ощутивший, как затрещала шерсть от невыносимого жара, только прибавил ходу, петляя между нагромождениями. В нос ударил запах паленого, и Гримбеорн с мрачным удовлетворением подумал, что Кримп нашел свою погибель там же, где надеялся обрести власть и могущество. Эта схватка была то ли проиграна, то ли они все-таки одержали пусть и незначительную, но победу — вряд ли валараукар захочет покидать стены Казад Дума. Скорее всего, он его просто очистит от назойливых букашек вроде них, выплеснет ярость, что бушевала в нем из-за стольких лет вынужденного заточения, и вновь погрузится в глубокий сон, как и было до того, как гномы потревожили покой этого существа. Он не успел добраться до Таллиона. Тот выскочил из укрытия чуть раньше, чем Гримбеорн смог утащить его с собой подальше от этого места, натянул лук и замер, прикрыв глаза. Оборотень заметил, что последний Страж, которого балрог так и не смог пока уничтожить, готов спустить тетиву, и вздрогнул, понимая, что эльф подставился прямо под удар. Одним мгновением позже по глазам резанул яркий свет, и фигуру Таллиона охватило ослепительное сияние, пахнувшее на Гримбеорна жаром летнего солнца, посеребрившим жесткую шерсть светом далеких звезд и мягким струящимся мерцанием полной луны. И стрела сорвалась в полет, соединившись с темным пламенем, пылающим на наконечнике стрелы Стража. Лук в руках у Таллиона разломился, разлетелся в щепки, а сам эльф осел на землю, и Гримбеорн, опешивший и неверящий, услышал, как затихает сердце. Солнце вспыхнуло под сводами Мории яркой звездой, причиняя невыносимую боль созданию тьмы. Багровое пламя погасло, поглощенное, и огненный бич взревел от боли, которую никогда не мог испытывать, но огонь жизни, сотканный из света и отданный эльфом, раздирал его сущность, как когти хищника податливую плоть жертвы. Он слепо заметался по переходу, разрушая все, чего касался, а печать, наложенная на него, глубоко въелась в мглистую броню, делая его уязвимым. Не для них — для тех, кто однажды окажется здесь и столкнется с Подгорным Ужасом, отныне потерявшим право выходить под открытое небо и заточенным в этих подземельях*. И обреченным погибнуть от рук того, кто осмелится бросить ему вызов, по своей ли воле или по стечению обстоятельств. Гримбеорн услышал, как где-то возле ворот завопил в последний раз, словно раненное животное, Кримп, который всего лишь несколько мгновений назад был еще жив, несмотря на страшную рану. Его крик потонул в ужасающем грохоте, и своды перехода обрушились вниз, не причинив никакого вреда обезумевшему от боли и ярости балрогу, но уничтожив последнего Стража. Оборотень тенью несся вперед, желая только одного — успеть. Чуткие уши заложило от чудовищного рокота тонн камня за спиной, под ногами зазмеились трещины — еще немного, и вся галерея уйдет на нижние уровни, оставив после себя только зияющий провал в бездну. Таллион без дыхания лежал на усыпанном обломками полу, и веки слабо вздрагивали, словно эльф видел что-то, известное лишь ему одному, а на губах играла легкая улыбка. Он знал, на что шел, когда вложил в этот удар всю свою силу, весь свет, заключенный в его тело и душу, и теперь с честью принимал ответный ход смерти. Но Гримбеорн был другого мнения — он должен был хотя бы попытаться вытащить друга и выбраться самому, потому что его время еще не пришло. Слишком многое ему предстояло сделать. Четыре лапы с цепкими когтями, пропарывающими даже камень, куда лучше двух человеческих. Гримбеорн, изрядно намучившись, закинул Таллиона себе на спину и только досадливо зарычал — достаточно быстро двигаться с такой ношей он не сможет, потому что эльф не мог самостоятельно держаться. Однако спустя несколько томительных мгновений, сложившихся в вечность, оборотень почувствовал, как медленно сжались пальцы, вцепляясь в густую жесткую шерсть, и сорвался с места, чудом успев ускользнуть из-под падающих плит. Этот бег от судьбы он запомнил надолго. Пыль и грохот преследовали с упорством охотников, выслеживающих добычу, слепили глаза и мешали ощущать направление, но Гримбеорн летел вперед. Сквозь мрак и редкие всполохи света, слыша тяжелое дыхание вновь вспыхнувшего, но заклейменного багрового пламени, которое преследовало, неотступно и упорно, с каждым ударом сердца настигая беглецов. А потом где-то справа послышался глухой зов боевого рога — надменный, насмешливый и дерзкий. Вызов, брошенный погибающими хозяевами этого места, но не желающими так просто сдаваться врагу, насколько бы страшен он ни был. Пахнуло жаром в спину последний раз, и оборотень со своей ношей помчался вперед, более не преследуемый существом из глубин Мории. Лишь на единое мгновение, вспышку разумности, тоска укусила в самое сердце, ибо он знал, что больше своих товарищей ему не увидеть, но именно они дали ему шанс. И он его не упустит. Камни били по хребту раз за разом, мелькали ощеренные в беззвучном вопле перекошенные рожи орков и гоблинов, погибающих раньше, чем они могли сообразить, что за дымный клок тени проносился мимо них — это все разом закончилось, и потоки солнечных лучей хлынули в глаза, заставляя зрачки болезненно сжать. Какое-то время Гримбеорн продолжал по инерции бежать вперед, но потом тело подвело его, и обратная трансформация охватила мышцы судорогами. Он споткнулся и кубарем покатился на землю, ощущая мягкую траву, восхитительно пахнущую почему-то весной. Замер, хрипло дыша и понимая, что сознание ускользает, увидел глаза, что сияли ярче звезд, и свет обнял его, измученного и израненного, забирая с собой всю боль. Гримбеорн глубоко вздохнул — и разум его померк.