Учебное пособие

Драко лежал на кровати и старался не шевелиться. Всё тело ломило, как после изнуряющей тренировки. Трёх изнуряющих тренировок. Были же в его жизни беззаботные времена, когда тело приятно болело после квиддича… Ведь были? Сейчас это казалось чем-то странно далёким, ненастоящим, вроде полузабытого рассказа о чьей-то чужой жизни. В реальности была только раздирающая каждую клетку ноющая боль после одного-единственного сеанса пыток от Малфоя-старшего. Хотя прошёл уже добрый час, Драко до сих пор ощущал дикое напряжение в мышцах, и любое, даже малейшее, движение, находило в них болезненный отклик. Хуже всего было то, что это напряжение мешало Драко уснуть. Поэтому всё, что ему оставалось, — это попытаться осмыслить всё произошедшее. Конечно, спасая Грейджер, он осознавал, что Люциус жестоко накажет его, и всё равно был неприятно удивлён тому, насколько изощрённым оказалось это наказание. Пробравшись обратно в поместье, Драко думал только об одном: как бы дать беглянке фору побольше. Ему необходимо было выиграть время и уповать на то, что Грейнджер воспользуется им сполна. Поэтому он снова отдал предпочтение лестнице для слуг, чтобы вернуться в свою комнату. Однако стоило ему переступить порог и закрыть за собой дверь, как перед ним возник домовик — не тот, что помогал им, другой. Этот был крупнее и явно старее: обычно именно он доставлял послания от главы семейства. В этот раз никакого послания не было: домовик молча вцепился в его ногу и бесцеремонно аппарировал. Драко ожидал, что его доставят в кабинет отца, однако Люциус ждал его в подвале — там же, где когда-то преподал сыну первый «урок» с Грейнджер. На этот раз каменного постамента в центре помещения не было — там вообще ничего не было, кроме самого Люциуса Малфоя. И он, судя по виду, не собирался тратить время даже на свои излюбленные ядовито-вежливые беседы. — Где чёртова грязнокровка? — проорал он, даже не дожидаясь, пока Драко поднимется после неудачного приземления. У Драко было секунды две на то, чтобы сосредоточить все свои мысли на Грейнджер. Он всё равно не знал, куда она отправилась, поэтому сейчас куда важнее было защитить мать. — Я помог ей убраться отсюда, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ах ты, безмозглый щенок, — ещё тише, почти шёпотом, произнёс Люциус, попутно доставая палочку, а в следующую секунду Драко ощутил, как десятки острых кинжалов вонзаются в его тело со всех сторон. Сквозь ослепляющую боль он едва мог расслышать проклятья, которыми попутно осыпал его Люциус. Позже, лёжа в своей постели, Драко даже удивился тому, насколько сильна концентрация зла в Люциусе: он умудрился одновременно истязать его Круциатусом и смешивать с дерьмом. — Ничтожество, позор рода Малфоев, — свирепо цедил Люциус, сделав небольшую передышку, во время которой Драко упрямо боролся с желанием выблевать собственные органы на холодный пол. — Ты не представляешь, как бы я хотел просто избавиться от тебя, жалкий ты червяк! Но это непозволительная роскошь, доступная лишь грязнокровкам, — топить своих ублюдков в сточных водах! Новая вспышка боли затмила разум Драко, в котором успела промелькнуть мысль: «Странно, что он не использует легилименцию». Он не ожидал, что Малфой-старший встретит его в таком бешенстве и начнёт с порога пытать: в тот короткий период, пока Драко пробирался в свою комнату по лестнице для слуг, он больше думал о том, как бы скрыть участие Нарциссы в побеге Грейнджер. Однако вместо того, чтобы лезть в его голову, Люциус предпочёл терзать плоть Драко до полнейшего изнеможения. Новая передышка. Драко уже не пытался размышлять, он тупо глотал сырой подвальный воздух ртом и ждал продолжения пытки. — Ты решил, что вправе действовать самостоятельно? — голос Люциуса доносился издалека, но чувствительный удар по рёбрам возвестил о том, что он стоит прямо над Драко. — Решил поиграть с этой мелкой грязной шлюшкой в благородство? Ещё один удар тяжёлого сапога пришёлся в живот и, как ни странно, немного взбодрил Драко. — Магия закончилась? — прохрипел он, слегка поворачивая голову. — Что ты сказал?! — Решил избить меня… как примитивный магл? — Драко попытался рассмеяться, но вместо смеха из горла вырвался какой-то неприятный хрип. А потом что-то оторвало его от пола: Драко было решил, что Люциус схватил его за шкирку, но, сильно ударившись головой о стену, понял, что Малфой-старший снова орудовал палочкой. Приблизившись к Драко, распластанному по шершавой стене, он спросил удивительно спокойным голосом, сильно контрастирующим с его всклокоченными белыми волосами и диким взглядом: — Зачем ты это сделал? — Кончик палочки Люциуса ткнулся Драко в грудь: с тем же успехом он мог ткнуть его раскалённой кочергой — такой жар сейчас исходил от этого небольшого, но смертоносного оружия. — Я знал, что ты её убьёшь, — прохрипел Драко, тщетно пытаясь пошевелиться: чары держали его крепко, парализовав всё тело ниже шеи. Всё, что он мог, — отвернуться от пылающих яростью глаз своего отца. Но не стал этого делать. — О, ты крайне прозорливый мальчик, — язвительно протянул Люциус. Он подошёл так близко, что Драко мог различить смесь запахов — пота, дорогих сигар и какого-то алкоголя. — Я планировал уничтожить эту дрянь, но лишь после того, как ты закончишь своё, кхм… обучение. Впрочем… — Люциус картинно задумался, потерев свободной рукой подбородок, — думаю, я сделал бы это твоим выпускным тестом. Несмотря на жар, раздирающий тело после пытки, Драко явственно ощутил холодок, пробежавший по груди и рукам. Выходит, он не только спас Грейнджер от смерти, но и себя — от роли палача? Он посмотрел на Люциуса: тот ухмылялся и явно ждал от Драко какой-то реакции. Похоже, Малфой-старший обуздал свой гнев и сейчас как раз был расположен к своим коронным желчным «разговорам по душам». Драко не хотелось ему подыгрывать, но, с другой стороны, пока они разговаривали, Люциус его не пытал. — Тебе пришлось бы наложить на меня Империус, чтобы заставить сделать это. — Ну надо же, какая принципиальность, — процедил Люциус, кривя губы. — А знаешь, я уже начинаю сомневаться в том, что ты освободил грязнокровку лишь с целью насолить мне. Похоже, Драко, случилось то, чего я и опасался с самого начала: ты проникся к этой швали тёплыми чувствами. Первым желанием Драко было закричать «Что за чушь, мне плевать на неё!», но его тут же вытеснило другое желание: прижать к себе хрупкое тело Грейнджер, ощутить её горячее прерывистое дыхание на своей шее… В районе солнечного сплетения тут же начала затягиваться знакомая тугая спираль, от которой по телу распространились мириады мурашек. — Я так и знал… — Люциус уже не улыбался, он в упор смотрел на Драко, и на лице его смешались отвращение и досада. Ему не нужно было прибегать к легилименции, чтобы увидеть подтверждение своим словам. Драко понял, что снова выдал себя с потрохами — одним лишь своим видом, своим покорным молчанием, тем, что отвёл глаза, впустив в свою голову все эти глупые, выбивающие его из колеи мысли о Грейнджер. Он едва успел мысленно обозвать себя идиотом, как его тело в очередной раз швырнуло в мясорубку беспрецедентной жестокости Малфоя-старшего. Похоже, молчаливое признание сына открыло в Люциусе второе дыхание: пытка была столь изощрённой и продолжительной, что в какой-то момент Драко, кажется, отключился. По крайней мере, на короткий миг он потерял связь с реальностью, перестал ощущать боль и подумал, что умер. Но эта мысль была слишком абсурдной: хотя бы потому, что мёртвые не думают. Подтверждая несостоятельность его теории о собственной смерти, тело Драко содрогнулось от новой волны пыток. Словно сотни обезумевших зверей терзали его плоть когтями и зубами снаружи, а изнутри им навстречу рвались демоны, по ощущениям превращавшие органы Драко в бесполезное месиво. Боль была настолько сильной, что Драко не сразу различил очередную передышку. Разница была лишь в том, что ненадолго его перестало выгибать в искусственных судорогах. Открыв глаза, он увидел, что Люциус стоит к нему спиной. Драко пожалел, что у него нет с собой палочки, но через секунду понял: его трясёт после пытки, а в таком состоянии он не смог бы сотворить и банальный Люмос. — Где я ошибся? — кажется, Люциус забыл о присутствии сына: он явно спрашивал сам себя. — Почему я не заметил, что мой единственный сын — жалкое, склонное к сантиментам ничтожество? Драко страшно хотелось ответить что-нибудь едкое, но его мозг превратился в желе, в котором вяло бултыхалась единственная мысль: «Вот бы этот ублюдок забыл обо мне и дал убраться отсюда». — Я начал замечать, что с годами ты всё больше походишь на мать, но не хотел в это верить. Я надеялся, что смогу преподать тебе наглядный урок о том, сколь ничтожны и бесполезны мерзкие маглы, возомнившие себя волшебниками, наглые похитители силы… Быть твоей подстилкой — вот каков удел этой лохматой шлюшки, подружки Поттера! Но нет, ты оказался настолько глуп и эмоционален, что влюбился в неё! Драко, позволивший себе на время монолога Малфоя-старшего слегка отключиться, провалившись в то, что он про себя окрестил пыточным похмельем, напрягся. Ему снова хотелось протестовать и оспаривать слова отца — такие нелепые и безумные, — он даже готов был раньше времени привлечь к себе внимание Люциуса, который, безусловно, снова стал бы его пытать, но что-то мешало ему открыть рот и возразить. И он знал, что, и ненавидел это всем сердцем. Люциус тем временем продолжал свою тираду: — Я был слеп, как же я был слеп! Возложил надежду на природную брезгливость, присущую Малфоям! В первый учебный день ты выглядел так, словно тебе противно прикасаться к этой девке, и я думал, что всё будет в порядке. Думал, что тебе можно доверять… Я полагал, что ты уже понял: секс — это всего лишь один из способов получить физическое удовольствие, его совершенно не обязательно осквернять глупыми эмоциями… Я думал, ты достаточно взрослый. В конце концов, я думал, что ты обманул меня по части своей невинности и уже выдрал несколько безмозглых девиц, что, я уверен, вились вокруг тебя с тех пор, как у тебя начали расти волосы на лице, но нет! Ты влюбился в шлюху, которую до тебя имели эти гнусные предатели крови, Поттер и Уизли, гниющие сейчас в могилах, зарытые, как собаки — без почестей! — Это ложь… — прохрипел Драко, удивляясь тому, что всё ещё способен говорить. — Ты сам лишил её девственности в тот первый вечер. Люциус резко развернулся, бросив на сына полный презрения взгляд. — Удивительно, что ты помнишь об этом. Особенно в свете того, как легко ты забыл о чувстве собственного достоинства. Драко собирался огрызнуться, он хотел выплюнуть Люциусу в лицо всю скопившуюся в нём ненависть, сообщить, что он в миллионы раз достойнее своего отца и все эти жалкие попытки оскорбить его, попрекая спасением Грейнджер или чувствами к ней, бесполезны. Он хотел спросить у Люциуса, почему тот первым делом отправился в спальню своей пленницы, уж не затем ли, чтобы самому насладиться её молодым прекрасным телом, и не потому ли он так зол на Драко, что тому это было доступно, и не единожды? Внутри бурлило желание задеть Люциуса, укусить его побольнее, пусть даже после этого тот продолжит пытку и доведёт ею своего единственного сына до безумия… Вот только Драко выдохся. Совсем. Он потратил последние силы на то, чтобы защитить честь грязнокровки, которую, по сути, этой чести и лишил — вот ведь ирония. Он бы посмеялся, если бы у него осталось хоть немного сил, но их не было ни на смех, ни на оскорбления. Он выдохся, и, судя по всему, Люциус это заметил. — Ты бесполезен, — процедил он, убирая палочку и поправляя выбившиеся из хвоста пряди своих длинных волос. — Я разочарован в тебе, но, к несчастью, твоя мать не в состоянии произвести на свет более достойного потомка, так что мне придётся довольствоваться тем, что есть. При упоминании Нарциссы Драко напрягся. Если до того ему удавалось не думать о матери, теперь он против воли начал прокручивать в голове воспоминания об их совместной утренней диверсии. Кажется, это случилось несколько лет назад… Драко попытался прогнать из головы образ Нарциссы, вручающей ему палочку из фамильного склепа, но не мог. Если бы Люциус прямо сейчас вздумал применить к нему легилименцию, он испытал бы разочарование не только в сыне, но и в жене. К счастью, тому, похоже, надоело пытать своего отпрыска, или степень его разочарования была так велика, что Люциусу попросту стало жаль тратить на Драко время и силы. Как бы то ни было, он покинул подвал, не сказав больше ни слова. Спустя час, лёжа в своей постели, Драко мог лишь покорно благодарить судьбу или высшие силы за то, что его ненормальный отец почему-то не стал использовать против него легилименцию. Трудно было представить, что он забыл об этом способе добычи информации. Похоже, Люциус решил, что копаться в памяти сына попросту бесполезно. Поразмыслив об этом и отбросив параноидальные мысли о том, что его отец передумает, Драко наконец пришёл к тому, что ему несказанно повезло и нужно принять это как дар. Он ощущал, как нервное и физическое напряжение ослабевает, и уже приготовился задремать, как в его дверь постучали. Тихо, не настойчиво — так могла стучать только Нарцисса. — Входи, — хрипло произнёс Драко и попытался сесть, что мгновенно разбудило в теле затихнувшую было боль. Нарцисса возникла из-за двери, похожая на призрак: всё то же серое платье и лицо, по цвету мало отличающееся от ткани. — Мерлин всемогущий, что он с тобой сделал? — прошептала она, зажимая рот дрожащей рукой. — Всё в порядке, мам, главное, он не узнал, что ты мне помогала! — Драко попытался улыбнуться, но сам понимал, насколько жалко сейчас выглядело его лицо. Хотя Круциатус практически не оставлял видимых физических увечий, кроме разве что полопавшихся в глазах сосудов, по человеку всегда можно было заметить, что его пытали. — Лучше бы я рассказала ему, что принимала в этом участие! — вздохнула Нарцисса, присаживаясь на край кровати и осторожно поглаживая руку сына. — К чему страдать обоим? — Я могла бы… могла бы взять вину на себя! — Не вздумай, — нахмурился Драко и не без усилий сжал руку матери. — Он сумасшедший, ты это знаешь? Я понятия не имею, какие у вас сейчас отношения, но ты должна знать: он сумасшедший. Я понял это недавно, возможно, он и стал таким недавно… Неважно! Важно то, что тебе следует держаться от своего мужа подальше. Нарцисса выглядела испуганной, но не шокированной. Она мягко высвободила свою руку из пальцев Драко и погладила его по голове. — Я так боялась, что ты станешь похожим на своего отца. И я так рада, что ты стал другим. И хотя мне не понять твоей привязанности к этой гр… этой магловской девочке, я всё равно горжусь тобой, милый. Драко прикрыл глаза. Он никогда не думал, что мнение его родителей о нём будет настолько кардинально противоположным. Раньше ему казалось, что и отец, и мать ждут от него одного: успехов в учёбе, соответствия высоким стандартам, предъявляемым чистокровным волшебникам, наконец беспрекословного следования правилам их рода. И вот здесь и сейчас Нарцисса Малфой в открытую восхищается его бунтарством! Это нужно было переварить… — Мне оставить тебя одного? — услышал Драко голос матери, вырвавший его из дрёмы. — Побудь ещё немного. Пока я не усну, — пробормотал он и вновь ощутил её прохладные пальцы на своём лице. И, уже проваливаясь в сон, услышал тихие всхлипывания: всегда такая сдержанная и холодная Нарцисса плакала.

***

Судя по настенным часам, Гермиона безуспешно пыталась уснуть битый час. Она считала овец, перечисляла в голове ингредиенты самых заурядных зелий и даты из наиболее скучных лекций профессора Бинса, однако ничего не помогало: спокойный сон в безопасном месте, о котором она мечтала столько дней, находясь в заточении, сейчас не спешил накрывать её своим милосердным крылом. Можно было подумать, что всё дело в неудобном диване, на который её положили (к несчастью, в убежище не нашлось больше спальных мест, кроме дивана в гостиной), но правда была в том, что Гермиона не могла перестать думать. Сумбурные образы врывались в её мозг слепыми птицами, спутавшими дорогу. Джинни и её теория о предательстве мсье Делакура, Люциус Малфой, жестоко пытающий Драко или, что ещё хуже, выпытывающий у него местоположение «мерзкой грязнокровки». И как ни пыталась Гермиона убедить себя в том, что Драко, даже если бы и захотел, не рассказал отцу, где она, последний образ — образ Люциуса Малфоя, рыскающего по её следу, — становился всё ярче и правдоподобнее. Когда с кухни внезапно донёсся грохот, Гермиона, чудом подавив вопль ужаса, подскочила на своей никудышной постели и выхватила палочку из-под подушки. Меньше всего ей хотелось идти и выяснять, что (или, скорее, кто) стал источником шума, однако бездействие могло стоить ей жизни, поэтому она заставила себя встать. Подойдя к кухне, она расслышала неясное бормотание и непонятную возню, тут же расслабилась и приоткрыла дверь. — Не спится? Джордж, который с помощью магии собирал с пола рассыпанный какао-порошок, вздрогнул и резко повернулся к Гермионе. Вокруг него закрутился маленький коричневый вихрь. — Ой, прости! — Гермиона невольно улыбнулась, глядя на оседающий на пол и на растерянное лицо Джорджа порошок. — Нет, это ты прости — разбудил тебя, растяпа! — Джордж улыбнулся и принялся было снова орудовать палочкой над какао, но почти сразу махнул на это рукой. — Не думаю, что мне удастся собрать это без пыли и прочей ерунды. — Да, похоже, я осталась без чашечки горячего какао на ночь, — Гермиона улыбнулась ему в ответ и тут же почувствовала дурацкое смущение: она уже очень давно ни с кем так не любезничала, и это показалось ей странным и почти неприличным. Она машинально посильнее запахнула полу старого халата, который Джинни отыскала для неё в этом странном доме (Гермиона по-прежнему не знала, кому он принадлежал, и не особо старалась это выяснить), и попыталась сама собрать рассыпанный какао палочкой, что дал ей Драко. Как ни странно, сейчас ей с лёгкостью далось старое доброе заклинание левитации. — Спасибо, — Джордж явно тоже был сконфужен: в конце концов, он, в отличие от Гермионы, стоял посреди кухни в одних трусах. По большей части вид у него был нелепый — тощий, бледный, в веснушках и какао с ног до головы, — однако вместе с тем раздетый Джордж пробуждал в голове Гермионы странные, неприятные воспоминания. Даже не воспоминания — фантомы воспоминаний о Драко и о том, что она позволяла, да, позволяла тому делать с собой! Осознав это и ощущая, как кровь прилила к лицу, Гермиона старалась не смотреть на Джорджа, изо всех сил делая вид, что выискивает остатки какао-порошка на полу. — Эй, забей, этому какао уже ничем не поможешь! Как и кухне! — хохотнул Джордж, сел за стол, спрятав свои худые голые ноги за выцветшей скатертью, и притянул к себе опустевшую банку. Гермиона нехотя убрала палочку и тоже опустилась за стол, правда так, чтобы видеть Джорджа лишь краем глаза: теперь, когда половину его тела скрывала скатерть, Гермионе начало казаться, что он и вовсе голый, от чего ей окончательно стало не по себе. — Слушай, — протянул Джордж, старательно соскребая со дна банки остатки какао, — я понимаю, что мы это уже вроде как обсудили, но… ты уверена, что хочешь… выбраться отсюда так скоро? Гермиона уже почти ответила «да», но яркий образ разыскивающего её Люциуса Малфоя выскочил из подсознания и оскалился своей ядовитой улыбкой. В тот момент, когда она сказала остальным, что им всем следует отправиться к родителям Флёр, она была уверена в правильности данного решения. С одной стороны, по разумению Гермионы, им следовало держаться вместе в случае опасности, с другой — никакой опасности, возможно, и не было. Гермиона давила на второй пункт, старательно отмахиваясь от мыслей о первом, и после короткого жаркого спора Фред и Джордж нехотя с ней согласились. Однако с тех пор у неё было время подумать, много времени. И с каждой минутой она всё больше верила в правоту Джинни. Под конец дня, уже лёжа на продавленном диване, она дошла до абсолютной уверенности в том, что у Делакуров их будет ждать если не сам Малфой-старший, то как минимум один из его дружков. — Я не знаю, что с тобой происходило всё то время, что ты была в… заточении, — тем временем продолжал Джордж, отставив в сторону банку, — и я не в праве тебя об этом спрашивать, но… что-то подсказывает мне… вряд ли это было приятное чаепитие в компании аристократов… Гермиона мельком взглянула на Джорджа — ей хватило и полсекунды, чтобы убедиться в том, насколько тому неловко вести этот разговор, которого все они дружно избегали днём. Да, она была бесконечно благодарна Уизли и Флёр за то, что те не расспрашивали её о времени, проведённом в Малфой-мэноре; вместо этого Джордж снабдил её обещанными книгами и провёл для неё экскурсию по убежищу (так, впрочем, и не объяснив, что это за место), Фред подробно рассказал о том, как устроена «ловушка для друзей», а Джинни как могла развлекала её на кухне, где они вместе готовили обед и ужин. Только Флёр никак не проявляла участия: после утреннего спора она предпочитала отсиживаться в своей комнате. «Ничего нового, говорю же — она торчит там с самого их с Джинни здесь появления», — пожал плечами Джордж, когда Гермиона спросила, не стоит ли сходить и поговорить с Флёр. «Дай ей время всё переварить», — посоветовал Фред, а Джинни и вовсе сделала вид, что никакого столкновения мнений не было. Гермиона не настаивала: она была рада отвлечься от назойливых мыслей о Малфоях, терзавших её с момента бегства. И конечно же, она была рада говорить о чём угодно, только не о своём пребывании в плену. Однако она не сомневалась, что между собой Уизли это обсудили, и чёрт его знает, каких ужасов напридумывали. «Только бы они не догадались, что меня использовали в качестве секс-игрушки для Драко Малфоя», — внезапно мелькнуло у неё в голове, и она тут же ощутила, как в лицо ударила новая жаркая волна стыда. Гермиона поспешно отвернулась от Джорджа и попыталась сосредоточиться на том, о чём он говорил. Возможно, он прав. Ей лучше не высовываться, лучше остаться в этом безопасном убежище, где бы оно, мантикора его задери, ни располагалось. В конце концов, чем она им поможет — эмоционально нестабильная, напуганная, вооружённая чужой палочкой? Братья Уизли справятся без неё: они смогут защитить свою сестру и невестку. Если в доме Делакуров их действительно поджидает некая опасность! Всё ещё есть шанс на то, что опасности не существует вовсе: одна лишь Джинни на сто процентов уверена, будто отец Флёр предал их родителей, но что, если это не так? Вполне возможно, всё будет в порядке, и тогда… — Гермиона? Ты ещё здесь? Она вздрогнула от прикосновения Джорджа к своей руке и отдёрнула её так резко, словно он вонзил ей в предплечье нож. — Что? — Ты как будто отключилась, прости… — Джордж сложил руки на груди, явно не зная, куда их девать. — Я просто думала над твоими словами… Наверное, ты прав, мне… мне лучше остаться здесь… где бы это «здесь» ни было. — Честно говоря, мы бы с радостью оставили здесь и Джинни — ей вовсе не обязательно идти, — но ты же знаешь, какой она бывает занозой… Гермиона улыбнулась, но чувство тревоги, не покидавшее её с того момента, как Джинни решила сопровождать Флёр, лишь обострилось и закопошилось в желудке огромной ядовитой змеёй. — А вы уверены, что нельзя… отговорить Флёр? — По части упёртости эта даст Джинни сто очков вперёд! — тон Джорджа одновременно был шутливым и раздражённым. — К тому же ты её слышала: Флёр хочет убедиться в том, что её отец не натворил дел… Невозможно заставить её не думать об этом, понимаешь? Разве что мы насильно наложим на неё Обливиэйт… Гермиона понимала, насколько это абсурдно: Флёр была вольна идти туда, куда хочет, и она имела право знать, действительно ли мсье Делакур замешан в смерти её мужа и его родителей. Гермиона отлично понимала всё это, но сцена убийства семьи Уизли, которую она видела в Омуте памяти, стояла перед её мысленным взором, ещё более яркая и жестокая, чем в действительности. Она не стала рассказывать Джинни и остальным о том, что видела, как их семью буквально истребили, видела мистера Уизли с развороченной грудной клеткой и Билла… Чтобы не разреветься (тем самым ещё больше смутив и напугав бедного Джорджа), Гермиона больно ущипнула себя за ногу. Ядовитая змея, что копошилась в желудке, кажется, стала больше: теперь она стягивала свои кольца на лёгких Гермионы, не давая ей нормально дышать. Вспомнив сцену гибели мистера Уизли, она тут же ярко и отчётливо представила на его месте Джорджа. И Фреда. И Джинни. Абсурдная, но очень страшная мысль о том, что это она подтолкнула всех Уизли к потенциально опасному походу, мгновенно завладела её мозгом. Она должна, нет, обязана была отговорить Джинни от этой глупой затеи! Наверняка они все ждали от неё подобного разумного поведения, Фред и Джордж уж наверняка! А что вместо этого? Она, возможно, подтолкнула их всех к краю пропасти! А сама собиралась стоять и смотреть, как они срываются с обрыва... Что же она наделала? И что она будет делать, если остальных Уизли убьют? Гермионе стало страшно, по-детски страшно снова остаться одной в странном незнакомом месте. Нет, если в доме Делакуров их действительно ждала какая-то опасность, она обязана была пойти со всеми! — Я передумала. — Гермиона резко развернулась и посмотрела Джорджу прямо в глаза. Её больше не смущали его голые, обсыпанные веснушками и какао плечи. И она очень надеялась, что выглядит решительной, а не напуганной до смерти (какой себя и чувствовала). — Я пойду с вами. И если там случится что-то плохое, пусть это случится с каждым из нас. Я больше не хочу оставаться одна.

***

После разговора с Джорджем Гермиона наконец смогла уснуть. Правда, это не принесло ровным счётом никакого облегчения: сны стали тревожнее, они, как злобные собаки, раздирали её измученное за день сознание, не позволяя нормально отдохнуть. Поэтому она была даже рада, когда кто-то бесцеремонно выдернул её из этих жутковатых сновидений, схватив за плечо. — Что… Что происходит? — пробормотала она, с трудом разглядев в полутьме гостиной нависшую над ней Джинни. — Прости, — младшая Уизли присела на край дивана, тем самым почти вдавив Гермиону в спинку. Поборов желание спихнуть свою внезапную гостью, Гермиона поднялась, потирая глаза, и только теперь заметила, что Джинни полностью одета и даже заплела волосы в тугую косу. — Ты куда-то собираешься? — Мы куда-то собираемся! — даже темнота не способна была скрыть энтузиазма, которым лучилась Джинни. — Я не совсем… — О, не беспокойся, я не собираюсь в предрассветных сумерках тащить тебя к мсье Делакуру, чтобы расправиться с ним без участия его дочери! — фыркнула Джинни. — Хотя я совру, если скажу, что мне не хочется надрать его французский зад прямо сейчас! — Вообще-то ещё не ясно… — Мне ясно всё, — огрызнулась Джинни, но почти сразу смягчилась. — Слушай, я просто хочу немного прогуляться, размять ноги, воздухом подышать, но Фред и Джордж не выпускают меня из этого странного дома. Удивляюсь, что они ещё не посадили меня на цепь… — Они заботятся о твоей безопасности и... о-оу-у-у! — Гермиона не сдержала зевок, чем безмерно повеселила Джинни. — Я в курсе, но эта забота меня немного… душит! Прости, что разбудила, но если я улизну одна, они меня четвертуют! С тобой как-то безопаснее. — Сомневаюсь, — Гермиона выдавила из себя кислую улыбку. — Я, конечно, не совсем безоружна, но эта палочка слушается через раз... — Но ты же попала сюда, верно? А значит, эта палочка, — Джинни изобразила пальцами кавычки, — вполне себе пригодна для использования, откуда бы ты её ни получила. Гермиона поджала губы, испытав лёгкий укол совести из-за того, что так толком и не рассказала именно Джинни о том, как получила новую палочку. Да и обо всём остальном. Днём всех (и Гермиону в первую очередь) устроил «негласный договор» не обсуждать то, через что ей пришлось пройти, однако сейчас в словах Джинни Гермионе снова почудилась обида. Весь предыдущий день та ни о чём не спрашивала, но явно умирала от любопытства и всячески пыталась ненавязчиво выудить из Гермионы хоть какие-то подробности. Вот и сейчас, не задав прямого вопроса, Джинни в очередной раз намекнула, что не против услышать хотя бы историю появления спасительной палочки. И вновь, в который уже раз, Гермиона почувствовала, как в ней борются две противоположности: одна её часть страстно желала разделить тяжкое бремя неприятных воспоминаний, связанных с пребыванием в поместье Малфоев; вторая хотела закопать любые подробности того, что с ней делали, в максимально глубокую могилу. Чтобы не выбирать, как ей лучше поступить прямо сейчас, она решила переключить внимание Джинни. — Я, конечно, понимаю твоё желание вырваться на свежий воздух, но разве этот дом не под огромным слоем защитных заклинаний? Даже если мы выберемся наружу, как мы сможем вернуться? — Я тебя умоляю, — Джинни картинно закатила глаза, — я росла с Фредом и Джорджем, так что если кто и сможет обойти их в хитрости, так это я! С видом победителя олимпийского марафона Джинни протянула Гермионе клочок пергамента, на котором было написано «Дом тётушки Энн». — Кто это — Энн? — Понятия не имею. Но, видать, так называется это место. Я стащила листок у Джорджа. — Они даже тебе не рассказали, что это за дом? — О, в нынешние трудные времена, похоже, не принято делиться друг с другом тайнами, — выдала Джинни с подчёркнуто безразличным видом, однако Гермиона снова уловила нотки обиды в голосе подруги. — Джинни… — она осторожно тронула младшую Уизли за предплечье, — я прекрасно понимаю, что тебе хотелось бы узнать… хоть что-то. — Что? Нет, я вовсе… — Джинни смешно сморщила нос, а потом расплылась в виноватой улыбке. — Слушай, я знаю, что тебе было паршиво, и Фред с Джорджем запретили мне тебя расспрашивать, но я не могу как они, меня просто распирает от любопытства и… — Хорошо, — неожиданно даже для самой себя согласилась Гермиона. — Вот только давай не будем пока никуда удирать в предрассветных сумерках, лучше дождёмся, когда проснутся твои братья, и просто… поговорим с ними о возможностях этого убежища и о том, стоит ли нам вокруг него прогуливаться. — Но они даже окна не дают открывать! Да хоть бы выглянуть можно было, но там сплошные глухие ставни! — заныла Джинни, но, видимо, перспектива наконец-то послушать историю Гермионы пересилила её желание подышать свежим воздухом. Гермиона до последнего была уверена, что не сможет начать рассказ о своих злоключениях в Малфой-мэноре. На деле же она не смогла остановиться. Боль, ужас, отчаяние, успевшие стать частью её сущности за время заточения, хлынули наружу — словами и слезами, сдавливающими горло спазмами и дрожью в руках. Джинни оказалась достойным слушателем. Она не перебивала, хотя несколько раз порывалась это сделать; она с явным трудом, но всё же удержалась от гневных комментариев, слушая о первом «уроке» для Драко, во время которого Гермиона выступала в качестве учебного пособия; она терпеливо ждала, когда Гермиона успокоится и закончит ту часть рассказа, в которой фигурировали Люциус и осколок зеркала (о своих суицидальных мыслях Гермиона умолчала); она лишь многозначительно хмыкнула, когда услышала о роли Нарциссы в спасательной операции. Когда Гермиона закончила, за окном уже вовсю сияло солнце, а со второго этажа доносились глухие звуки шагов: как минимум один из близнецов явно встал. Джинни покосилась на лестницу, ожидая, что кто-то из братьев спустится, а когда этого не произошло, снова посмотрела на Гермиону. В её взгляде было столько жалости и сочувствия, что это даже немного отталкивало. — Мерлин всемогущий, я даже не могла представить… Они заставляли тебя… Вот же дерьмо! И что это за традиция? Первый раз слышу! — Джинни была взволнована, ей явно не терпелось высказать всё, что накопилось за время, пока она слушала рассказ Гермионы. — Не знаю, и не удивлюсь тому, что традицию Малфой выдумал специально для Драко… — Вот же сукин сын! — взорвалась Джинни. — И младший упырёныш хорош: трахал тебя на потеху папочке! Ой, прости! Похоже, Джинни неправильно истрактовала смятение, отразившееся на лице Гермионы при упоминании Драко Малфоя. По всей видимости, она решила, что задела подругу резким словом, потому что тут же начала рассыпаться в извинениях и лезть обниматься, совершенно не замечая, как смятение превратилось в негодование. — Он вовсе не хотел в этом участвовать, — тихо заявила Гермиона, когда Джинни немного успокоилась. — Что? Ты о Драко? Но ты же сказала, что он делал это несколько раз, завалился к тебе пьяный и… — Джинни! — Гермионе пришлось повысить голос, чтобы прервать разбушевавшуюся подругу. — Я не хочу… — она замолкла, не зная, как правильно донести свою мысль, при этом не обнажая душу до предела. В ней просто вспыхнуло острое желание защитить Драко, оправдать его в глазах Джинни, однако она понимала, как это будет выглядеть. Как «Стокгольмский синдром» — вот как. Гермиона читала о нём в те далёкие беззаботные времена, которые было уже не вернуть. И хотя Джинни, скорее всего, не знала данного термина, сути дела это не меняло. Но ведь Драко не был её похитителем! Не он силой удерживал Гермиону в поместье, не он лишил её невинности и… Зато он трахал тебя, и делал это с удовольствием. А защитить его ты пытаешься только потому, что сама получала удовольствие от этой больной связи, ты, грязная шлюха! Вот что было правдой, вот что Гермионе так хотелось спрятать от Джинни и остальных — свою новую сущность, своё мерзкое предательство. Она готова была забрать Драко из Малфой-мэнора, она мечтала спасти его, она не переставала думать о нём с тех пор, как освободилась! Она не жалела его, она его хотела! — Гермиона? Ты… в порядке? — в голосе Джинни звучала тревога, и только сейчас Гермиона поняла, что беззвучно плачет, забыв о том, что рядом кто-то есть. — Я… да… — она поспешно вытерла влажные от слёз щёки. — Прости, я не хотела давить на тебя, — Джинни осторожно погладила Гермиону по плечу, — только… Может, Драко и не был заодно со своим папашей, и да, он помог тебе выбраться в итоге, но… Он насиловал тебя, Гермиона! Ты же понимаешь? Он мог не делать этого, но он делал, и против твоей воли! Гермиона поспешно отвела глаза, боясь, что в них Джинни увидит опровержение своих слов. Та, кажется, и не заметила этого, она продолжала гладить Гермиону по плечу и объяснять ей, что неправильно выгораживать Драко и оправдывать его действия тем, что он не хотел их совершать. Конечно, Джинни была права. Если отбросить всю лирику, оставался голый факт: Драко надругался над Гермионой несколько раз. И то, что она в итоге сама испытывала от этого удовольствие, данного факта не меняло. И, зная это, Гермиона должна была ненавидеть Драко так же, как она ненавидела Люциуса. Но она просто не могла. Не после того, как он спас её, не после того, как она видела страх и отчаяние в его глазах. Она собиралась сказать всё это Джинни, она чувствовала, что должна ей всё объяснить, но в этот момент в гостиную спустился Фред. — Я думал, мне причудились ваши голоса, ранние вы пташки! — Прости, что не дрыхнем до обеда, как вы, — Джинни показала брату язык. — Да ещё и восьми нет! — возмутился Фред. — И вообще: какого боггарта ты одета так, словно собралась в поход? — Не в пижаме же мне разгуливать по дому, — парировала Джинни, неодобрительно глядя на затасканные полосатые пижамные штаны брата. — Отвали, — беззлобно бросил Фред. Сверху спустился Джордж. На нём, к счастью, были похожие штаны и футболка с изображением жирного кота. Встретившись с ним глазами, Гермиона улыбнулась, ощущая прилив тёплых чувств. Наверное, это было связано с их ночным разговором. К тому же она была отчасти рада тому, что, благодаря приходу близнецов, можно не продолжать разговор с Джинни. Они все вместе приготовили завтрак, хотя делать это такой толпой на маленькой кухоньке было не очень-то удобно. Флёр из своей комнаты не вышла, и Гермиона вызвалась отнести её порцию. Всё было лучше, чем ловить на себе сочувственные взгляды Джинни. На её первый осторожный стук не последовало никакой реакции. Гермиона не хотела стучать громче, боясь разбудить ребёнка, поэтому, помедлив, приоткрыла дверь и заглянула в маленькую тёмную спальню. — Флёр? Ты спишь? Я принесла завтрак и… Её глаза приспособились к слабому свету, едва пробивающемуся через ставни на окнах. То, что она поначалу приняла за силуэт Флёр, оказалось просто сбитым на кровати одеялом. Спальня была абсолютно пуста.