860

      Вечерний Трост заливало дождем.       Еще на подъезде к городу Жан Кирштайн увидел белесый дым, поднимающийся над стенами. Ему хотелось бы верить, что горит не тот самый домик на углу двух улиц, в котором он так любил бывать. Ему хотелось думать, что это просто какой-то идиот уснул с непотушенной трубкой, или хозяйка заболталась с подругой, оставив ужин в печи.       Но глубоко в душе начальник полиции уже знал, что там, на углу двух улиц его ждет пепелище. Что этих стен больше нет, нет и занавесок в цветочек, которые он подарил когда-то хозяину дома. Что все, что осталось – это дымящиеся обломки, тлеющие потолочные балки и куча зевак под проливным дождем.       Едва преодолев внешние ворота Троста, Кирштайн помчался на место событий.       До боли знакомые улицы, до боли родные дома. Даже спустя столько лет кое-где еще видны вмятины на стенах – следы нападения титанов. Он вырос в этом городе, гулял по этим улицам, маневрировал меж этих домов. А сейчас просто сломя голову несся на автомобиле, рассекая колесами лужи, сквозь залитый дождем город, к тому самому дому на углу.       К пепелищу.       Военная полиция не успела среагировать. Телефонограмма была отправлена слишком поздно и те, кто пришли арестовать Йегера и Арлерта увидели перед собой только дом, охваченный пламенем. Увидели, как огонь вырывается из разбитых окон, как пожарные снуют туда-сюда, стремясь локализовать пламя и не допустить, чтобы сгорел весь квартал.       Зеваки промокли и начали расходиться, город медленно погружался в полусонную темноту дождливого вечера. — Жертвы есть? — Одна. Тело сильно обгорело, и все, что мы можем сказать – это мужчина, невысокого роста…       Кирштайна накрыло пеленой шока, он вдруг почувствовал, что тонет в этом холодном дожде. Что задыхается под толщей воды, что черное небо вот-вот обрушится вниз и погребет его под собой.       «Не успел. Не смог. Не спас.»       Они вернулись. Они принесли с собой смерть всем тем, кто не смог сохранить красоту свободной жизни, которую они им подарили. Все, то, что Кирштайн так яростно стремился уберечь, было разрушено. Сгорело, задохнулось дымом, превратилось в пепел и умерло в болезненной агонии, пожранное пламенем. — Что нам делать дальше? — раздалось позади.       Люди ждали его приказов. Ждали направления их действий, ждали возможности спасти свои жизни и самих себя от того, что пока что происходит с другими.       Полицейские ждали команды. И надо было собрать всю волю в кулак, сморгнуть слезы, отмахнуться от горчившей на языке потери и проглотить рвущийся наружу из горла отчаянный вопль. Вдох. Выдох. И снова вдох.       Кирштайн перебрал в уме всех тех, кто еще был жив. Всех тех, к кому еще не пришли в гости те, кого уже давно не ждут. В голове проплыли буквы, складываясь в имена людей, перед глазами возникли образы – лица, глаза, улыбки. — Ханджи Зоэ. Мне нужна Ханджи Зоэ.       Он мог бы поступить иначе. Приказать ввести проверку документов у всех, кто хоть немного подходит под описание преступников. Но он понимал, что эти меры не принесут результата. Кирштайн осознавал что разум Арлерта позволит им обойти проверки, а сила Йегера может стать реальной угрозой для личного состава при открытом столкновении. Грубые методы современной диктатуры против этих двоих не сработают. Слишком опасны. Слишком умны. — Введите комендантский час для жителей всех крупных городов на территории человечества. Распространите информацию о том, что разыскиваемые преступники – крайне опасны. Усильте патрули на улицах. Обеспечьте максимальную безопасность для гражданских лиц. — Так точно, — рявкнуло несколько голосов.       Кирштайн сорвался с места. Зоэ Ханджи жила на соседней улице и начальник полиции молился, чтобы с ней было все в порядке. Он старался отбросить прочь все мысли и просто бежал. Вода насквозь пропитала кожаные сапоги, холодные капли дождя заливались за воротник, но Кирштайн позволил себе остановиться только перед выкрашенной в зеленую краску дверью жилища Ханджи. — Ох, какие люди без охраны! Неужто самый главный полицейский пожаловал!       Ханджи была в полном порядке. Она выглядела даже слишком восторженной для женщины, которой уже сообщили о смерти близкого друга. Возможно, она просто не поверила всему сказанному по телефону. Вид промокшего насквозь Кирштайна заставил ее перестать улыбаться. — Так значит… это правда… Леви мертв… — Эрен Йегер и Армин Арлерт убили его. Ханджи изменилась в лице. Несколько секунд назад она казалась растерянной. Будто бы новость о смерти друга застала ее врасплох.       Но теперь, когда имена убийц уже прозвучали и на пороге стоял промокший до нитки начальник военной полиции, она изменилась. Уголки ее губ дернулись, словно Ханджи всеми силами старалась скрыть гримасу плача. Словно ей было физически больно осознавать то, что все происходящее – правда. — Нет. — Да.       Ханджи вдруг схватилась за голову и пронзительно закричала, а потом, упав на колени, разрыдалась. Кирштайн не знал, что сказать и что сделать, потому что сам разделял ее чувства. Просто он разучился плакать. Он уже переварил всю боль внутри себя и теперь просто стоял, опустив руки по швам, глядел, как вздрагивают от рыданий маленькие плечи женщины.       Может быть, так действительно легче все пережить? Выкричать, выплакать, расцарапать плечи, обнимая самого себя? И не сдерживать все это. Слезы – словно яд, изнутри они отравят, а на щеках просто высохнут.       Ханджи плакала. Не стенала, не причитала, не умоляла. Просто плакала, громко и обреченно. Казалось бы – разведчики привычны к тому, чтобы терять близких и сослуживцев. Но не так – не посреди сытой жизни, не под мирным небом, не в пламени, разожженном теми, кого она так долго ждала. — Ханджи…       Кирштайн опустился на колени и приобнял ее. Ханджи подняла заплаканное лицо, посмотрела на начальника полиции красными от слез глазами и тихо сказала: — Я хочу с ним попрощаться… я хочу его увидеть…       Кирштайн не смог ей отказать.       Труп хранили в подвале местного отделения полиции. Он лежал, черный и обугленный, завернутый в сероватую холщовую простынь, измазанную гарью. Маленького роста, с раскинутыми в разные стороны руками.       Ханджи подошла ближе. Она вдруг перестала всхлипывать и начала всматриваться в обгоревшее тело, лежащее перед ней. — Это не Леви, — прошептала Ханджи, оглядываясь.       Кирштайн не решился спорить. Он знал, что это просто одна из стадий горевания, через которую нужно пройти, чтобы принять факт чужой смерти.       Но уже через секунду Ханджи, схватив со стола с инструментами самый большой нож, с хрустом разрезала горелую плоть. В нос ударила вонь разложения вперемешку с запахом паленого. — Что вы делаете!? — Видишь, это легкие, — с безумной улыбкой пояснила Ханджи, тыкая кончиком ножа в рассечённую грудь умершего, — когда мы дышим дымом – они чернеют. Эти – весьма розовые. Этот человек умер до пожара, более того – это не Леви. Они допустили ошибку, не оставив на трупе медальон Смита. Ох уж эти глупые сантименты!       Кирштайн медленно осел на пол, держась за голову.       «Не Леви. Не Леви. Не Леви. Они хотели, чтобы я поверил… и я поверил…» — Они не по зубам тебе, Жан. Ведь теперь их уже трое.