История Скрипача

- Проходи. Нет, не сюда, - довольно резко осадил Моцарт меня, когда я сделал попытку войти в белую, как мел, дверь. Он снял поношенное пальто, стряхнул с плеч воображаемые пылинки и указал длинным пальцем на полуоткрытую темно-коричневую дверь. - Сюда, пожалуйста. Я осторожно открыл дверь и проскользнул внутрь, украдкой оглядываясь. Несмотря на явный недостаток денег, Моцарт обладал весьма уютным жилищем. Со свойственной музыкантам аккуратностью, все вещи в доме знали свое место. То место, в которое меня направил хозяин, было, очевидно, прихожей. Здесь стоял большой рояль и два мягких, но весьма потертых кресла. Я замер в нерешительности. - Ну, что стоишь, - проворчал он. – Садись. Я опустился на табурет подле рояля. Он сел рядом и недовольно взглянул на меня, словно думая: «Зачем я ввязался во все это?» Как бы там ни было, отступать было некуда. - Первым делом, - заговорил Моцарт, - мне нужно проверить наличие у тебя музыкального слуха как такового, чтобы понять, есть ли смысл делать что-либо еще. Все больше нервничая, я кивнул. - Сейчас ты отвернешься, - повелительно приказал тот, и я поспешил повиноваться. – Я нажму любую ноту, и ты должен повторить ее. Все понятно? Я еще раз кивнул, находясь спиной к нему. Он нажал первую ноту. - Поворачивайся. Я уставился на рояль и протянул руку. - Можно же нажимать? - Ну да, конечно же, - нетерпеливо кивнул тот. – Давай, давай. Я прощупал несколько. - Мне кажется, вот эта. Он удовлетворенно кивнул и я почувствовал, что снова могу дышать. - Да успокойся, парень, - сказал он мне уже значительно мягче. Несколько раз мы повторили процедуру, и каждый раз я оказывался прав. Я уже совсем воспрянул духом, как вдруг не смог найти подходящую ноту. - Но как же, - недоумевал я, чувствуя, как паника возвращается ко мне, - здесь ее нет! - Есть. - Нет! Глаза музыканта грозно блеснули. - Не спорь со мной, мальчик! Есть она здесь, - он указал на черные клавиши вверху. – Вот она. Эти ноты называются диезами. Если ты в дальнейшем станешь моим учеником, то тебе лучше это знать. Я поспешно закивал. Потом он начал выстукивать ритм, которым я должен был повторить. Несколько раз я сбился, но все остальные разы мне удавалось безошибочно повторять их за Моцартом. Мне даже показалось, что он удивлен, но всячески старается скрыть это. Наконец удовлетворившись, он отодвинул стул, оценивающе взглянул на меня, и протянул мне графин с водой. Я благодарно кивнул, и осушил стакан. От напряжения на протяжении последнего получаса у меня пересохло во рту. - Ты говоришь, что тебе есть чем заплатить, - произнес он, скрещивая пальцы. Про себя я закричал от радости, но внешне сохранил невозмутимость. Он соглашался стать моим учителем! - Да, есть, - осторожно ответил я, понимая, что мне предстоит торг. - Мои уроки стоят недешево. Я промолчал. - Один мой урок обойдется тебе в четыре ливра. Я сглотнул. Деньги были большие. У меня дома, в сундуке, после покупки скрипки оставалось всего пятнадцать пистолей, то есть сто пятьдесят ливров. До следующей стипендии, которую я должен был получить в конце сентября, мне нужно было существовать еще более трех месяцев. - Желательно, что бы я давал тебе уроки не реже, чем три раза в неделю, желательно чаще. Иначе от этого просто не будет проку, - добавил он. - А как насчет… - начал я, пытаясь торговаться, но он перебил меня: - Нет. Четыре ливра – мое первое и последнее слово. Мне тоже нужно есть. А за то время, которое я буду тебя учить, при удачном раскладе я бы заработал до шести ливров. Я не могу сбавить цену еще больше. Я вздохнул, полез в карман и задал самый глупый вопрос из всех, которые бы мог задать. - Вы научите меня играть меня на скрипке? К моему величайшему удивлению, он тепло улыбнулся. - Всему, что умею сам. Так и началось наше сотрудничество. В первый день я дал ему предоплату на четыре занятие, и он удовлетворился этим. Мы выпили чаю, я рассказал о том, как увлекся игрой на скрипке. Он, в свою очередь, тоже рассказал мне свою историю. В отличие от меня, Вольфганг, - так он просил меня называть его, - начал играть еще с пяти лет. Сначала он освоил клавесин, потом орган и скрипку. Его отец был преподавателем музыки, и все знания он получил именно от него. Юность и рассвет его творчества прошел в Италии, Милане. Там ему удалось поставить несколько произведений. Но сейчас он был в Париже, бедствовал. Почему и как это случилось, Вольфганг не сказал. Мы сидели в его крохотной спаленке, когда я заметил миниатюру какой-то хорошенькой девушки с темными добрыми глазами. - Это… - Моя сестра. Я заметил, что при взгляде на сестру, Вольфганг улыбался, а его глаза теряли суровое выражение. Очевидно, он очень ее любил. - Наннерль… Она сейчас в Зальцбурге, дает уроки игры на фортепьяно, - мой учитель снова посмотрел на меня. – Да, она тоже музыкант. В тот же вечер он дал мне первый урок. Так как я раньше не имел дела с музыкой, то нам пришлось начинать с азов. Но, по крайней мере, я научился правильно держать скрипку. Понять, доволен ли мною учитель, мне не удалось. Прощаясь, он сказал мне такие слова: - Я знаю, что поступил безрассудно, начав тебя учить. Начинать в двадцать лет – такое дело просто неслыханно! Но у тебя есть способности, и я рискну посмотреть, что из тебя выйдет. Я не знал, радоваться мне, или грустить. В тот вечер я очень быстро заснул. Через два дня я снова пришел к нему. Мы условились на трех уроках в неделю, - больше я просто не смог бы себе позволить. В очень ускоренном темпе я принялся разучивать этюды и партии, начиная с самых простых. Я нагружал себе до изнеможения, твердо решив к осени научиться играть. Вольфганг поощрял мое стремление к совершенству, скорости и технике, словно хотел нагнать все то, что я упустил за эти пятнадцать лет. В перерывах между усердными занятиями мы пили чай, Вольфганг рассказывал мне про симфонические залы в Вене, Берлине, Зальцбурге и Милане. Я с восторгом слушал. В такие минуты его строгость терялась, складки у рта становились почти незаметными. Иногда мы позволяли себе выйти на улицу и пройтись до рынка, что в миле от дома Моцарта. Там он неизменно брал себе несколько фунтов сушеных бананов, которых очень сильно любил, и мы возвращались. Так прошел июнь. И хотя за окном все цвело и благоухало, я не спешил наслаждаться видами и теплом, целиком терзая себя работой. Но я не хочу показать себя мучеником. Мне было хорошо. Несколько раз я подумывал о том, чтобы устроится на работу, но потом сразу отвергал эту мысль. Я должен был посвятить себя скрипке и не отвлекаться ни на что другое. Мой учитель вел себя как обычно сдержанно и властно, однако иногда он позволял себе похвалить меня. В такие минуты мне казалось, что у меня вырастают крылья. Мои родители, - отец и матушка, - присылали мне письма с недоуменными вопросами: «Почему ты не хочешь приехать к нам?», «Неужели ты забыл нас?». Мне было больно отвечать им; я хотел вновь повидаться с ними, обнять и рассказать обо всем. Но я твердо знал, что, в первую очередь отец никогда не поймет меня. Поэтому я держал все в секрете. Второй месяц моего лета начался с беспокойного открытия. Денег в моем сундучке ставало все меньше. Мой учитель охотно делился со мной своими нотами и пособиями, однако большая часть из них была оставлена в Милане, и мне пришлось докупать кое-какие книги. Да и комнатушка в моем университете, хоть и была дешевой, все же съедала мои и без того маленькие запасы. Таким образом, к началу второго месяца у меня оставалось меньше семидесяти ливров. С грустью я понял, что мне, возможно, придется просить денег у отца. Этого я хотел меньше всего. Жаркий июль прошел в строгой экономии. Но даже несмотря на ограниченный бюджет, денег оставалось все меньше и меньше. Они словно таяли, как мороженое на солнце, у меня на глазах. В конце августа я обнаружил, что денег на занятия с Моцартом у меня не осталось. При условии, что я хотел жить в общежитии. Понурив голову, я пришел с эти сообщением к Вольфгангу. - Я боюсь, нам придется прекратить наши занятия, - с горечью сказал я, сидя в его комнатушке. – По крайней мере, на время. Несмотря на закрытые ставни, в дом проникали яркие лучи света. Я смотрел на крошечные пылинки, кружащиеся в них. Мой учитель вздохнул. - Ты понимаешь, что это крайне нежелательно? Если ты приостановишь обучение, то рискуешь потерять все то, что приобрел. Мое настроение, и без того плохое, сделалось еще хуже. Я попытался объяснить ему свою ситуацию, таким образом надеясь оправдаться. Но на самом деле, я, конечно, ждал утешения и совета. Но даже при всем желании, он не смог бы помочь мне. Мне так казалось. Помолчав, я встал, чтобы уйти. Я был уже возле двери, когда он вдруг окликнул меня: - Никола. Я обернулся. Лицо Вольфганга было в тени и догадаться, о чем он думает, мне не удалось. - Останься, пожалуйста, - он набрал воздуха в грудь. – Ты мог бы пожить у меня какое-то время. От удивления я, казалось, перестал дышать. - На время, - повторил он. – Тогда бы тебе не нужно было прекращать занятия. Я никогда не ожидал от него ничего подобного. Мне бы даже не приснилось такое. Как он, в высшей степени расчетливый и циничный человек – мог снизойти до такого? Но тогда мне было не до раздумий. Я поспешил согласиться. Чтобы хоть как-то оправдать нахождение в доме моего учителя, я старался помогать ему вести его скромное хозяйство. Но это оказалось практически не нужным. Он обитал всего в двух комнатах, - в гостиной и спальне. Кухня же всячески обходилась стороной. Как и все творческие люди, он не уделял еде должного внимания. Только сушеные бананы он готов был есть фунтами. Мне он отдал свою третью комнату, в которой, - судя по пятисантиметровому слою пыли, - уже лет пять никто не жил. Сейчас я понимаю, что он вовсе не сделал для меня большой услуги. Комната все равно пустовала. Но тогда я расценивал поступок Моцарта как исключительный подарок и одолжение. Мы продолжили занятия. С восторгом я замечал, как продвигаюсь все дальше и дальше. Это прибавляло мне уверенности. Несмотря на строгую экономию и, по сути, нищету, я был счастлив. Да, я был счастлив… С наступлением осени начался новый учебный год.