Фуга соль минор

Всё… это – помеха. Помеха, которую нужно устранить. Но как? Шерлок ложится в ванную, погружается с головой в прохладную, почти холодную воду и выдыхает. Воздух всплывает кривыми, тягучими сферами, а Холмс думает, о том что ему нужно сделать. Жесткая водопроводная вода причиняет дискомфорт глазам. Пальцы судорожно сжимают бортики ванной, лёгкие начинает жечь, а в голове белым шумом пляшет кровь. Секунды обнуляются, образуя минуту. Медленно и упорно продолжают ползти ко второй. Озарение приходит сразу за мыслью, что смерть от асфиксии в собственной ванной слишком скучна. Шерлок выныривает, широко раскрыв рот, и глубоко дышит до тех пор, пока перед глазами не исчезают чёрные круги. Это настолько просто, что к радости озарения примешивается стыд: как он не догадался раньше? Конечно, всё просто. Почему бы не поступить с ненужным воспоминанием – по сути, ненужной информацией – так, как Шерлок поступал всегда? Холмс вскидывает руки, готовясь дирижировать внутреннему оркестру, где вместо духовых, клавишных и барабанов – воспоминания, факты и знания. А в качестве вокала – ритмичный звук срывающихся с крана капель. … Пыльная книга в коробке на чердаке. Серая обложка, с плывущими по ней облаками, желтоватые от старости и сырости страницы. Истории, найденные и зачем-то запомненные маленьким мальчиком с серыми, как небо на книге, глазами. «Старый монах провинился, нарушил табу, спасая чужую жизнь или, может быть, свою бессмертную душу. Морщинистое лицо с заплывшими глазами не выражало ничего, кроме абсолютного смирения, когда его вели под руки в пещеру, называемую Хаантнэ, что на языке верхнего народа означало «медленные воды». Хотя, правильнее было бы «Хаантнэтоу» - «медленные воды смерти». Монаха привязали к высокому острому камню и оставили, завалив проход могучими валунами. На лысое его темя стремительно и громко упала капля. Монах закрыл глаза. Одна за другой, они свели старика с ума раньше, чем он умер от истощения. Я был одним из тех, кто хоронил его маленькое, измождённое тело. Это называлось у верхнего народа «наказанием». В моей голове тогда родилась мысль, что за каждое мгновение жизни придется расплачиваться. И иногда спасение бывает хуже убийства, потому что последствия могут убить тебя самого». … Мартин рос с матерью-одиночкой в тесной комнатушке, снимаемой на половину её зарплаты. Ева никогда не рассказывала ему об отце. А он никогда не называл её матерью, потому что имя Ева ему нравилось больше, чем банальное «мама», «мать» или почти пошлое «ма». Маленького Мартина часто били за то, что он ходил в обносках из секонд-хэнда, был неразговорчив и чертовски талантлив. Дети не могли смириться тем, что страшненький молчун в протёртых штанах, с засаленными карманами мог быть в чём-то лучше их. А он был лучше, на удивление легко достигая отличных результатов во всём, за что брался – будь то математика, литература, биология или соревнования по бегу. Они били его, с возрастом становясь только сильнее и жёстче, до кровавой слюны и сломанных рёбер. Сначала он пытался убегать – и у него получалось. Почти. Потому что иногда было некуда бежать – они загоняли его в угол, и насмехались, упиваясь болью, зверея от запаха крови, как дикие, больные волки. Но однажды тихий голос, что шептал ему иногда во снах свои страшные сказки, спросил: - Хочешь, я прекращу это? И через миг Мартин забылся, будто в одном из своих кошмаров, проходя точку невозврата, навсегда прощаясь с тем, чем владел единолично. А очнувшись, увидел чужую кровь на руках и избитые до полусмерти тела. Чувство вырванной с боем победы омрачилось пугающим до слёз осознанием, что теперь он никогда не сможет отогнать от себя этот тихий голос, обещающий, как он много позже понял – ложную свободу. - Ни-ког-да, - нараспев повторил голос и засмеялся зло и холодно. Мартину никогда не было так страшно, как в тот момент. … Шерлок сидит в ванной подозрительно долго, и Джон начинает волноваться. Он убеждает себя в том, что такие люди, как Холмс, не кончают жизнь самоубийством. Тем более в ванной. Даже ему, Джону, это кажется слишком скучным, слишком… глупым. Но глухое беспокойство жадной пиявкой присасывается к сердцу и не даёт вздохнуть свободно. Он уже почти готов, не стучась, выломать дверь в ванную. Но тишину гостиной разрывает звонок Лестрейда. - Ватсон, здравствуйте. У меня есть новости. - Добрый день, Лестрейд. Какие? – отвечает Ватсон, гипнотизируя взглядом лестницу на второй этаж. - Дело с тем психопатом, что загнал вас в ловушку, перешло наверх. Им занялись очень серьёзные люди. Скорее всего, Шерлока к нему больше не подпустят. - Это отлично! – оживляется Джон. - Сомневаюсь, что он подумает также, - хмыкает Лестрейд, - и мне стало известно, что сегодня нашли ещё один труп. Шеф-повар китайского ресторана, всё, как и раньше, с запиской и ядом. - Это ужасно… Спасибо за информацию. - Да не за что. Теперь это не мои проблемы, - с тихим и циничным смешком говорит инспектор. - Если полезете туда, а, зная Шерлока, уверен, что полезете, будьте осторожны. В следующий раз он может вас и прикончить. Кстати, я рад, что с вами всё в порядке. - Ещё раз спасибо, Лестрейд. - Ещё раз не за что. … Ева умерла, когда Мартину было шестнадцать. Она шла с праздника, чуть навеселе, - и не смотрела по сторонам. Ева не успела даже испугаться, когда на неё налетел таксист, не разглядев в сумерках женщину в сером костюме. Мартин смотрел на закрытый гроб, где лежал единственный дорогой ему человек, и не мог поверить, что Ева умерла. Так просто, так банально. Спиной он ощущал скорбные взгляды коллег матери и случайных знакомых, которым не было ровно никакой разницы – похороны это или свадьба. Они действовали по принятому в данной ситуации шаблону: вздохи, причитания и взгляды, в которых таилось бесконечно много жалости. Фальшивой, потому что им, на самом деле, было всё равно. - Это слишком глупо, - говорил внутренний голос, назвавший себя Джеком. И Мартин впервые был с ним согласен. Служба опеки отправила Мартина к тётке – в Сток Ньюингтон. Старшая сестра Евы, Вирджиния, была бездетна и не замужем. Лучшим мужчиной она считала виски, а потому: редко была трезва. Племянника же – само его появление и присутствие – воспринимала как-то размыто. Она записала его в старшую школу и ежемесячно давала некоторую сумму денег на карманные расходы – на этом её внимание к Мартину заканчивалось. Но ему было всё равно. Он чувствовал себя так, будто часть его умерла вместе с… Вместе с Евой. В Сток-Ньюингтонской старшей школе новичка восприняли, вопреки ожиданиям, тепло и приветливо. Никто не пытался его избить, унизить или отобрать деньги на обед. Джек недоумевал и диким голосом требовал крови, изнемогая от скуки. Мартин сдерживал его желания вплоть до выпускного. Скромная и милая одноклассница Мэри, которая видела в замкнутости Мартина – загадочность истинного гения, пригласила его на бал. Мартин смотрел в её голубые глаза, на тёмные волнистые волосы, острую линию скул, и в нём впервые шевельнулось что-то, напоминающее всепоглощающую нежность. Они вместе сбежали из шумного зала, и ушли в лесистый парк, скрываясь в вечерних тенях деревьев. Мэри много говорила: о себе, о семье – обо всём. Мартин молчал, бессознательно двигаясь в самую чащу. Они остановились, и Мэри, невесомо поцеловав его в губы, кокетливо опустила глаза. Мартину стало смешно. Это было так предсказуемо, так банально, что он растерялся. Рука сама потянулась к её волосам, нежно оглаживая висок – и в этом движении он с удивлением узнал жест Евы. - Будь нежен, - сказал новый проснувшийся внутренний голос. Голос Евы. Джек рассмеялся. Мартин закрыл глаза. … Шерлок выходит из ванной продрогший и абсолютно спокойный. Он чуть не врезается в Джона, застывшего в двусмысленной позе около двери. - Ты что, собирался выбивать дверь? – удивлённо спрашивает Шерлок. - Нет, - быстро отвечает Джон, подбирается и скользит взглядом по голой груди Шерлока, замотанного полотенцем по пояс, - ты замёрз. Шерлок опускает взгляд и криво ухмыляется. - Поразительное умозаключение, - со смешком говорит он, и удаляется в свою комнату. Ватсон остаётся на месте и с тихим вздохом прикрывает ладонью лицо. Перед глазами всё ещё стоит покрытая мурашками грудь Шерлока, с напряжёнными от холода сосками. Джон чувствует себя неуютно и смешно. Ватсон понимает, что мрачные мысли, с которыми он на самом деле, готовился выбивать дверь, улетучились. С Шерлоком действительно всё нормально – его волнения напрасны. От осознания этого становится несравнимо легче, и Джон идёт на кухню – готовить горячий чай. … Шерлок сидит, почти навалившись на стол, прихлёбывает чай мелкими глотками и неотрывно следит за спиной задумчивого Ватсона. Джон мечется по кухне в поисках недавно купленного печенья, роится в ящиках и постоянно натыкается на нелицеприятные эксперименты домашнего гения. Но для разнообразия – даже не ворчит. - Он бросил мне вызов, - нарушает тишину Холмс. - Кто? – настораживается Джон и оборачивается. Шерлок хмурится, потому что спина – его личное медитативное зрелище – исчезла из поля зрения. - «Мартин». Он бросил вызов и ждёт от меня каких-либо ответных действий – это очевидно, - говорит Шерлок и задумчиво продолжает: - Но чего именно он хочет? У Холмса нарастает тревожное ощущение: что-то не так. Недавние события, загнанные и запертые в подсознании, отзываются в голове шелестом искусственного вторжения. Воспоминания обрывочны, и он точно знает: спрятанное там не нужно, возможно, – опасно. Шерлок доверяет себе – только он знает, как будет лучше. Но тревожное ощущение не пропадает. Когда мягкая ладонь Джона ложится на его плечо – тревога устремляется в зенит и срывается в ультразвук. - Я думаю… нет, я настаиваю, чтобы ты бросил это дело, - мягким, как и его касание, увещевательным тоном говорит Джон, - тем более, оно вышло из-под юрисдикции лондонской полиции. - Джон, я не бросаю дел. Тем более – таких, - холодно говорит Шерлок, и поднимается со стула. Чужая ладонь соскальзывает с плеча – и становится ощутимо спокойнее. Джон смотрит расстроенно и как-то обиженно, сжимает руки в кулаки и отворачивается. - В любом случае, я тебя не оставлю одного, - говорит он. - Я ценю это, Джон, - мягче отзывается Шерлок и уходит к себе - ему нужно немного времени. Ладонь Джона оставляет след – жгучий и неприятный. Шерлок оттягивает край халата и видит красное аллергическое пятно. Холмс застывает в состоянии ступора, и непонимающе проводит пальцем по следу. Кожа отзывается зудом. … Лондонские зимние туманы сменяются весенней сыростью. Робкое и ласковое солнце заглядывает прохожим в глаза, на клумбах появляются свежие нежно-зелёные ростки. Шерлок стоит на узком перекрёстке пешеходных дорожек, потерянно смотрит на проезжающие кэбы и морщится. Его одолевают те же мысли, что владели им в подростковом возрасте, когда все дела были закончены, но домой идти отчаянно не хотелось. Домой – это значит к Джону, к внимательному и осторожному Джону, от прикосновений которого на коже появляются красные огненные пятна. Шерлок прикрывает глаза и изгибает губы в болезненной ухмылке. Плечо, лопатка, запястье отзываются жжением и зудом. Нечаянное прикосновение, дружеское похлопывание, тактильная поддержка. - Чёрт бы всё побрал, - бессильно бормочет Холмс и срывается с места в сторону ближайшего маркета. Девушка за кассой застывает с пачкой самых крепких сигарет в руке и долгим взглядом смотрит на Шерлока. - А Вы не…? – блеет она, и высокий её голос бьёт Холмсу по нервам. - Нет. Быстрее, - грозно отвечает он. Она дёргается, быстро опустив глаза, и больше не смеет ничего спросить. Он хватает пачку, бросает деньги и стремительно вылетает прочь. День близится к полудню, и на улицах мало людей, ещё меньше – зевак, и совсем нет туристов. Эта часть города была когда-то самой любимой для своевольного подростка. Но вот он вырос – и вернулся сюда же, потому что по-прежнему нет желания идти домой. Шерлок сворачивает в ближний сквер, хранящий множество секретов его личных экспериментов, остервенело сдирает с пачку слюду, долго чиркает почти пустым крикетом и жадно затягивается. Выдох обжигает глотку спёртым запахом дорого парфюма, знакомого ему откуда-то из детства. Обман сознания, мимолётное ощущение, но волна ирреальности окатывает Шерлока с головы до ног. Он не может вспомнить, потому что это когда-то показалось ему неважным, несущественным, пустым. Но сейчас он стоит здесь, и солнце лижет руки, как преданный пёс, и всё вокруг становится ярче, словно с глотком дыма разорвалась серая вуаль, скрывавшая истинные цвета, и этот запах, он остался на краю осмысления, но тревожит ещё больше где-то внутри, под диафрагмой, перекрывая настойчивый зуд кожи, и… - Господи, - Шерлок хватается за голову, чуть не подпаливая волосы зажённой сигаретой, и валится на скамью, будто обезумевший ворон. Сознание бунтует, охваченное паникой, разрушает внутренний фильтр, подкидывает ненужные воспоминания и образы, ассоциирует лишние вещи с бесполезными, утопает в энтропии, разрождается хаосом. Шерлок запускает руку в карман и достаёт смятую записку. «Bang-bang. My baby shot me down?» Холмс нервным движением выкидывает её в мусорную корзину и откидывается на скамье, затягиваясь особенно глубоко. … В квартире, окна которой выходят в старый скверик, орёт радио, разрывая тишину хриплым голосом Тома Вейтса. Он поёт о том, что любит свой город, с капелькой яда, что скуривает своих друзей до фильтра, и ещё какую-то чушь. Мартин ухмыляется и жуёт сигарету, пепел с которой валится в воду и медленно тонет, оседая на дне ванной тёмными хлопьями. Кожа чешется от химического мыла, которое смывает с тела всё человеческое: частички отмершей кожи, запахи, пот, жир, разъедает царапины и немного воспаляет слизистую. Ядовитая дрянь, но Мартину, по сути, всё равно. Он сидит в ванной уже полчаса, ему неприятно, но он привык к этому дискомфорту и вечно больной коже. Мозоли на ногах от неудобной – не по размеру - скользкой обуви с плоской подошвой, жжёт особенно сильно, и он морщится. - Тебе же больно, - шепчет Эшли сорванным голосом, вползая в ванную на четвереньках. - Тебе тоже, - отвечает он. Эшли напоминает ему тётку Вирджинию: такое же тощее бледное лицо, светлые волосы, тёмные глаза, и им обеим на него плевать. Мартин живёт за её счёт в качестве сиделки - она глупа и безумна, разговаривает со стенами и ненавидит темноту. Он подливает ей в виски яд собственного приготовления, от которого она медленно слепнет и скоро, возможно, умрёт. Он равнодушно наблюдает за мучительным угасанием, ведёт мысленный конспект, и увеличивает дозировку. - Ты псих, - Эшли подползает и кладёт локти на бортик ванной, с интересом разглядывая его голое тело. - Мы все неидеальны, - отвечает Мартин и целует её в лоб. Ещё она напоминает ему Еву. Чем-то неуловимым, быть может, взглядом или жестом, и точно знает - смехом. - Послушай, тот мальчик, которому ты спас жизнь… - Мужчина. - Ты говорил, он похож на твою первую любовь? – с придыханием говорит Эшли, и Мартина обдаёт алкогольным амбре. - Можно и так сказать. Я назначил ему ещё одно свидание. - Как это мило, - рука её сползает с мокрого бортика ванной и срывается в ядовитую воду. Она боязливо отдёргивает пальцы, грязно обругивая Мартина и его долбанутость. - Пошла к чёрту, - устало отвечает он и сплёвывает сигарету в воду. - Засранец, - страстным шёпотом отвечает Эшли и, покачиваясь, уходит на кухню. «Спас жизнь», - хохочет проснувшийся Джек. Мартин закрывает глаза и оскаливается. - От тебя спас, - вслух отвечает он, и закуривает ещё одну. … У Ватсона создаётся впечатление, будто Холмс искренне верит, что ничего, на самом деле, не произошло. Но Джон знает, что Шерлок – хороший актёр. Против него говорят незначительные перемены в поведении – спит ещё меньше, чем раньше, держится от него и миссис Хадсон в стороне, подолгу застревает в ванной – в целом, на лицо признаки адаптивного периода, и Джон понимает, что будь Шерлок хоть трижды гениален – он прежде всего человек с самой обычной человеческой психикой. Джон тоже ведёт себя, как обычно: ворчит и улыбается, – потому что знает, стань он сочувствовать и суетиться – Холмс взбесится. Но он не может ничего поделать с тем, что творится в его душе. Гнев ослепляет, желание найти и разорвать больную мразь голыми руками с каждым днём становится сильнее. Но всё это, уверен он, Шерлоку показывать нельзя. Майкрофт почти каждый день пишет: «Как он? М.Х.» И Джон отвечает: «Всё нормально». Потому что, в целом, ничто не выходит за границы «нормальности». В свою очередь, он шлёт Майкрофту: «Нашли?» И Холмс отвечает: «Ищем». И каждый раз Ватсон хочет броситься на поиски самостоятельно, но голос разума говорит, что он один вряд ли сравнится с информационной и боевой сетью старшего Холмса - его трепыхания будут бесполезны. И каждый раз Джон остаётся, скрипя зубами от собственной беспомощности. … Шерлок возвращается к обеду, встрёпанный и дикий. - Джон, Джон, я схожу с ума, - говорит он с порога и, обходя Ватсона, остановившегося в проёме, бросается к дивану. - Что случилось? – спрашивает доктор, резко закрывает дверь и подлетает к Холмсу, застыв в тревожной и боевой позе. Шерлок сидит на диване, в пальто, застыв со скорбной миной на лице, и от него за метр несёт табаком – но на это Джон сейчас не обращает внимания. - С моим мозгом, - Шерлок стучит себя указательным пальцем по виску, - что-то не так. То, что я запер в сознании, рвётся наружу. Ты понимаешь, Джон? - Нет, - честно отвечает он, и непонимающе хмурится. - Джон, - мрачно говорит Шерлок, - У меня на тебя аллергия.