История Скрипача

Мы с отцом уже собрали вещи, я забрал документы из университета. Мы оба находились в небольшом, но довольно известном отеле в центре Парижа. Завтра днем за нами должен был приехать экипаж, который довез бы нас до Буржа. И тогда в дверь постучались. У меня мелькнула мысль, что это Вольфганг явился, словно сказочный спаситель, уговаривать моего отца оставить меня в Париже. Но это был не он. Это была Марго. Она стремительно ворвалась в номер, щеки ее раскраснелись от мороза. А рыжие разметавшиеся волосы делали ее похожей на фурию. - Это возмутительно, seigneur! Вы не имеете права забирать такого талантливого мальчика! – она стукнула каблуком по полу, оставив на паркете грязный след. Но приличия, похоже, ее мало волновали. Мой отец выглядел ошеломленным. - Прошу прощения, мадам, но… - Madam? Что, простите?! Мне нет и сорока, и я не замужем! Мадам, видите ли! - она издала поток ругательств. Все парижские дамы терпеть не могли, когда люди начинали говорить об их возрасте. Забавно, но Моцарт говорил мне, что Марго уже давно перевалил четвертый десяток. Как следует отдышавшись, она мило улыбнулась мне: - Никола, mon cher, мой милый мальчик, я так рада тебя видеть. А потом снова резко обернулась к моему отцу: - Вы не можете забрать сего талантливого юношу! Он может стать звездой! Mon Dieu, посмотрите на его пальцы! Они же словно стебли дивной розы! Он создан для музыки! Марго не давал вставить моему отцу ни слова. - Вы не имеете права! Если этот дурачок Вольфганг и может проворонить такого дивного скрипача, то от меня вы не отвяжетесь! Громко фыркнув от возмущения, она плюхнулась в кресло. Корсет слишком сильно перетягивал ей грудь и талию, отчего она очень громко дышала. Мой отец сделал еще одну попытку воспротивится: - Мадемуазель, видите ли, я вынужден забрать Ники… Я знал, что все взыскания Марго не помогут мне, но все равно был тронут таким вниманием. Практически смирившись с отъездом, мне было просто интересно наблюдать за этой смешной, но милой женщиной. Она вскинула руку, показав пухлую руку, унизанную рубиновыми кольцами. - И слышать ничего не хочу! Ее собеседник нахмурился, выражая явное недовольство. - Простите, мадемуазель, но кто вы? – спросил он. Зря он это сделал. - Что? Кто я? – глаза Марго готовы были вылезти из орбит. – Кто я? Не думала я, что доживу до такого момента. Cauchemar! Да меня знает весь французский бомонд! Ее негодованию, казалось, не было предела. - Меня зовут Марго! – воскликнула она самодовольно. По всей видимости, она считала что, назвав свое имя, вызовет у моего отца восхищение. Но ошиблась. Как я уже говорил, пристрастием к музыке он не отличался и ее выдающихся деятелей не знал. - Послушайте, Марго, - голос его дрожал от раздражения. – Никола сам решил уехать домой, не так ли? – он бросил на меня взгляд. Я был вынужден кивнуть. Лицо нашей гостьи исказилось болью. - Как же так, мой мальчик? А как же карьера музыканта? Я промолчал и отвернулся. Не мог видеть ее испытующего взгляда. Слишком много боли. Слишком. - Как же так?.. Марго вздохнула. - Неужели в этом есть такая острая необходимость? – голос ее теперь звучал спокойно, но был исполнен горечи. Удивительно, неужели она так высоко оценила мой талант? Вместо меня ответил отец: - Да. Его мать больна. В медовых глазах Марго мелькнуло понимание. - Как жаль, как жаль… - Я постараюсь вернуться как можно скорее, - вставил я, не обращая внимания на настороженный взгляд отца. Глаза женщины округлились. - О да, возвращайся скорее, мой мальчик! Она поднялась со своего места, поцеловала меня в щеку, и гордо удалилась. И вместе с ней исчезла моя последняя надежда на спасение. Печаль вновь овладела мною, и я поспешил выйти на террасу, подышать свежим воздухом. На дворе сейчас был конец ноября, и я пожалел, что не накинул сверху накидку. Во фланелевой рубашке я мгновенно замерз, но обратно в дом не пошел. Я смотрел в соседние окна, видел, как свечи мерцают сквозь стекло. Мне они казались плачущими статуэтками. Тихий шепот листьев, негромкие голоса людей, оказавшийся в это позднее время на улице. За углом скрылся экипаж Марго. Я прощался с Парижем. Незаметно ко мне подошел отец. Он шумно вздохнул, и среди вечерней тишины шелест его дыхание казался оглушительно громким. - Ты знаешь эту женщину? Он, конечно, имел в виду Марго. Я печально улыбнулся, глядя на звезды. - Знаком. Он нахмурился. - Я так и не понял, кто она. - Владелица консерватории неподалеку отсюда. - Правда? – казалось, он удивился. Я не счел нужным отвечать. - Ты замерз. Пойдем в дом. Я покачал головой. - Нет, я хочу побыть наедине с… - я оборвал себя, понимая, насколько абсурдно будут звучать мои слова. Отец тоже это понял и вернулся в дом, прикрыв двери. На следующий день мы были уже далеко. Все утренние сборы прошли словно в тумане. Помню только, как мы погрузили чемоданы, сели внутрь. Положив свою скрипку себе на колени, я уставился в окно. Отец неодобрительно косился на инструмент, но ничего не сказал. За окном лениво мелькали пейзажи; сначала густой лес, далее – степи. Глядя на эту естественную, скромную красоту я почему-то подумал о том, что мой отец даже не попросил меня сыграть для него. Не знаю почему, но эта мысль больно ранила меня. Вот так мы, молча, добрались наконец до Буржа. Здесь мы поменяли лошадей, и двинулись уже домой, в Овернь. Тяжело описать чувства, которые я испытал по дороге домой. Наверное, так чувствует себя воин, уезжая на войну и практически с уверенностью зная, что вернуться ему уже не суждено. Скверная погода словно отображала мои мысли. Отец за это время пытался делать попытки разговорить меня, но я встречал их агрессивно, и сразу же обрывал. На третий день показались родные места. Здесь проходило мое детство. Я ненадолго прекратил думать о своем учителе и брошенной мечте. Кажется, я даже улыбнулся. Показался наш дом. Дом, довольно просторный и богато обставленный. За эти два года он совсем не изменился. На крыльце стояла чья-то одинокая фигура. Это была моя мать. Наша встреча прошла тепло, несмотря на царящие между нами недомолвки. Лицо ее, изборожденное преждевременными морщинами, разгладилась. К бледным щекам подступила кровь. Отец не врал. Она действительно была больна, и только мое возвращение могло помочь ей поправится. При мысли об этом я испытал мрачное удовлетворение. Хоть кто-то стал счастлив. Но это был самообман. Моя темная душа не могла радоваться чужому счастью. Мы с матерью долго говорили, она рассказала мне о переменах, произошедших в деревне: в соборе новый приор, дела в нем пошли на лад; прошлый урожай выдался очень скудный, но сейчас вроде бы все хорошо. Я внимательно слушал. Или делал вид, что слушал. Не знаю. Не помню. Потом мать стала расспрашивать меня про мою учебу в Париже. Я пустился в красочные описания архитектуры, людей, природы. Не обошел я стороной и изысканные французские вина, которые мне удалось попробовать на балах, куда мы ходили вместе с Моцартом. Когда я говорил об этом, она улыбалась. Как все это было похоже на времена моего детства! Казалось, время вернулось вспять. Но ничего уже не могло быть как прежде. Наконец она спросила меня о скрипке. Я знал, что эта история не обойдет ее стороной. Наверняка ей рассказал отец. Как можно лаконичнее я поведал ей о том, как брал уроки у Вольфганга, писал этюды. Глаза ее вновь стали скорбящими. Несомненно, она чувствовала свою вину. Но я не сделал ничего, чтобы облегчить ее. Она попросила меня сыграть ей. Я удивился, но виду не подал. Поднявшись наверх, я взял в руки инструмент. Сейчас мне казалось, что все мое путешествие в Париж – просто сон. Настолько нереальным все это тогда казалось мне. Такое впечатление, как будто два года я спал и видел сны, а сейчас внезапно проснулся и обнаружил, что все вокруг изменилось, кроме меня самого. Я все-таки сыграл ей. И по ее восторженному взгляду понял, что ей понравилось. Очень понравилось. Но ее похвалы не радовали меня. Ничто уже не радовало меня. Вот так мы и зажили. Словно ничего этого не было. Но так только казалось. Теперь со мной была скрипка. Как я и обещал Моцарту, ни дня я не проводил, не поговорив с моей возлюбленной. Мы запирались с ней наверху, в моей комнате, и тихо, мелодично беседовали. Каждый рассказывал, что у нас на душе. Без слов. За дверью бесшумно держалась моя мать. С замиранием сердца она слушала, как я играю, и сердце ее обливалось кровью. От любви, от гордости, от сожаления. Я так и делал вид, что не замечаю ее присутствия, пока не сжалился, и не стал играть ей по вечерам. Мы расходились далеко за полночь. Мало сказать, что отец не одобрял этой моей страсти. Как Лестат уже писал в своей книге, он грозился отрубить мне руки, и разбил инструмент. Он настолько привык к моему мнимому я – хорошему, послушному сыну, что когда ему открылась моя истинная сущность, был в шоке. И отказывался верить. Словом, вот так мы и жили. Пока однажды в мою жизнь яростным ураганом не ворвался Лестат.