Звездное небо

Прижатый к стене, я не мог вымолвить ни слова. Я стиснул зубы, руки тряслись. Маэдрос окинул меня взглядом, поджал губы и ничего не сказал. Казалось, он скорее огорчен, нежели разгневан - впрочем, , я, может быть, и ошибался. Потом он схватил меня за запястье и довольно бесцеремонно поднял на ноги - и потащил за собой. Он шел так быстро, что мне приходилось почти бежать. Почему-то шаги его казались тяжелее, чем обычно, в этом узком сводчатом коридоре их звук напоминал стук не то копыт, не то высоких каблуков - хотя Маэдрос был обут в поношенные, мягкие невысокие сапожки. Через четверть часа мы вышли на залитую солнцем извилистую лестницу, и оттуда свернули на другую, которая вела к моей комнате. Маэдрос распахнул дверь, и мы увидели Маглора, сидевшего на кровати возле моего несчастного брата. Маглор поднял глаза, посмотрел пристально и выдохнул: - Элронд, - как будто он, и в самом деле, беспокоился. Маэдрос с отвращением выпустил мою руку. Я с перепугу даже пальцем пошевелить не мог. После минуты напряженного молчания Маэдрос повернулся к брату, прикусил губу и как-то демонстративно вздохнул. Большим пальцем он указал Маглору на дверь, и сказал: «Так!». Потом я узнал, что это был его излюбленный способ показать, что он желает что-то сказать, и собеседник обязан его выслушать, если не желает нарваться на гнев. Маглор прикрыл глаза, вдохнул через нос и пошел за ним, держа руки опущенными, точно пытаясь скрыть неловкость. Услышав, как за моей спиной захлопнулась дверь, я моргнул и сделал глубокий вдох. Элрос, скептически посмотрев на меня, приложил ладонь ко лбу и покачал головой - вылитая мать. Весь остаток дня он со мной не разговаривал, при этом постоянно хмурясь и выпячивая нижнюю губу. Вечером я взял с полки книгу, и, сев за свой стол, стал притворяться, будто читаю. Элрос сидел на подоконнике, глядя в темноту. Он подпирал рукой подбородок и хмурился. Окно было приоткрыто, и от внезапного порыва холодного воздуха я дважды громко чихнул. Можно было бы попросить Элроса закрыть окно, но я решил его не раздражать. Шмыгая носом, я направился к тумбочке за платком и едва не споткнулся, в последний момент заметив торчащий из половицы гвоздь. Похоже, он торчал здесь с момента постройки. Потом скажу о нем, решил я. Шумно высморкавшись, я вернулся к столу и тут заметил, что Элрос неотрывно смотрит на меня. Он наклонил голову и сказал: - Ты что, хочешь, чтобы нам стало еще хуже? Лицо его казалось спокойным, но в дымчатых глазах промелькнул какой-то блеск. -Нет. Пытаюсь заставить тебя думать головой, - соврал я. - Это тебе надо подумать головой. - Как это? - крикнул я, и вскочил. – Я лишь хочу показать тебе, что они плохие, и мы не можем их слушаться! - Это, по крайней мере, мне самому не казалось ложью. - И чем это поможет? – заорал он вдруг, к моему полному изумлению. Элрос был всегда сдержан на гнев, особенно имея дело со мной. - Ты считаешь их плохими, и думаешь, что из-за твоего упрямства они нас просто возьмут и отпустят? - Не в этом дело! - ответил я раздраженно. Мое сердце колотилось неистово, точно молот в кузнице бил по раскаленному мечу. Он стиснул пальцы и слез с подоконника. Со своей белой кожей, распущенными волосами, в свободной кремовой тунике он походил на фарфоровую статуэтку. Элрос всегда был меньше и слабее меня. Я считал, что ему нужна защита - вернее, что мне надо его защищать. Если он и обладал какой-то силой, я, как старший, этого не признавал. Впрочем, в последнее время это чувство пошло на убыль. - Тогда в чем же? И мы поссорились. Разговор пошел на повышенных тонах. Мы стали оскорблять друг друга, припоминая события , которые случились уже годы назад. Затем началась драка, и мы пытались сбить друг друга с ног. Потом в нашей жизни будет еще только один случай, когда мы подобным образом разошлись во мнениях, но это было через много лет, и это совсем другая история. Потом дверь распахнулась, кто-то с силой схватил нас и растащил. - Хватит! - голос был громким и повелительным. Мы стояли, оба красные, и тяжело дышали. Маглор крепко держал нас за плечи. Его лицо выражало изумление и гнев. - Что это за варварское поведение? Вы что, орки, что решили поубивать друг друга? - Это больше подобает тебе, да? - крикнул я и попытался освободиться из его хватки. Не сомневаюсь, что только мои слова заставили его выпустить меня. Я почти ослеп от ярости. Охваченный бешенством, я видел во всем только бессмысленную жестокость. На этой войне не было места счастью, а доброта была бесполезна. Маглор пристально посмотрел на меня. В его глазах читались одновременно смятение и досада. Он произнес: - Нет. Что?.. - Да! - перебил я, прежде чем он успел собраться с мыслями. – Вы привезли нас сюда только затем, чтобы потешить свою гордость! Так возьмите и наденьте головы детей на копья! Тогда все увидят, какие вы страшные! Трусы! - Элронд! - Не произноси моего имени! Не прикасайся! - заорал я, когда он сделал попытку протянуть ко мне руку. – Не желаю, чтобы ты до меня дотрагивался! Не хочу тебя видеть! Прочь! У меня началась истерика, и меня не заботило ни испуганное выражение лица Элроса, ни бледность на лице Маглора. Когда я прекратил проклинать его, повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Это было странное ощущение; казалось, все это сон. До меня едва дошло, что Маглор, повернувшись на каблуке, вышел, и что Элрос, с безобразной гримасой на лице, ударился в плач. Остаток ночи прошел точно в тумане. Я не помню, что было потом, а Элрос мне не рассказывал. ________________________________________ На следующий день мы узнали, что Маглор уехал куда-то в сопровождении нескольких воинов, и его какое-то время не будет. Я вздохнул с облегчением. После вчерашнего вечера я не испытывал ни малейшего желания с ним встречаться. Начались занятия, которые несколько отвлекли нас от опасений. Истории и математике нас обучала темноволосая хрупкая эллет. Она обращалась с нами довольно сухо, но учила хорошо. Я был рад, что она не касается ничего, что не связано с уроком. Занятия по поэзии и музыке, которые должен был вести Маглор, были пока отложены. Прошло три недели, и я освоился в нашей комнате. Она постепенно приобретала жилой вид - кровать никогда не была заправлена как следует, края ковра часто топорщились кверху , а на тумбочках валялись книги. По вечерам мы играли в лудо, «змеи-и-лестницы» и «чудака», хотя матушка нам всегда говорила, что карты - для взрослых эльфов. Но здесь никто ничего не имел против, поэтому мы не слишком задумывались о ее словах. Наша жизнь сделалась привычнее, и мы уже не так неловко себя чувствовали, и все чаще вели себя не как пленники, а как жители этого дома. Именно тогда я открыл для себя библиотеку. Однажды, пасмурным утром я шел через Большой зал, намереваясь выйти на открытый воздух, и вдруг обратил внимание на полированную дубовую дверь рядом с той, что вела к мыльной. Я остановился, услышав, что кто-то наигрывает на арфе и напевает старую колыбельную - такая песня казалась бы уместной где-нибудь у костра или в детской, чем в Большом зале эльфийской крепости. Меня пронзило воспоминание о Сирионе, и я почувствовал слезы на глазах, и прикусил губу, чтобы не заплакать. Эльф сидел на табуретке в углу. Его пение никто не слушал, кроме меня да еще пары эльфов, праздно сидевших у очага. Его печальный, от сердца исходящий голос отдавался эхом в стенах Большого зала, и от этих звуков пламя точно начинало плясать, а гобелены светиться. Мне вдруг захотелось устроиться у его ног, свернуться калачиком и представить, что я дома, в безопасности, а мама, наверно, занята шитьем в соседней комнате, и отец возвращается с моря… и он, может быть, подарит мне новую игрушку… и погладит по голове… Тут мне вспомнился один эпизод из моей жизни. Мне было, наверно, года четыре. Был один из редких случаев, когда мы с отцом пошли гулять вдоль реки. Я помнил, как блестела вода - точно меч, недоделанный и оставленный кузнецом. Мой отец шагал против ветра , держа руки в карманах рубахи. Ветер трепал его волосы. Я трусил рядом, стараясь не поскользнуться на камнях. Мне одновременно хотелось и избавиться от его давящего присутствия, и быть с ним рядом - ведь это был мой любимый отец, которого я так редко видел. Противоречивые чувства настолько занимали меня, что я даже не любовался видом. Потом я стал отставать и крикнул, чтобы отец меня подождал. Он повернулся и проговорил бесстрастно: - Быстрее. Услышав его громкий голос моряка, я заторопился, поскользнулся на одном из этих предательских камней, и рухнул вниз лицом, ободрав при этом локоть и щеку. Резкая боль на мгновение оглушила меня; потом я поднялся на дрожащие колени, опираясь о пыльную землю. Отец не двинулся с места, лишь повторил: - Быстрее, - и прибавил: - Ты же мой сын. Очнувшись от задумчивости и отогнав ненужные мысли, я направился к только что обнаруженной двери. Я был не в силах больше выносить эту нежную музыку, привносившую в этот дом обманчивое ощущение тепла. В Сирионе матушка предпочитала тростниковые инструменты, струнные презирала, и наши барды во время вечерней трапезы играли на флейтах. Я никогда не мог понять, как у них не пересыхает во рту; когда я занимался на флейте, мне приходилось ставить рядом чашу с водой. Я оказался в небольшой прямоугольной комнате, с красным, без узоров, ковром на полу и единственным столом, на котором стояли два сосуда с благовониями. От них исходил успокаивающий запах лаванды. ( Нолдор. Они относились к библиотекам, как к храмам.) Там обнаружилась другая, большего размера приоткрытая дверь и я, движимый любопытством, отворил ее. Передо мной предстала, наверно, самая прекрасная комната крепости. Вот это, решил я, и называется стилем Нолдорин, хотя он несколько искажен из-за общей странности этой постройки. Помещение было относительно небольшим - видимо, Карантир не увлекался чтением - но прекрасно отвечало своему назначению. Довольно низкий ребристый свод потолка был расписан замысловатыми цветочными узорами коричневого, карамельного и бледно-зеленого цветов. Пол был составлен из квадратов оливкового и темно-зеленого мрамора, а книги стояли вдоль стен плотными рядами. Для освещения предназначались бронзовые светильники и высокие канделябры; свет проникал из круглых витражных окон, полускрытых выпуклостями потолка. Прямо передо мной был низкий квадратный стол, заваленный бумагами, а рядом с ним - старая деревянная софа с бирюзово-зелеными подушками. Еще дальше стоял длинный полированный стол, окруженный множеством аккуратно задвинутых стульев, а в самом конце комнаты висел гобелен, великолепнейший из всех, что мне доводилось видеть. Казалось, от соткан каким-то волшебством. К моему удивлению, он изображал Элберет с золотыми волосами и розовыми губами, водружавшую на бархатное небо сияющую звезду. Вся печаль тут же позабылась. Музыка уже не была слышна. Я радостно высматривал, с какой же книги начать. Меня интересовало - да и сейчас интересует - многое: наука, классическая литература, математика. Одурев от счастья, я заглянул в первую попавшуюся книгу: она называлась «Aldudénië». К моему огромному разочарованию, она оказалась на Квенья, а я еще не умел свободно читать на этом языке. Вернув книгу на полку, я решил, что приду сюда еще. И я собирался рассказать про это место Элросу. Мы могли бы приходить сюда, чтобы почитать и поиграть в игры. Я засунул руки в карманы штанов и вышел. На моем лице играла улыбка озорника, и я очень старался не засвистеть. ________________________________________ Близкое знакомство с Амон Эреб казалось мне одновременно занимательным и досадным. Жизнь была, в общем-то, сносной, пока нам с братом никто не надоедал. Маэдрос держался замкнуто, Маглор уехал - хотя было понятно, что он скоро вернется. Мысль о нем каждый раз вызывала у меня какую-то горечь, и я пытался подготовиться к его возвращению. И вот однажды, в первые послеполуденные часы, за воротами затрубил рог, и стражи со стен закричали привратникам, что лорд вернулся . Я сидел на ступенях, ведущих к Большому залу. Пес, который положил голову мне на колени, встал. Распахнулись ворота Маглор и его спутники въехали с величием, достойным разбитой армии. Я посторонился - мимо меня стремительно, но с достоинством, прошел Маэдрос. Я, как завороженный, смотрел на разворачивающуюся передо мной сцену. - Маглор! - воскликнул он. – Как ты, Маглор? Маглор, выглядевший измученным, сошел с коня - и пошатнулся. Он был бледен, темные брови были страдальчески сведены. Маэдрос обнял его и поддержал, обеспокоенно хмурясь. Оба они вызывали у меня мало сочувствия. Маглор проговорил что-то, кажется «зови целителя!». Я присмотрелся и разглядел на его одежде темное пятно. Это не вызвало у меня ни страха, ни отвращения, ведь это не была кровь моих родичей - хотя между нами и было дальнее родство, я отказывался его признавать. Я отступил в сторону, когда его провели мимо меня вверх по ступенькам. Воины Маглора шли следом, и я зажал нос и закашлялся. От них противно пахло, потому что они явно много дней не мылись. Мне, впрочем, подумалось, что от меня, когда я приехал сюда, воняло еще хуже. Они прошли, и я обернулся к барбакану. Его ворота закрывались под звуки голосов стражей. Я спросил себя, почему же я не убежал. - Ну я и осел, - пробормотал я, и направился в наши покои. Я понял, что меня инстинктивно удержало то, что здесь был мой брат.