История Скрипача

Как я позже узнал, один из профессоров, недовольный моей успеваемостью, послал моему отцу письмо. Мой отец ответил; между ними завязалась небольшая переписка. Очевидно, когда профессор написал, что состояние моей учебы критическое, тот не применил явиться сам. По обыкновению вечером я сидел у себя за столом, делая очередную запись в дневнике. Мои сокурсники ушли прогуляться, и я наслаждался тишиной. И тогда в дверь постучали. Не долго думая, я крикнул: «Войдите!», зная наверняка, кто это. Я не сомневался увидеть кого-то из моих товарищей по университету, зашедших за свежими чернилами или еще чем-нибудь. Каково же было мое удивление, когда, обернувшись, я увидел отца. Он постарел, это было видно сразу. Виски его засеребрились, а взгляд стал тяжелым и усталым. С годами он не набирал вес, как многие мужчины, но терял его. Сквозь белую кожу просвечивали синие вены. На его лице запечатлелась странная смесь эмоций: радость от встречи со мной, раздражение от моего поведения, и, конечно же, беспокойство. Мой отец застыл у двери, как вкопанный. Несомненно, он тоже заметил перемены, произошедшие со мной. На моем длинном лице отражались следы моих пороков. Губы стали тоньше и приобрели некрасивый изгиб, выдавая чрезмерную жесткость моего характера; щеки стали еще впалее, чем были. А холодный блеск в глазах делал весь мой облик еще более жестоким, чем на самом деле. Когда я жил в Оверни, то носил волосы средней длины, как это тогда было модно, с различными головными уборами. Сейчас мои волосы стали не в пример длиннее, и часто я ленился хоть как-то убрать их. Вот и сейчас они свободно струились по плечам, то и дело падая на глаза. Я поприветствовал своего гостя радостной улыбкой, скрывая свое замешательство. Конечно же, моя радость была ложной и наигранной. - Сын… - выдохнул мой отец. Ломано двигаясь, я поднялся со стула и протянул к нему руки. Конечно, объятье не были нужны мне; они нужны были ему. На глаза мужчины навернулись слезы, я поспешил усадить его на кровать, достал со шкафчика заваренный травяной чай. Пока я готовил нам питье, он неотрывно следил за мной. Стоит ли говорить, что это чрезмерно меня раздражало? Я присел рядом с ним. Надо было как-то начинать разговор. Не придумав ничего лучшего, я натянуто спросил: - Отец, что же привело тебя ко мне? – голос мой звучал неестественно. - Я беспокоюсь о тебе, - хриплым шепотом отозвался он, и сжал мою руку. – Ники… Его ласковое обращение напомнило мне те года, когда мы все вместе жили в нашем домике возле таверны. Как сидели по вечерам, а отец учил раскладывать меня пасьянс. Горели свечи, было холодно. Я любил, кутаясь в шерстяном одеяле, которое безумно кололось, прижиматься к матери. Как приятно ее пальцы приглаживали мои волосы, и я проваливался в сон, слушая, как ее голос неторопливо декламировал стихи. Нам было хорошо. Но это было давно. Сейчас у меня была другая жизнь, а эти воспоминания мешали мне, и я поспешил отделаться от них. - Не беспокойся обо мне, - ответил я наконец, глядя в сторону. – У меня все хорошо. Он вгляделся в мое лицо. Его взгляд был подобен острой сосульке, что беспощадно пронзает сердце. - Ты так изменился. Я не мог посмотреть на него. - Ты совсем не пишешь, не приезжаешь. - Ты не держишь обещания, - едва слышно выдохнул он. Насколько обвинительно прозвучали его тихие слова! Они заставили меня почувствовать угрызения совести, если таковая у меня еще имелась. - Прости, я был очень занят. Как глупо прозвучал мой ответ. Жалкая попытка оправдаться. Отец, похоже, думал также. Не зная, о чем говорить, он принялся обводить мутным взором скромное убранство моей комнаты. Взгляд его скользнул по книгам, задержался на открытом дневнике, и наконец наткнулся на скрипку, скромно лежащую на тумбочке возле кровати. Я закусил губу. Почему я не убрал ее в футляр тем вечером?! Он указал на нее пальцем. - Это она. Я притих. Страх овладевал мною. - Это все она виновата, - голос его становился все громче. Отец обратил на меня свой печальный взор. - Скажи мне, Никола, это ее вина? Наверное, мое лицо выражало отвратительную гримасу от смеси противоречивых чувств, бушевавших в моей душе. Заметив ее, отец скривился, словно от удара. Он понял, что попал в точку. Я не знал, что сказать. - Отец, скрипка - это нечто волшебное! – воскликнул я, в надежде рассказать ему о своих чувствах. Наивный дурак. На что я надеялся? - Хочешь, я сыграю тебе? Он посмотрел на меня так, будто его самый страшный сон стал явью. - Значит, это правда, - с ужасом, которого я никогда не видел на его лице, прошептал он. – Тобой завладел дьявол! Как я уже говорил, мой отец был истинным католиком. Поэтому музыка, да и все искусство, предполагающее какое-либо наслаждение, для него было табу. Я замер, поглощенный чувством необъятной вины, сожаления и ненависти. Моя последняя в жизни попытка объяснить что-либо своему отцу с треском провалилась. Я окончательно утвердился в своих убеждениях. Сначала мне показалось, что он сейчас заплачет. Но потом он взял себя в руки и твердо, совсем как в детстве, произнес: - Собирай вещи. Я моргнул. - Что? - Собирай вещи. - Я никуда не поеду, - прошептал я, отступая в сторону. – Ты меня не заставишь. - Еще и как заставлю! – отец поднялся с кровати, сжав кулаки. - Нет! Я никуда не поеду! Мой дом здесь! Глаза отца потемнели и словно налились кровью. Его охватило бешенство. - Пока я обеспечиваю тебя, мне решать, где твой дом! Он приблизился ко мне, а я, находясь в ярости, оттолкнул его. - Мне не нужны твои чертовы деньги! Отец остановился и зашипел, словно раненый зверь. - Если тебе на меня наплевать, подумай о матери! Ей плохо с сердцем, а все из-за тебя, неблагодарный подлец! Этого я не знал. - Что с ней? – прошептал я. Он поджал губы и отвернулся. - Что с ней? – повторил я свой вопрос. Теперь уже громче и требовательнее. - Она болеет, - лаконично отозвался тот. Я нахмурился. - А с чего это ты взял, что это из-за меня? Его шокировала моя циничность. - Как ты можешь так говорить? А из-за кого же еще?! Мне оставалось только промолчать. В моих мыслях мелькнули последние письма, полученные от матери. Она всегда писала много, но в последнее время они стали еще длиннее. Полные беспокойных вопросов, письма эти всегда расстраивали меня. Но я всегда был молчалив, и отделывался от ее настойчивых вопросов двумя строками, не желая врать матери. Сожаление и чувство вины больно кольнуло меня. - Отец, - обратился я к нему. В тот вечер нам все же удалось поговорить. И разговор этот оказался печальным для меня. Я уезжал. Мне было очень больно. Хотелось плакать, кричать. Я только-только нашел свое призвание, и вынужден был оставить его. Что за ирония судьбы! Грусть грозила переполнить чашу моего терпения. Но я не мог остаться. Я любил мать, и ни в коем случае не делал ее смерти. Во имя ее блага я принес в жертву свою любовь к искусству. Я думал, что поступаю правильно. Я думал, что веду себя как мученик… ха-ха. В результате моего «доброго» поступка пострадали все. Я, мой отец, моя мать… Тяжелее всего мне далось прощание с моим учителем, Вольфгангом. Его глаза, когда я сообщил ему о своем отъезде, были полны горечи и разочарования. Тогда я понял, что, несмотря на внешнюю холодность, он успел полюбить меня. - Никола, как же так… Тебе же нельзя оставлять занятия. - Я не оставлю, я не оставлю, - повторял я как заведенный. – Я буду продолжать учится, я вернусь. Он печально покачал головой. Мудрый, ученый жизнью человек, он уже знал ответ. - Я приеду и найду вас, мы снова будем заниматься, - с надеждой говорил я. Моцарт улыбнулся, но улыбка его больше походила на гримасу. Он ничего не ответил мне, вместо этого поправил воротник моей рубахи и пригладил волосы. Как по-отцовски выглядел этот жест! Я поклялся себе, что верну его. Он был единственным и лучшим учителем для меня. Как же жестоко я ошибался. В следующий раз, когда я приехал в Париж вместе с Лестатом, его уже не было. Вот так все и закончилось. Вся моя карьера в Париже. Но за день до отъезда случилось кое-что интересное и заслуживающее внимание.