Еще одно предательство

Румпельштильцхен еще продолжал смеяться, когда почувствовал, что с ним происходит что-то непонятное. Его как будто бы потянул к себе сильный магнит, или ударило в спину порывом ураганного ветра. Смех Темного оборвался. Все, чем можно было объяснить это – его не должно быть здесь, в этом месте, в это время. Он здесь чужак. И его, будто занозу, выдавливает обратно… куда именно?! Свет померк, почва ушла из под ног, не стало ничего, и он стремительно проносился сквозь это ничто без конца и начала. Оставалось только мысленно придать этому полету направление, и надеяться, что все получится. Едва только темный маг сделал это, как оказался там, где и когда пожелал. В своей деревушке, стоящий напротив набирающего рекрутов капрала. Румпель и перо уже держал, собираясь расписаться, как в тот раз. Но только не сегодня! Не теперь, когда он знал, цепь каких катастрофических событий запустит его стремление стать героем и смыть с себя не свои грехи. Темным ему больше не бывать! Никогда больше его руки не покроются «крокодиловой кожей». На миг тихому прядильщику стало страшно при мысли об этом, о невероятной силе, которую он только что навеки утратил, о том, как укоротился его век. Но было так лишь на краткий миг. Можно подумать он боялся смерти, когда расписался на этом проклятом пергаменте! Странно было возвращаться к себе домой, зная, что там его ждет жена, носящая в чреве сына, которого он видел взрослым мужчиной, видел мертвым… Так же странно было увидеть вновь живой и тепло улыбающейся ему Милу. Помня, как она предала их обоих с сыном. Как он убил ее. Когда ее последние слова будто затуманили ему на мгновение мозг. Словно спустили в нем некий давно взведенный до упора рычаг, заставивший руку рвануться вперед и вырвать ее сердце. У Румпельштильцхена не было намерения убивать, когда он взошел на корабль. Ему нужно было только одно. Найти сына. Больше его ничего не интересовало. Все было бы иначе, не начни жена с любовником оскорблять его по старой памяти. Еще и когда в оной так зримо ожил момент его прежнего унижения, здесь же, перед теми же самыми воровскими рожами и убийцами. То, как он шел к сыну сказать, что его мама умерла. И камень неизбывной вины, который Румпель напрасно протаскал в душе все эти годы, не зная, что Миле не пришло в голову хотя бы прислать коротенькую записку. «Я жива и счастлива», «Пошел к черту», что угодно, если уж не «Прости, что так вышло, я полюбила другого»! Румпель прекрасно понимал - подними он оружие, пират убил бы его. Вот и все. Много нафехтуешь с костылем в одной руке и саблей в другой? И оставайся Бэй один во всем белом свете? Как долго бы он прожил, такой беспомощный, никому не нужный кроха? Говорить это себе можно было до бесконечности, но груз и тяжесть вины от того, что он не смог защитить мать своего сына, никуда не девался. Долгие и долгие годы. Но что толку думать об этом еще и теперь, раз ничего этого больше не случится. Отогнать бы мысль о том, что за волшебство всегда приходится платить! Как будто он не достаточно расплатился… Словно предсказание еще не сбылось. Поскольку поделать с этим было ничего нельзя, оставалось только стараться не думать об этом. Чтобы не сойти с ума. Не опустить рук или не наложить их на себя, лишь бы только не пришлось хоронить сына еще раз. Правда, на этот раз, впервые, Румпельштильцхен не имел к заклинанию, магическому действию ровным счетом никакого отношения. Это было дело рук одной только Зелены. И это вселяло надежду. Уговаривал себя бывший темный маг и тем, что, можно подумать, с простыми смертными, никогда не прибегавшим к заклинаниям, никогда в жизни не происходило ничего плохого! Так живут абсолютно все. Не зная, что их ждет в будущем и страшась за тех, кто дорог. *** Это было странно, это было жутко, это стало сущим кошмаром - прожить больше года с женой, радующейся предстоящему материнству и тому, что ее муж не ушел на войну, где мог погибнуть. Видеть ее милые улыбки и вспоминать перекошенное от ненависти и отвращения лицо. Слушать веселую воркотню и вспоминать при этом все то, что она наговорила ему с тех пор, как он едва доковылял до дома. Не смотря на пророчество, боясь, что не успеет хотя бы увидеть своего сына! Подохнет в придорожной канаве, сваленный заражением крови, гангреной. Обернулось настоящей пыткой засыпать с Милой в одной постели, когда воображение издевательски подсовывало мысли о том, как жена спала с бандитом. От понимания того, что ничего этого не было, и он судит сейчас жену за то, чего она не совершала, становилось совсем паршиво. Еще хуже всего этого могло бы быть только одно – если бы все эти улыбки, щебет и заигрывания в постели были искренними. Долго Румпельштильцхен считал, что те слова, на корабле, вырвались у Милы в запале. Когда чего только не наговоришь, лишь бы задеть побольнее. Но нет. Это оказалось чистой правдой. Она действительно никогда не любила его. Сейчас Румпель подмечал все то, на что раньше не обращал внимания. Полные неудовольствия мимолетные гримасы, неприязненные взгляды, которых не могла удержать Мила, когда думала, что Румпельштильцхен на нее не смотрит. Что ж, все правильно. Такая яркая женщина никогда бы не вышла за него замуж, если бы не засиделась в девках из-за своего гонора, а когда оглянулась, выскочила за первого подвернувшегося, лишь бы не пил, не бил, и не имел кучу отпрысков от предыдущего брака. Смешно было думать, что она могла любить его. Но он думал, верил, любил ее… От исполнения супружеского долга скромный прядильщик хитропродуманно отказался под предлогом того, что боится повредить ребенку. Мила уже не молодка, первые роды, то, се. Та повозмущалась, но было очевидно, что только для вида. Так же Румпель с горечью был вынужден признать, что беременность была для жены более чем нежеланной. Не в сердцах, не из-за плохого самочувствия у нее порой вырывались слова, слишком недвусмысленно говорящие об этом. Румпельштильцхен начал опасаться, что жена может извести плод. Разбираясь теперь в свойствах трав и отваров, начал следить за тем, что принимает жена от своих недугов. Сама собой пришла мысль, что тогда Мила не избавилась от ребенка лишь потому, что, как солдатская вдова, имела право на компенсацию по потере кормильца, а затем на пожизненную пенсию. Да, велико же было ее разочарование, когда он вернулся живой, да еще и хромоногий… За это Мила и возненавидела его окончательно. А сейчас сохранила ребенка исключительно потому, что поняла, насколько он дорог и важен ее проклятому муженьку. Эдак возьмет да и сбежит к молодухе, готовой рожать, она же с клеймом брошенки живи, еще и работать снова прийдется! Возьмет ли ее кто-то снова – кто ж знает-то! Как только Мила отняла ребенка от опустевшей груди, и Бэлфайер перешел на козье молоко, Румпель забрал его и ушел. Куда глаза глядят. Лишь бы подальше. Пешком, налегке, унося с собой свое бесценное сокровище, совершенно не нужное ей, своего маленького сыночка. Мила подняла крик, ударилась в слезы и проклятия. Совсем не потому, о чем подумали сочувствующие ей и пораженные поступком Румпеля соседи. Потому что как же, черт подери, так, как этот остолоп, ничтожество это, серая серость ничего из себя не представляющая, посмел ее бросить?! Само собой, говорила Мила такое про себя, вслух - что любит и жить без мужа и сына не может. Но едва те скрылись за поворотом, радостно устремилась в кабак. Как же она соскучилась по беззаботной жизни, когда нет никаких обязанностей! Как ей осточертел детский рев и тупая скотина муж! Пусть все думают, что она пьет с горя, наплевать, все равно она здесь надолго не останется! Продаст оставшийся ей дом со скарбом, и отправится куда подальше! Лучше всего к морю, как ей всегда хотелось! Небольшой капиталец у нее будет, а там поживем – увидим! *** Не было дня, с тех пор, как Румпельштильцхен вернулся, чтобы он не вспоминал о Белль. Не было ни единой ночи, чтобы он заснул, не держа перед глазами ее милый образ. Первое, о чем он думал, просыпаясь – это о ней. Вспоминая тот день, когда он хотел приготовить ей завтрак. Или как она, разливая чай, разбила ту чашечку, ставшую самой большой его драгоценностью, не считая шарфа сына, благодаря которому он хотел отыскать его. Или как Белль обняла его в Шервудском лесу, когда он не выстрелил. Или когда вспомнила его в лесу штата Мэн, сказав, что любит. Или когда… Воспоминаний было множество, и каждое из них причиняло нестерпимую боль, но и дарило единственную радость, которую никто и ничто больше в силах отнять. Спасая сына, Румпельштильцхен навсегда потерял ее. Может быть, это плата за последнее волшебство в его жизни? Каким вырастит Бэй теперь, предсказать невозможно. Отвернется ли он от отца снова, мало ли по какой причине? С Белль Румпельштильцхен точно мог бы не бояться одиночества. С Белль у него могли быть другие дети, и уж как бы он любил их, от нее-то! С Белль он бы был счастлив и не подари она ему ни одного ребенка. Но чтобы спасти своего, он, не раздумывая, отказался от своего счастья и снова разбил ее бедное сердечко… На одно мучительное мгновение. После которого они с Белль остались в его воспоминаниях и только. Она появится на свет не один век спустя после его смерти, когда от него и костей не останется. Выйдет замуж за этого своего фанфарона сэра Гастона, которого не любит… И все равно проживет более счастливую жизнь, чем та, которая у нее была с тех пор, как чудовище привело ее в свой замок… Наверное, он правда проклят, не известно кем и когда, еще вообще до рождения, и способен нести одно только горе тем, кого любит… Хорошо, что он избавил от себя Белль… Лишь бы только с Бэем снова не получилось так же… Для этого он приложит все усилия, все, что только в силах человеческих! Теперь главное выдержать и не броситься однажды на поиски проклятого Темного Стража, чтобы получить бывшую свою магию обратно. Для того, чтобы хоть попытаться снова встретиться с Белль… Хоть издалека на нее взглянуть, еще один только раз, последний! Просто чтобы убедиться, что у нее все хорошо. Больше ему предложить ей совершенно нечего. Молодая прекрасная принцесса и не взглянет на крестьянина, причем немолодого и некрасивого. Их путям негде пересечься, если бы даже была такая возможность. О которой можно разве что помечтать, растравляя сладкой отравой израненную потерями и предательствами душу.