Балин, Государь Мории

До зала Мазарбула они добрались на удивление легко и без препятствий. Так, словно кто-то или что-то просто позволили им это сделать, не чинили помех на пути, прекрасно зная, что из этой ловушки гномам уже не выбраться. Когда двое воинов отворили огромные створки дверей, ведущих в величественный чертог, у Балина захолонуло сердце, ибо он понял — вот его место упокоения. Время утекало сквозь пальцы, как вода, и его оставалось все меньше и меньше. Он не хотел, чтобы его останки валялись прямо на полу в этом пропитанной древностью месте — честь честью, но он видел в этом оскорбление, осквернение чертогов, созданных для жизни, но не для такой неприглядной смерти, как угасание от раны, полученной вследствие вопиющей глупости. Он на мгновение остановился возле статуи, изображающей коленопреклоненного гнома, сжимающего в каменных руках огромный топор. Лицо стража этих покоев было сурово, а на шлеме, надвинутом на голову, можно было разобрать изумительные узоры. Государь, подчиняясь внезапному порыву, осторожно провел рукой по пыльному камню, по надписи, выбитой у основания статуи, и неожиданно для себя улыбнулся. Услышал, как грохнули сзади запираемые на мощные засовы двери, нашарил на поясе боевой рог и поднес его к губам. Зычный зов заставил всех замереть, присушиваясь к той гордости, что звучала в этом кличе, и из глубины Мории донесся рокот, словно некое огромное существо недовольно развернулось, пораженное наглостью таких жалких и крохотных врагов, посмевших бросить ему вызов. Ждать оставалось совсем недолго. Ори, почти не хромая, несмотря на жуткую рану, прошел к дальнему концу зала и остановился возле неприметной дверки. Балин, взявшийся было помогать воинам в спешке возводить баррикады — смешная попытка отсрочить неизбежное, — отвлекся и подошел к товарищу. Ори неуверенно потрогал замок, массивный и крепкий на вид, однако стоило ему дернуть за дужку посильнее, как сталь хрупнула и рассыпалась пеплом. Государь, отстранив книгочея, первым вошел в небольшое квадратное помещение. В верхней его части был прорублен солнечный колодец, и Балин замер, протянув вперед руку. Ладонью, испачканной в засохшей уже крови, почувствовал тепло, проникающее под землю по созданному его предками проходу — солнечные колодцы были редкостью. Почти все они располагались на первом верхнем уровне, там, где их было легче всего сделать и где такое нарушение породы не могло привести к серьезным сдвигам в пластах, поэтому увидеть здесь его было неожиданностью. Да и выглядел он несколько странно: судя по всему, напрямую пробить такой колодец было делом невозможным, поэтому тот, кто создавал его многие годы назад, подошел к задаче с умом. — Зеркала, — произнес Ори, разглядывающий лаз наверху. — Я вижу, как они сверкают. Система отражений и дает возможность свету попасть сюда. Балин согласно кивнул головой — он подумал о том же самом, и для подтверждения своих мыслей ему даже не надо было заглядывать в колодец. Куда больше его заинтересовал постамент, стоящий ровно в центре этого небольшого зала. Вообще, помещение отличалось удивительной простотой, геометрической ровностью, в отличие от куполообразных сводов в зале Марзабула. Широкая плита на массивной подставке была размером в человеческий рост, и когда Балин провел по ней рукой, обнаружилось, что камень кипенно-белый, как кость бивней мумакилов, и только пыль, осевшая здесь за прошедшие десятилетия, делала его грязно-серым. Сердце неожиданно кольнуло острой болью, и та мука от раны, к которой Государь уже привык, да и считал незначительной, вспыхнула с новой силой, и Балин покачнулся, схватившись за край плиты рукой. Та неожиданно поддалась, и Ори, что помог товарищу удержаться на ногах и собирающийся уже отчитать последнего, удивленно пригляделся. Государь, совладав с проявившим слабость телом, жестом пригласил книгочея к действию, и вдвоем они не без труда сдвинули каменную плиту, которая всего мгновение назад пришла в движение от неловко опершегося на нее гнома. — Это напоминает мне… — начал было Ори. — Могилу, — мрачно закончил за него Балин, глядя на пустой каменный склеп перед ним. — Посмотри, такое ощущение, что его кто-то специально приготовил. — Тогда почему нет надписи на плите? — спросил Ори и огляделся. — Я вообще не припомню этого места на картах. Не могло же оно появиться здесь из ниоткуда. — Я все чаще начинаю думать, что в Казад Думе возможно все, — произнес Государь и резко развернулся — ему почудилось движение сбоку. Но там никого не было, а голубоватое сияние, блеклой вспышкой промелькнувшее мгновение назад, оказалось лишь отражением одного из солнечных лучей, попавших в этот зал через колодец. Невысокую фигурку юной гномки, с печалью в мудрых, как сама вечность, глазах, что стояла у противоположной стены и мяла в руках белоснежный цветок, за сотни лет так и не увядший, Балин не увидел. И вновь повернулся к Ори, который тем временем исследовал помещение с упорством истинного ученого. — Это летописная, — тихо сказал Ори, и теперь сын Фундина заметил ровные стеллажи у дальней стены, на которых лежали целые груды свитков. Некоторое из них валялись на полу, безнадежно испорченные временем. — Надо же, а я и не знал. Ответить Балин не успел, потому что из зала Марзабул донесся грохот, и гномы, переглянувшись, поспешили присоединиться к своим товарищам. Огромные створки содрогались от мощных ударов, и Государь невольно улыбнулся, понимая, что главной цели они все-таки достигли — отвлекли внимание на себе. Повинуясь, какому-то внезапному порыву, он вновь протрубил в рог, а от стен отразился, заметавшись по зале, грозный боевой клич. За дверями озадаченно притихли, однако мгновением спустя удары стали только лишь сильнее, да, кажется, куда свирепее. Судя по всему, к ним пытались пробиться с помощью горных троллей. Долго створки такого натиска выдержать не могли, а потому для гномов не стало неожиданностью, что в один момент дерево, окованное сталью, все-таки хрустнуло. Это и стало началом их конца. Орков было великое множество. Балин не удивился бы, что они собрались здесь со всей Мории. Помимо них было около сотни гоблинов, потрепанных боями, и с десяток горных троллей. Государь ухмыльнулся, поднимая меч, и с боевым кличем врезался в толпу, разметав своих противников, как малых котят. Воодушевленные и злые гномы, более не жалеющие своих жизней, сражались так свирепо, что противник даже отступил, пораженный яростью защитников древних залов Фурунаргиана. Они растерялись, не ожидая такого сопротивления, и это позволило Балину с воинами отбросить их назад, за пределы зала, но только лишь до того момента, как в бой вступили прежде державшиеся позади тролли. Они налетели, как лавина, сметая все на своем пути, и Государь только и видел, как гибли его товарищи. Но потери среди врага были куда серьезнее — даже каменнокожие махины не могли противостоять убийственному безумству погибающих кхазад. Балин забылся, круша черепа врагов и обрывая их жизни, которые они тратили только на ненависть и причинение страданий, недоумевая, как такие существа вообще имели право находиться в этом мире. И сколько длился этот неравный бой, не знал никто из бойцов, и Балин словно потерял счет мгновениям. До тех самых пор, пока крепкая гномья сталь верного меча, доселе служившего ему беспрерывно, не сломалась, оставляя его безоружным перед сотнями противников. А вместе с этим мечом из Государя ушла и жизнь — легким облачком пара вырвалась изо рта, растаяв во внезапно похолодевшем воздухе, и Балин опустился на залитые кровью узорные плиты прекрасного древнего зала. Перед глазами все завертелось, но вместо темноты он увидел нечто совсем иное: ослепительное сияние далекого солнца, и тепло, сменившее могильный холод, обняло за плечи, как руки матери, столь же нежное и ласковое. Удары кузнечного молота эхом отдались в ушах, дрожью мышц пробежались по натруженным рукам, и Казад Дум горестно застонал, провожая своего Повелителя, отдавшегося себя всего, без остатка. Стремящегося лишь к одной мечте — и потерявшего свою жизнь в погоне за несбыточным. Но открывшего для тех, кто мог бы последовать за ними, новые пути и возможности для того, чтобы вернуть подгорному народу величие во всем блеске потерянной славы.

***

Двалин шел, не оглядываясь, до тех самых пор, покуда сердце не толкнулось в груди и он не понял, что Балина отсюда уже не увидать. Тогда остановился, опустив руки, и крепко зажмурился. Мужчине не следует проявлять так открыто чувства, он воин и должен уметь держать эмоции под замком, но то, что сейчас произошло, больше походило на предательство. Балин бы с ним не согласился, но все его нутро было против такого положения вещей: как он мог бросить его? Что бы сказал на это отец? Одобрил бы действия своего младшего сына или же презрительно процедил сквозь зубы ругательство, сплюнул и отвернулся? Кили, которого он поддерживал, молча стоял рядом с ним и ни словом, ни делом не торопил своего старшего товарища. Кому, как не ему понимать, что значить — зубами выдрать из своей груди кусок живого сердца. Да и молодой принц еще пока даже не представлял, что ему придется пройти через то же самое, что и Двалину. В его душе пока еще теплилась надежда, что они смогут отсюда выбраться, но сын Фундина знал то, что так и не открыл своему брату Фили. И очень скоро разорвется еще одна нить, которая крепче каната держала их за жизнь. Отряд двигался быстро, почти не встречая сопротивления. Фили, ранее бывший в хвосте, переместился в начало и вел их вместе с Оином по запутанным ходам, узким, неудобным, но совершенно пустым. Они выныривали из переходов неожиданно для врагов, тихо вырезали всех и шли дальше. В Двалине больше не было ни ярости, ни свирепости, что пробуждались в нем по время сражений — все это потухло, оставив после себя только глубокую тоску. И когда сзади басовито заурчал боевой рог — один раз, затем другой, а потом пол под ногами задрожал так, что даже мелкие камешки начали двигаться по каменным плитам, он был готов рвануть обратно и принять безнадежный бой бок о бок с братом. Но, глядя на хромающего и морщащегося от боли Кили, одернул себя. Они ушли слишком далеко, один он туда вряд ли доберется. А если и достигнет своей цели, то, скорее всего, найдет только брошенных мертвецов, возможно, еще не остывших. — Он дает тебе шанс, — тихо шепчет Фили, сжимая его плечо. — Ты должен быть благодарен за это, Двалин. Не будь глупцом, просто так свои жизни за любимых не отдают. Балин не сможет вернуться, и ты должен это понимать. Но он отдает свою жизнь тебе — так проживи за него все, что отпущено вам обоим. Отвергнешь этот дар — сомневаюсь, что ты сможешь сделать что-то, еще хуже этого. — Ты так уверен в своих словах, — глубоко вздыхает Двалин, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Да, — жутковато улыбается Фили. — Я знаю, о чем говорю. Мне, точно так же, как и Балину, не выйти отсюда. И я отдал это право за то, чтобы мой младший брат остался в живых. Двалин молча смотрит на него и понимает, что его товарищ не лжет. Нельзя лгать о таких вещах. — Моя мать ждет тебя, — продолжает Фили и бросает быстрый взгляд на Балина. — Вернись к ней, не заставляй пережить смерть моего отца еще раз. Она того не заслужила. Я знаю, ты желаешь остаться здесь, но ты слишком много значишь для нее, для Кили, для Торина — для всех нас, чтобы я позволил тебе совершить такую глупость. Гном тяжело дышит, словно старается разжать крепкую хватку на горле, и Двалин трудно кивает, принимая правоту наследника Эребора. Наследника, который никогда не станет королем. Как и Балин, который не удержался на пьедестале. Чем выше взбираешься, тем сильнее треплет ветер. И тем сложнее удержаться на вершине, не потерять себя, душу, сердце — и жизнь. Правители всегда готовы жертвовать всем, что у них есть. Таким был и его брат. Двалин прокусил себе щеку, когда густой клич боевого рога оборвался внезапно, словно оказался обрублен. Вздрогнул, но заставил себя не останавливаться, ощущая, как немеет все в груди, но там же, в сердце, зарождается слепое бешенство. Он дойдет до конца. Он спросит у Торина, почему его друг, его товарищ не пришел на помощь Балину. Он выживет, вытянет из этой бездны Кили и вновь обнимет любимую женщину. Ради брата, который отдал свою жизнь за это. Казад Дум зарокотал обвалами. Сзади что-то хлопнуло, будто лопнувшая струна, и по коридорам прокатился жуткий рык, от которого волосы встали дыбом. — Балрог, — прошептал Кили, оглядываясь назад и сжимая в руке лук. — Он все-таки выбрался. — Выходит, что да, — в тон ему ответил Двалин и заорал: — Живее, ленивые задницы, живее, пока нас тут всех не поджарили! У воинов открылось второе дыхание, и движение стало куда стремительнее, чем раньше. Они неслись по переходам, не обращая внимания на колотье в боку, на ноющие и вновь открывшиеся раны, потому что дрожь, прокатывающаяся по стенам, марево, появившееся в воздухе, и удушливый жар, струящийся по ногам и поднимающийся вверх, говорили о том, что существо из глубин совсем недалеко и разъярено. И оно никогда не чувствует ни жалости, ни сочувствия, не знает о честном бое — лишь слепая ярость ведет валараукара вперед. Бряцание оружия и вопли послышались и из боковых коридоров. Орки встали на их след, и Двалин отчетливо понял — Балина больше нет в живых, как и всех тех, кто остался вместе с ним. Даже спокойный, несколько застенчивый Ори, которого ему приходилось в свое время наставлять и учить держать оружие в руках — все они пали перед натиском этих черных тварей, которые теперь желали добраться и до их глоток. И такая жертва, как и говорил Фили, не должна стать напрасной. Даже если сам балрог встанет у него на пути, Двалин непременно пройдет и вытащит за собой тех, кого сможет. Через некоторое время стало ясно, что балрог отчего-то либо свернул в сторону, либо отвлекся на что-то, потому что снова стало возможно дышать, и невидимое пламя, заставляющее колебаться воздух, перестало царапать пересохшее горло. Зато орки явно были ближе, и вот-вот им придется столкнуться нос к носу. Двалин, впрочем, не возражал, потому что все его существо требовало крови, смертей — он был готов разрывать этих тварей руками, не останавливаясь ни перед чем. Однако Оин и Фили вели их вперед, не позволяли остановиться и дождаться своих врагов, и в этом бегстве Двалин видел нечто неправильное, но в то же время единственно возможное. Передовой отряд орков вылетел сбоку и, не останавливаясь, врезался в колонну идущих. Гномы и беорнинги ответили яростными воплями и боевыми кличами, подняли оружие и, не задумываясь, вступили в схватку. И только тогда, когда капли черной крови россыпью темных драгоценных камней осели на лице, Двалин почувствовал себя в своей стихии. Он задвинул за спину Кили, не позволяя ему влететь в свалку, и набросился на врагов. Его топор и молот крушили, пили кровь, выпускали кишки этим мерзким тварям, а ярость неутихающим пожаром выжигала его изнутри, оставляя только еще теплый пепел, который скоро остынет, и ветер подхватит крупные хлопья, разметает обрывками воспоминаний и ложных надежд. Он влез в самую гущу, и время перестало существовать для воина — только он и его враги, которых нужно было уничтожить. Стереть с лица земли, вырезать под корень весь их проклятый род. — Двалин! — отчаянный крик заставил его вынырнуть из алой пучины безумия, и он обернулся. Фили, оттолкнув своего брата куда-то вбок, вцепился рукой в нагрудник товарища и дернул его на себя, опрокидываясь навзничь. И только тогда Двалин услышал жуткий грохот. Переход просел под ногами: целые плиты шириной в три человеческих роста, просели вниз, раскалываясь, а сверху рухнули каменные глыбы, подбившие основания колонн. И перед тем, как пыль обвала заволокла все, Двалин успел увидеть чудовищную фигуру балрога, объятую ослепительно белым пламенем, где-то там, внизу, под их ногами.

***

Ори повернулся к Балину точно в то же само мгновение, когда у Государя сломался меч. Книгочей едва сдержал вопль отчаяния и ярости, готовый исторгнуться из груди, и рванул на помощь другу, однако единственное, что он успел сделать — подхватить оседающее на пол безжизненное тело. Имеющий хороший опыт в лекарском деле, Ори немедленно понял, что Балина больше не вернуть, как бы он ни старался этого сделать. Летописец оглянулся, понимая, что они разбиты. Нет, надежды на победу и не было, но все же он не ожидал, что они сдадут позиции так быстро. Но когда против дюжины кхазад стоят сотни противников... То, что их не удалось окружить, уже было достижением, достойным того, чтобы его воспели в веках. Ори на какой-то момент подумал и даже пожалел, что некому будет сложить песни об этой битве, потому как свидетелей тому, что произошло в зале Мазарбула, не останется в живых, а мертвые не разговаривают с теми, кто находится по эту сторону грани. Мысли мелькнули и исчезли, а Ори краем глаза заметил быстрое движение и сразу же вспомнил про летописный зал — он даст им еще немного времени, даст продержаться еще чуть-чуть. Но главное — кто-то словно действительно знал, что однажды этот проклятый и жутковатый склеп с кипенно-белой плитой без надписи кому-то понадобится. Балина нельзя было оставлять вот так, без погребения. Он того не заслужил. — Назад! — заорал Ори во всю глотку, перекрывая шум сражения. — Отступаем, к летописной зале, быстрее! Раненый бок отозвался пульсирующей болью. Гном опустил глаза и понял, что кровотечение вновь началось — по-видимому, то, что сделал с ним Фили, переставало действовать. Рядом появился один из товарищей, подхватил молча Балина с другой стороны, и они споро поволокли Государя к дальнему концу зала Мазарбула. Еще четверо прикрывали их быстрое отступление, после которого выхода у них не будет, потому что из того помещения более не было дверей — только одна. Ори поймал себя на мысли, что надеялся до последнего мгновения. Глупая то была надежда, но именно она пока еще позволяла ему двигаться и сражаться. А теперь словно все кости внезапно растворились в его теле, и лишь разум заставлял его передвигать ноги. Они захлопнули тяжелую дверь и быстро забаррикадировались с помощью массивных стеллажей, которые приходилось голыми руками отдирать от стен. И обессиленно повалились на пол, тяжело дыша и зажимая нанесенные врагами раны. Ори же не мог позволить себе передышки, и Сили, тот самый гном, что помог тащить Балина, щуря единственный уцелевший глаз, встал рядом, глядя на постамент. Книгочей встретился с ним взглядом и осознал, что тот понял его задумку, и был благодарен за такое молчаливое единодушие — разговаривать совсем не хотелось, но в этой воцарившейся здесь тишине слишком хорошо было слышно, как бушевали орки за толстыми стенами, взбешенные ускользнувшей добычей. — Поможешь сдвинуть? — тихо спросил Ори, понимая, что силы покидают его вместе с кровью, но боль притупилась и более не мешала. — Спрашиваешь, — хмыкнул Сили и первым уперся в край массивной плиты, которую не так давно Балин сдвинул всего одним лишь касанием. Им же пришлось изрядно попыхтеть, прежде чем они смогли сдвинуть камень на такое расстояние, чтобы положить Государя в гробницу. — Будто бы его Казад Дум и ждал, — негромко проговорил Нали и с глухим стоном вытащил из плеча глубоко засевшую стрелу. Ори заметил, что она осталась без наконечника. — Может, Мория просто не желает его отпускать? — Тогда уж никого из нас, — хохотнул его брат-близнец Лами. — Были б тут плавильни с жидким золотом, я б туда целиком залез, чтоб потом глаза этим тварям мозолить сверканием начищенной задницы. Ори помимо воли улыбнулся, глядя на умиротворенное и спокойное лицо своего старшего друга и короля. Если смыть кровь с лица, почти уже засохшую, то и вовсе будет казаться, что он просто уснул ненадолго и вот-вот поднимется, крикнет зычно, созывая своих воинов на безнадежный бой. Книгочей не смог удержаться — достал тряпицу, смочил остатками воды из фляги и аккуратно оттер кровь. Затем оглянулся в поисках чего-нибудь стоящего, что могло бы помочь сделать надпись на каменной плите, ставшей надгробием для его товарища. Искомое неожиданно нашлось у Бриньгофа, который крыл всех орков так выразительно, пытаясь перемотать рану на ноге, что Ори даже заслушался и расхохотался на особо заковыристом моменте. Бок болезненно затянуло, но книгочей весело хмыкнул, усилием воли загоняя вспыхнувшую боль поглубже, не желая, чтобы она ему мешала. Взял предложенные инструменты, повертел в руках и удивленно поглядел на Бриньгофа. — И зачем ты их с собой потащил? — не удержался он. — Надеялся у балрога на рыле свое клеймо оставить, — расплылся в хищной ухмылке гном и погладил бороду. — Представляешь, приходит какой-нибудь маг с этой тварью сражаться, а у него на лбу метка. Вот смеху-то было бы! — Ладно, что не на заднице, — буркнул Сили, хмыкнув, и вопросительно поглядел на Ори. Книгочей в последний раз взглянул на лежащего в гробнице Балина, и ему показалось, что этот каменный постамент до краев полон светящейся водой, переливающейся в попадающем через солнечный колодец лунном свете. Он высеребрил бороду его товарища, скрыл следы крови и усталости, и лицо сына Фундина стало величественным и мудрым, как и подобает настоящему Государю. Оставшиеся воины в тишине поднялись с пола, окружив последнее пристанище Балина, и молчание вновь повисло над этим чертогом. Но в этот раз оно не было гнетущим — лишь тоска звенела в воздухе, провожая ушедшую душу. Сили и Ори, переглянувшись, задвинули плиту на место, и в этот раз она поддалась легко и свободно, и книгочей разом вспомнил слова Нали о том, что Казад Дум желал, чтобы Балин навечно остался под его сводами. Впрочем, сын Фундина стремился к тому же самому, горячо и настойчиво. Силы быстро покидали Ори, но он пока держался. Аккуратно выбивал надпись на удивительно податливом материале, и лунный свет полнил каждую букву мерцающими слезами, словно подталкивал летописца под руку, а товарищи молчали, лишь тяжело дыша и прислушиваясь к тому, что происходило за стенами. Орки почему-то притихли, словно бы не решаясь нарушить таинство увековечивания памяти Балина, но, скорее всего, просто не могли подступиться. Дверь была слишком мала для того, чтобы к ней легко подобрался тролль, а без тарана эти створки не вынести. И гномы были благодарны за такую короткую, но столь необходимую передышку. Когда Ори закончил, то он почти ничего не видел из-за темных пятен, плавающих перед глазами. Сказывалась потеря крови, и книгочей обессиленно опустился на пол, бездумно глядя перед собой. Вздохнул, понимая, что теперь даже воздух приходится проталкивать в легкие с усилием, и протянул инструменты Бриньгофу. — Да кинь их куда-нибудь, — поморщился воин, бледный, с залегшими под глазами глубокими тенями. — Почто они мне теперь? — Эк ты завернул, — уважительно донеслось с другой стороны. — Древнеморийский. А я думал, ты, Ори, опять эти эльфьи завитушки нацарапаешь. Ну да и славно. Лами, пиши: Балин, сын Фундина, Государь Мории. Ори с изумлением услышал скрип пера и сообразил, что Книги Мазарбула — массивной летописи, что он вел с момента начала похода в Казад Дум, нет на том месте, где он ее оставил. Гном с трудом поднялся и быстро подковылял к сидящему на полу Лами, который старательно выводил руны на запачканных кровью страницах. Выходило у него не очень, потому что руки тряслись, но он все-таки закончил, аккуратно поставив точку и с улыбкой поглядев на Ори, что навис над ним. — Держи, — протянул он перо и книгу владельцу. — Это чтоб тебе поменьше работы было. Ори молча поглядел на красные чернила и вспомнил, что чернильницу потерял уже давно, и Лами писал в книге своей кровью. Благодарно улыбнулся, положил книгу на сундук, стоящий неподалеку, и вновь опустился на пол, подтянув к себе топор. — Эй, парни, — тихо позвал Сили. — Вилли нам больше не помощник. Ушел в Чертоги, — он закрыл глаза испустившему дух товарищу и повернулся к оставшимся. — Эх, маловато нас… — Зато скольких мы стоим! — расхрабрился Нали и хотел было взмахнуть рукой, да не вышло — перебитые мышцы превратили ее в безжизненную плеть. — Особенно ты, — поддел его Лами, глаза которого гасли с каждым мгновением. — Ты, братишка, вопил бы потише, а то все твари Мории на твой голос сбегутся… Сказал и затих, опустив голову на грудь. Нали, собирающийся было ответить близнецу на колкость, запнулся и замолчал, дрожащей рукой закрыв широко распахнутые глаза брата, а Ори отвел взгляд, чувствуя, как немеют члены и тяжесть котом присаживается на грудь, сдавливая затихающее с каждым мгновением сердце. Положил себе на колени книгу и твердо вывел: «Они приближаются. Нам некуда отступать. Некуда». И словно в подтверждение этих слов глухо бухнула дверь, затем еще раз, и крепкие створки спустя целую вечность разлетелись в щепки, но лишь Бриньгоф и Сили смогли подняться врагам навстречу с пола, по которому струилось серебро, диковинными ветвями невиданных деревьев ползло по стенами и убаюкивало тихой колыбельной, звенящей листьями на ветру. Вскоре затихла и она, и чертог, скрыв смерть и кровь, замер, засыпая.