История Скрипача

Осенью я снова съехал в нашу комнатку в общежитии с твердым намерением получить хорошую стипендию. Но я должен был упражняться музыке и уделять скрипке все больше внимания. Учеба тоже не терпела отлагательств. Времени на сон почти не оставалось. Мои однокашники, приехавшие от родных, с изумлением застали меня в холле с инструментом. Они не поняли ни моего увлечения, ни усилий, которые я для этого увлечения прилагал. Но я не воспринимал этих молодых людей и их суждения всерьез. Мне казалось, что я умудренный опытом и жизнью старик, а они – всего лишь зеленые юнцы. До сих пор я гадаю, были ли у меня основания так считать. Первые несколько недель я еще пытался кое-как справляться с нагрузкой, но, после того как я чуть не потерял сознание от изнеможения прямо на пешеходном мосту Сены, понял, что не смогу. Передо мной стоял жестокий выбор – скрипка или правоведение. Я притворялся, что мне трудно решать. На самом же деле я все для себя давно решил. В итоге, стипендию мне получить не удалось. Наоборот, я все дальше скатывался. Я голодал. Но у меня была скрипка, и, обнимая ее по ночам, мне казалось, что я все преодолею. К концу сентября я понял, что пора писать письмо отцу. Я наврал ему в три короба, рассказав о какой-то поездке для практики в Гавр. Для этой поездки я попросил денег, специально не указывая конкретной суммы. Я надеялся на как можно большую сумму. В ответ я получил радостное письмо матери с наилучшими пожеланиями и сто пистолей, - большая сумма на то время. Однако материнское сердце не обманешь. Ее вопрос: «Ники, у тебя точно все хорошо?» разбивал мне сердце. Как же мне не хотелось ей врать! Она всегда относилась ко мне с тем пониманием, на которое была способна. Но и ей я не мог рассказать правду. Полученная сумма на какое-то время помогла мне вздохнуть полной грудью. Однако что делать после того, как кончаться и эти деньги, - я не знал. Между тем, мои дела в университете складывались все хуже и хуже. Я чувствовал на себе удивленные взгляды профессоров, которые то и дело вызывали меня к себе с целью узнать, что же со мной произошло. Они пытались найти оправдание моему поведению и внезапному безразличию к науке. Они спрашивали меня: «Уж ни девушка ли в этом замешана?», а я в ответ истерически хохотал. И вся моя жизнь до этого показалась мне огромной пропастью, полной необъятной лжи и лицемерия. Все время я врал. Никогда я не любил науку, никогда я не был тем послушным мальчиком, которого пытались воспитать во мне мои родители. Все эти чувства я начал выливать в мои собственные произведения. Мой первый этюд вышел быстрым, порывистым и трагичным. В нем я рассказывал историю своего одинокого детства, наполненного недосказанностью и печалью. Я долго не решался показать свое творение учителю. Боялся, что он сочтет его слишком простым, глупым, лишенным изюминки и поднимет меня на смех. Но наступил день, и я наконец решился сыграть Вольфгангу. Смущенный, я взял в руки скрипку. Моцарт с интересом смотрел на меня, скрестив пальцы. В его глазах я видел искреннюю заинтересованность, и боязнь разочаровать его наполнила все мое существо. - Давай же, - поторопил он меня. Я прикрыл глаза, собираясь с силами. И заиграл. Мне показалось, что я прекратил свое мирское существование. Мои мысли и чувства находились сейчас в безумном танце. Реальность и фантастика, - все сплелось в единый вихрь, который прокладывал себе путь в наш мир сквозь струны. Так рождалась музыка. Тот восторг, который я испытал, впервые играя свой этюд перед кем-то посторонним, можно сравнить с лихорадкой, вызванной алкогольным опьянением… …Когда я закончил играть, руки мои дрожали. Мой учитель сидел, молча уставившись перед собой. Потом он перевел взгляд на меня и долго, очень долго глядел мне прямо в глаза. Какого дивного цвета были его глаза! Такое было впечатление, как будто в шоколадном море кто-то рассыпал золотую крошку. В тот день он не сказал мне ни слова, и я, растерянный, ушел. А на следующий день он повел знакомить меня со своими коллегами. И это было значимее тысячи слов. Знакомство с самыми талантливыми корифеями музыкального искусства для меня было чрезвычайно волнительным. Я сидел рядом с ними, я смотрел им в глаза и не понимал, как я, обычный студент, могу находиться здесь и сейчас. Это было словно в нереальном, фантастическом сне. Мой учитель попросил тогда меня сыграть для своих друзей. Изо всех сил борясь с волнением, я исполнил простой, но очень элегантный этюд, который мы с Моцартом разучивали на протяжении последней недели. Я стоял на сцене маленькой закрытой консерватории, а передо мной на первом ряду устроились музыканты, словно судьи. Их глаза были холодны и беспристрастны, но в нескольких лицах я заметил что-то слегка похожее на симпатию. Вольфганг подался вперед и тихо сказал мне: - А теперь твое собственное сочинение. - Но… - запротестовал я, боясь быть раскритикованным. - Делай, что я говорю, Никола. Зная, что сопротивляться далее нет смысла, я дрожащими руками вновь сжал смычок. Если бы я тогда сознавал, насколько то был ответственный момент, наверняка бы забыл несколько нот. Но мною руководило творческое опьянение, и я сыграл идеально. Так, насколько позволял мне мой слух и чувство ритма. Когда я поднял голову, то заметил, как мой учитель переглядывается с кем-то из своих коллег. - Спасибо, Никола, ты свободен. Я с облегчением вздохнул. Больше всего на свете мне хотелось сейчас очутиться у себя в кровати, под теплым, шерстяным одеялом. Через несколько дней, когда я снова был в его маленьком домике, он наконец поднял тему, которая занимала мои мысли на протяжении всех последних дней. То, что он сказал, шокировало меня. - Марго предлагает тебе перейти к ней в ученики, - проговорил он, внимательно глядя на меня. Я моргнул. - Марго? - Та женщина, с которой мы говорили. Я вспомнил, как Вольфганг обменивался взглядом с какой-то рыжеволосой женщиной. - Вы хотите, чтобы я ушел? – спросил я. Моцарт какое-то время продолжал смотреть на меня, а потом отвел взгляд. - Она сказала, что все равно узнает, известил я тебя или нет, - уголки его губ слегка дрогнули, и вдруг у его рта отчетливо проступили незаметные до того морщинки. – Она очень настаивала. Он проигнорировал мой вопрос. Что же, это ничего не меняло. - Но у меня нет причин уходить. Моцарт снова взглянул на меня. - Мне ей так и передать? Пауза. - Да. Так и передайте, - твердо ответил я.

***

Жизнь моя превратилась в размеренную череду. Я очень сильно уставал, пытаясь хоть как-то поддерживать учебу в университете. Моцарт иногда пытался протолкнуть меня ближе к сцене, но он сам находился в тени, поэтому это у него слабо получалось. Так мы и проводили дни, в объятьях со своими инструментами. Холодало. Пожелтели листья. Я любил гулять вдоль Сены, которая к ноябрю приобрела стальной серый цвет, отражая безрадостное небо. Мне вспомнился Лондон, со своей мрачной напыщенность и торжественностью. Париж не был таким. Он был легче, воздушнее и невесомее. Удивительно, но именно так и отличались лондонцы от парижан. А осенние вечера были просто восхитительны. Пару таких вечеров мы с Вольфгангом провели на балах, где я был в качестве талантливого, подающего ученика не менее талантливого музыканта. Я облачался в яркие, дорогие одежды, которые остались у меня еще со времен Оверни, и отправлялся в богато украшенные, душные залы. Несмотря на их влекущее очарование, одиночество ощущалось здесь как никогда сильнее. Я ощущал на себе равнодушные взгляды других людей, разряженных по последней моде, и чувствовал себе отшельником. Чувствовали ли они себя также? А как забавно смотрелись эти чудные белые парики, кольцами спадающие на плечи… Между тем, мои дела в университете катились в бездну, и в один из ноябрьских вечеров приехал мой отец, единожды и безвозвратно уничтожив мой хрупкий мир.