Альтернативная история

За дверью раздавались голоса, но слов было не разобрать. Ричард поднял руку, чтобы постучать, но внезапно передумал. Подслушивать, разумеется, было недостойно Человека Чести — в иных обстоятельствах. Но не в плену у врагов. Осторожно — очень осторожно! — он толкнул тяжелую дверь. Она приоткрылась бесшумно, совсем немного, но голоса стали слышны отчетливо. — …хотя и не знаю, Олаф, что вы будете там делать, — узнал Ричард негромкий, спокойный голос Вальдеса. — Придется драться, а вас малейшее напряжение валит с ног… Вряд ли наш друг Вернер будет щадить вашу больную голову. — Он постарается меня от нее избавить. — Это Кальдмеер, голос звучит ровно и как-то… бесцветно? — Я знаю, у кого из нас больше шансов оказаться на плахе, так что не травите душу. И Создателя ради, Ротгер, не спорьте больше с регентом. Невыносимо смотреть, как из-за меня подставляете голову вы… И это разговаривают враги?.. Впрочем, какое там... — Не преувеличивайте, дорогой адмирал. Я высунулся со своим мнением, когда меня о нем не спрашивали, заткнуться по первому требованию отказался, за что был показательно высечен... — Ротгер… — …но голове моей это ни коим образом не угрожает, а ее противоположности быть битой не впервой. Руперт, если вы не ждете гостей, топчущегося под дверью можно послать к кошкам. Послышались быстрые шаги; просто стоять на месте дальше было нельзя, скрыться некуда, и Ричард торопливо постучал. Дверь открылась шире, на пороге явился Руперт фок Фельсенбург — в расстегнутом по-домашнему камзоле, но с далеко не домашним выражением лица. Похоже, он действительно намеревался послать непрошенного гостя куда подальше (еще бы, в присутствии вице-адмирала можно было не поджимать хвост!), но, увидев Ричарда, передумал. Окатил Повелителя Скал неприязненным взглядом, потом, полуобернувшись в комнату, произнес: — Это герцог Окделл. Последовала короткая пауза, после чего Вальдес, по-прежнему негромко, отозвался: — Хорошо, впустите, раз уж пришел. Только без шума. — Проходите. — Фельсенбург открыл дверь шире и, пропустив Ричарда, тут же плотно ее притворил. — Садитесь и пока что помолчите. Окделл, слегка опешивший от такого приема, молча опустился в указанное кресло у стены. И только тогда разглядел сцену, которую застал. Ярко освещена была только середина комнаты — круг перед камином и стол, дальше к стенам сгущались сумерки. На ближнем краю стола стоял кувшин и поднос со стаканами, на дальнем лежал свернутый мундир — талигойский, кажется, на нем — шпага в ножнах. Напротив камина, в глубоком кресле полулежал Олаф Кальдмеер. Ноги его, несмотря на близость огня, были укутаны теплым пледом, голова покоилась на подушке, глаза были закрыты. А возле кресла расположился, стоя на коленях на мохнатом ковре, очень серьезный и сосредоточенный Вальдес. Он аккуратно, касаясь только кончиками пальцев, массировал Олафу виски, и, судя по напряженно сдвинутым бровям и сжатым губам вице-адмирала, действо это требовало немалых усилий. Ричард, никогда не видевший ничего подобного, затаил дыхание, следя за плавными, музыкальными движениями его рук. Для Кальдмеера же, похоже, ничего необычного в происходящем не было. Даже наоборот. Так же, не сбиваясь с ритма дыхания, с усилием, но как будто едва касаясь, Вальдес обводил пальцами контур его лица — лоб, брови, крылья носа, снова виски… Потом мягко накрыл ладонями глаза поверх опущенных век и — Дик судорожно вздохнул от болезненного толчка памяти — провел от переносицы к вискам. Не прерывая и не ускоряя движения, огладил, будто смахивая что-то невидимое, волосы, плечи, сложенные на коленях руки. Сжал ладонь к ладони между своими, удержал ненадолго, потом, неожиданно шаловливо улыбнувшись, поднес к губам и легонько поцеловал запястье возле края манжеты. Кальдмеер не отнял рук, только глянул сквозь полуопущенные ресницы… и улыбнулся. Чуть заметно, уголками губ, но Ричард снова едва не взвыл вслух. Что сегодня с ним делала память, вытаскивая на свет самые лучшие и самые мучительные воспоминания… Как же знакома была ему и эта улыбка — от которой вырастают за спиной крылья, и хочется всему миру кричать — я смог! Я заслужил!.. «— Я… я вас не подведу. — Не думаю, что наши кони будут долго идти рядом…» НЕ ПОДВЕДУ… Солнечный луч мелькнул и погас. — Вы никогда не повзрослеете, Вальдес. — Зато вы, видно, никогда не были молоды, — хмыкнул тот, выпустил руки дриксенца, сел на пятки и потянулся, как после тяжелой работы. Встряхнул головой, отбрасывая назад волосы. — Вам лучше? — Будто сами не знаете… Как у вас это получается? Вальдес пожал плечами и легко поднялся на ноги: — Главное, получается, а как — велика ли важность? — Он шагнул к столу, плеснул в стакан темной жидкости из кувшина, выпил, налил снова. — Руперт, вы там заснули? Врач, кажется, говорил, что отвар не должен быть горячим? — Но и не холодным, — парировал Фельсенбург, в свою очередь подходя к столу и ставя на него кувшин поменьше. С наполненным бокалом в руках он присел возле кресла: — Мой адмирал… Огонь в камине, блики на гранях хрусталя, человек в глубоком кресле и русоволосый юноша, протягивающий ему темный бокал… Ричард с беззвучным стоном уткнулся лбом в сжатые руки. Он думал, что пережил допрос у регента, и все, что нужно — это успокоиться и собраться с мыслями. Но разговоры закончены, а память не отпускает. Он пытался думать о своем доме, об их победе, о будущем возрожденной Талигойи, но отсюда все казалось таким далеким, мысли путались, а память раз за разом вытаскивала на поверхность яркое и болезненное, но такое пустое и незначащее. Огонь в камине и темное вино… «Мы помним то, что хотим забыть»… — Очнитесь, сударь. — Окделл поднял голову и обнаружил перед собой руку в кружевной манжете, держащую полный стакан. — Выпейте и придите, наконец, в себя. Пока у вас такое лицо, разговаривать с вами можно разве что о совместном самоубийстве. Ричард хотел поблагодарить, но горло перехватило, и он просто кивнул, взяв стакан. Вальдес неторопливо вернулся к камину, облокотился на край полки, подпер рукой голову. Ричард глянул на него украдкой и тут же отвел взгляд, не желая, чтобы его заметили. Отпил из стакана — не вино, что-то покрепче… намного. Как Вальдес это пьет так легко?.. Впрочем, он ведь, кажется, южанин, вино ему — что вода… — Так что повергло вас в столь подавленное состояние, сударь? Регент объявил вам день и час вашей встречи с Создателем? — Если бы… — вырвалось у Ричарда. Испугавшись собственной откровенности, он уткнулся в стакан. Напиться, в самом деле, и забыть обо всем… — Понятно, — хмыкнул Вальдес. — Добрейший герцог Рудольф вашей девственности не пощадил. — Ричард было вскинулся, но Вальдес не дал ему заговорить: — Пейте, сударь, другого лекарства для изнасилованных душ поблизости все равно нет. Напьетесь вдрызг — быстрее ныть перестанет. Или не перестанет, но будет все равно. Дик прикусил край стакана. Что проку возмущаться, сумасшедший южанин не так уж и неправ… — А вы умеете быть жестоким, Ротгер, — очень спокойно, будто невзначай, заметил Кальдмеер. — Я не умею притворяться добрым, Олаф. Ричард заледенел, боясь пошевелиться. Кошмар продолжался — какой счет собираются ему предъявить здесь, он же сегодня впервые увидел этих людей… Неужели та стычка с Кальдмеером может иметь какие-то последствия?.. Или… может? Окделл будто снова въяве увидел недавнюю сцену. Вальдес, по-кошачьи ластящийся к рукам Кальдмеера — бесовской блеск глаз сквозь упавшие на лицо волосы, — ответная улыбка дриксенца… Ради чего дриксенскому адмиралу браться подыгрывать извечным врагам? Если он так бесстрашен и неподкупен, как о нем говорят? — Вы хотите сказать, что уже… знакомы? — Лично — нет. Но оруженосец Первого Маршала — фигура известная. Опять. Опять Первый Маршал… Гори все закатным пламенем… Дик залпом осушил стакан, отдышался. Произнес негромко и раздельно: — Я уже давно не оруженосец. — Клятва оруженосца приносится на три года, сударь, — снова хмыкнул Вальдес. Он что, все время смеется? — И если дело ограничивается меньшим сроком — на то всегда есть причины. Интересные причины. — Ничего интересного. — Спокойно, только спокойно, если ответ окажется простым и безразличным, дальше расспросов не будет… — Герцог Алва знал, что мое пребывание у него на службе… не слишком желательно по ряду причин. И отпустил меня, как только это стало возможно. — О да. — Вальдес наклонил голову, по-кошачьи сузил темные южные глазища. Вот ведь закатная тварь… — По ряду причин ваше пребывание в доме злейшего врага вашей семьи было нежелательно. Понимаю. Это-то ему откуда известно?.. Не самой лучшей мыслью было прийти сюда, но кто же знал? Ричард передохнул, успокаиваясь, и поднялся: — Прошу прощения, но я действительно чувствую себя… не очень хорошо. Позвольте откланяться. — Неужели? — гибко оттолкнутся от каминной полки Вальдес. — Вы в самом деле желаете провести этот вечер в одиночестве… герцог? Вряд ли это пойдет на пользу вашему душевному здоровью. — Я не желал бы проводить этот вечер в одиночестве, — осторожно отозвался Ричард. — Но мне кажется, что мое присутствие здесь… не слишком уместно. — Вы ошибаетесь, сударь. Увы, я любопытен, и мое любопытство нуждается в удовлетворении. — Вальдес неторопливо подошел к столу и снова наполнил свой стакан. Он уже был пьян, должен был быть пьян — судя по количеству и крепости выпитого, но ни по его движениям, ни по речи ничего заметить было нельзя. А еще Ричард как-то вдруг понял, что просто так отсюда его не выпустят. Уж очень понятно оттолкнулся от края стола и передвинулся на пару шагов в сторону двери Руперт… или он просто перебрался поближе к креслу? Почти ничего по этому поводу не почувствовав, Ричард снова сел. Кажется, ему было уже все равно. — Ротгер… — Кальдмеер, как-то вдруг перестав быть просто зрителем, откинул плед и поднялся. Подошел к Вальдесу, что-то негромко ему сказал. Тот как будто призадумался, потом, не понижая голоса, ответил: — Не думаю, дорогой господин адмирал. Но, если вы настаиваете… — и отставил полный стакан. Фыркнул, глянув в сторону Ричарда. — Да, вы правы. Не стоит слишком шокировать нашего… гостя. Он и без того Создатель знает, о чем думает, глядя на нас с вами. — Создатель тут ни при чем, — заметил Кальдмеер без особого выражения, придвигая к себе пустой стакан и берясь за кувшин. — А думает он, что я отступаюсь от своей присяги ради вас, дорогой господин вице-адмирал. — Он отсалютовал Вальдесу стаканом, отпил пару глотков и снова сел в кресло. Видеть себя со стороны Ричард не мог, но тут и видеть ничего было не нужно. Глупость и стыд, провалиться бы сквозь землю… Неужели то, что он думает, на самом деле настолько очевидно?! Совершенно незнакомым людям… — Что само по себе достаточно странно, — задумчиво проговорил Вальдес, вновь перебираясь к камину. — Ничего странного. — Терять было уже нечего, молчать — глупо. — Если принять во внимание то, чему я оказался свидетелем… — То, чему вы оказались свидетелем, — с усмешкой отозвался Вальдес, — при встрече в иных обстоятельствах не помешает господину адмиралу поприветствовать меня полным бортовым залпом, смело рассчитывая на ответную любезность. — Если такие обстоятельства когда-нибудь возникнут, — себе под нос пробормотал Кальдмеер. — Лучше такие, чем… другие. На вашем же месте, герцог Окделл, и вовсе удивляться нечему. — Почему? — спросил Ричард, глядя в пол. — Потому что вы пошли много дальше, чем я, — серьезно ответил Вальдес. — Вы дали присягу человеку, которого считали врагом. Вам ли не понимать, что противник по обстоятельствам может и не заслуживать личной ненависти. — Это совсем другое. — Это в самом деле было совсем другое, но как объяснить?.. Да и не хотелось объяснять, снова тревожить прошлое… — А… что связывает вас? — Ничего, — пожал плечами Вальдес. — И насчет будущих отношений с этими господами я не заблуждаюсь. Но, пока они были гостями в моем доме, я не боялся получить ни кинжал в спину, ни отраву в вино. Стакан выскользнул из руки Ричарда и с глухим стуком упал на ковер. Стало тихо… или это у него заложило уши? — Извините… — Сказал он это вслух или только подумал? Осторожно встал с места, шагнул в сторону, присел... Нога в начищенном черном сапоге аккуратно оттолкнула стакан, не дав до него дотянуться. Ричард, цепенея от липкого страха, распрямился — чтобы оказаться нос к носу с неслышно подошедшим Вальдесом. На сей раз вице-адмирал не улыбался. — Ладно, хватит светских игр, — произнес он тихо. — От чистой совести посуда из рук не валится. Что такого ты натворил, что Росио вышвырнул тебя вон? — Ричард было отшатнулся, но чужая рука поймала его подбородок и сжала. Больно. — Ты пытался убить его? И не смей лгать, щенок, в твоих наивных глазках каждая песчинка на дне видна!.. Ну?! Что это было? Яд?! — Д-да, — ответ сорвался с губ сам, но ответить иначе было невозможно, бешеные черные глаза были слишком близко, Ричарду даже казалось, что зрачки в них — вертикальные щели, как у кошек или... — Квальдэто цэра… Дик рухнул в кресло, вконец перепуганный и обессиленный. Вальдес, отпустив, или, скорее, отшвырнув его, повернулся, поднял с пола пустой стакан, ушел к камину. Некоторое время стоял молча, глядя на огонь, потом неожиданно с силой швырнул стакан в камин. Стекло брызнуло осколками с жалобным звоном, отозвавшимся у Ричарда в ушах раскатом грома. Он еще приходил в себя, когда Вальдес, повернувшись к нему лицом, очень спокойно, даже насмешливо, поинтересовался: — И кто же вас надоумил, монсеньор Окделл? — Надоумил? — глухо отозвался Ричард. — Это имеет значение? — Да, в самом деле… Какая разница, за кого совать голову в петлю? Главное — погибнуть поэффектней, а уж ради чего… Это ваше собственное изобретение, или семейная традиция? — Семейная традиция?.. — Сказалось ли напряжение прошедшего дня, или ударило в голову выпитое, но Ричарда, наконец, прорвало. — Да что вы знаете о моей семье?! Мой отец знал, за что сражается, и я знал тоже. С самого начала. Я не сошел с ума, это правда — отпущенный Олларам Круг окончен, все титулы должны вернуться законным владельцам!.. И это не пустые претензии: провести Кэртиану через Излом Эпох способен только истинный король — по праву древней крови. Раканам принадлежала Талигойя, а прежде — все Золотые Земли, им покровительствуют Стихии... Так должно быть, и так будет, даже если вы этого не понимаете. Нельзя противиться воле создавших Кэртиану, это бессмысленно и опасно. — Дик передохнул. Кажется, получалось бестолково, но его слушали. Молча и внимательно. — Я знаю, что вернуться к моему королю мне не позволят, скорее уж убьют. Это было бы страшно, если бы главное уже не было сделано. Но мы успели, король стал королем, и ничего нельзя вернуть назад. Никакие армии не вернут. А эр Рокэ… — Он всхлипнул и торопливо сглотнул. — Он же Повелитель Ветра, он все это знал… и мог очень многое изменить. Поддержи он законного короля — крови пролилось бы куда меньше. А он решил по-своему. Он всегда все делал по-своему. Я понимаю — верность долгу, присяга, но здесь ведь речь шла о будущем всего мира! Хотя на что будущее человеку, которому и в настоящем ничего не нужно? Это, наверно, ужасно — искать свою смерть, а находить всякий раз чужие, ужасно и нечестно… И этот яд… Я не хотел, но это было бы справедливо. Когда ничего нет ни позади, ни впереди, когда жизнь страшнее Заката — это же прекрасно, просто заснуть, и… И было бы много лучше, чем то, что происходит сейчас. Намного лучше… Слова иссякли, что еще можно было сказать?.. Да и это едва ли кто по-настоящему услышал… Руперт, присев на край стола, крутил в ладонях пустой стакан. Головы он не поднимал, так что разглядеть выражение лица было невозможно. Кальдмеер просто молчал с совершенно непроницаемым видом. А Вальдес… Вальдес стоял на прежнем месте, у камина, сосредоточенно хмурясь и теребя край кружевного воротника. Какая насмешка — хищный дикий кот в кружевах… — Сие достойно пера Дидериха, — изрек Вальдес, видимо, поняв, что продолжения не будет. — Но я, кажется, упустил главное — кто герой этой драмы? — Герой?.. — Ну да, кому был посвящен столь страстный монолог. Кто там искал смерти и для кого жизнь страшнее Заката? — Я говорил про эра… про герцога Алва, — уже чуя недоброе, отозвался Ричард. — Про кого? — поднял брови Вальдес. — Сударь, вы что, бредите? — Нет, я… Продолжить он не успел — Вальдес внезапно, в полный голос… расхохотался. Больше никто ничего смешного в происходящем не видел, но его это не смущало. Ричард молчал, чувствуя, что краснеет… уже не от стыда. Какого Леворукого?.. Вальдес вытер выступившие слезы и посерьезнел — так же стремительно, как развеселился. Снова отвернулся к камину и уставился на огонь.