История Скрипача

В тот год выдалась тяжелая зима. Морозы били как никогда, волки в лесу рассвирепели и то и дело тягали домашний скот. Мой отец часто слышал, как крестьяне судачат об этом в тавернах. И вот в один прекрасный день в их горестных разговорах произошла перемена – они радовались. Кто-то убил волков. Мой отец вежливо поинтересовался, кто же этот храбрец. Мужчины ответили, что это младший сын их маркиза. Тогда они решили отблагодарить этого молодого человека, и преподнести ему дары в знак благодарности. Все дружно согласились, что это лишним не будет. Тогда, в темный зимний вечер, мы с отцом приблизились к замку маркиза. Некогда это было величественное строение, служившее достойным домом для благородных аристократов. Но сейчас это больше походило на развалины; жилой осталась лишь восточная часть. Мой отец с завистью оглядел здание, достал подарки, завернутые в ткань, и пошел к дверям. Я поспешил за ним. Честно говоря, я даже подумать не мог, насколько судьбоносной станет для меня эта встреча. Тогда я просто сопровождал отца, мои мысли были заняты скрипкой и воспоминаниями о Париже. Я равнодушно оглядел весьма убогое убранство дома, и уставился на лестницу, в ожидании. И вскоре появился он. Лестат. Высокий, стройный, с дивными белокурыми волосами, он производил очень эффектное впечатление. В нем уже тогда сквозила легкая надменность, в его серых глазах и квадратном, волевом подбородке. Однако не только внешняя красота Лестата приковала мои глаза к нему. Глядя на него, я чувствовал решительный характер этого юноши. Меня волной захватило огромное расположение к нему, с самого первого взгляда. Многие в тот день стали свидетелями нашего знакомства, положившего начало бурным, лихорадочным отношениям, принесшим обоим столько горечи. За всем этим наблюдали братья Лестата, в том числе Августин, который выделялся среди них всех необычно царственным выражением лица. Он, конечно, считал себя главным, поскольку за ним оставался титул, хотя на самом деле таковым совсем не являлся. Мне сразу стала ясна напряженная обстановка в этой семье; во взглядах, которые братья кидали на Лестата, чувствовалась явная неприязнь. Он, как и все более достойные дети в семье, мучился одиночеством. Это, возможно, и сплотило нас в дальнейшем. Наши взгляды встретились, я улыбнулся ему и увидел, как его тонкие губы улыбнулись в ответ. Так все началось. Неделю спустя мы уже сидели в кабачке, и говорили о нашей судьбе, потерянной и избитой в далекой провинции. Я рассказывал ему о Париже, рассказывал то, чего не мог поведать никому, даже матери, даже дневнику. В беседах с ним я приходил к таким выводам, к каким не пришел бы сидя сутками в одиночестве. Мы были с ним так близки! – и так далеки одновременно. Лестат грезил театром, масками и костюмами, высокопарными речами и яркими огнями рампы. Когда он говорил о тех днях, проведенных с балаганчиком, которые называли себя уличными актерами, взгляд его мутнел и рассеивался. То же, наверное, происходило со мной, когда я вспоминал об уроках музыки в Париже. Но каковыми бы разными наши увлечения не были, нас объединяла сцена. Но было еще кое-что. Нечто, чего я не разглядел вначале. Наше главное отличие, поставившее нас по разные стороны баррикад. Лестат утопал в свете. Он везде мог найти красоту и добродетель. Даже став вампиром, он продолжал верить в эту чертовщину. А я с самого начала знал, я знал, знал! Знал, что весь мир – тьма, и все мы утопаем в грехе, и что не будет нам искупления. Вечный ад, вот что нас ждет, - говорил я ему. Я знал, что ему было больно это слышать, видел, как голубые глаза поддергиваются пеленой грусти и скорби. Я пытался сломать его; у меня ничего не получилось. Хотя однажды я был близок к цели. Тогда Лестат понял, что жизнь наша бессмысленна, он окончательно утратил веру в Бога, которая, возможно, до этого еще теплилась в его сердце. Удар, казалось бы, смертоносный для всех и каждого. Но не для Лестата. Признаться, он был на грани. Я уже подумал, что бедняга потерял рассудок. Но он выдержал, черт возьми, как всегда. Мне было больно видеть его таким, сломленным, отчаявшимся, находящимся в бреду слепцом. Но в тоже время я был рад, рад, что хоть кто-то переживает схожие со мной чувства. Я был лжецом, и не хочу лгать теперь. Это правда. Но Лестат ни был бы Лестатом, если бы не победил. И он протрезвел. Мы сбежали из дома, снова в яркий и манящий Париж. С улыбкой я наблюдал, как Лестат, словно ребенок, смотрит на этот величественный город, пораженный сочетанием ярких красок и поразительных контрастов. Я смотрел на него и думал о том, когда я в последний раз испытывал такое неподдельное восхищение как он, не омраченное никакими сомнениями. Но я и сам был рад вернуться. Конечно, первым делом я ринулся в дом Моцарта, где я всего четыре месяца назад брал у него уроки, и… не нашел там никого. Я пошел на поиски наших общих знакомых, но никто из них не спешил оказывать мне помощь, ведь я лишился могущественного, пусть и небогатого, покровителя. Марго в городе тоже не оказалось. Лишь некоторые снизошли до того, что сказали мне, как Вольфганг собрал вещи и неожиданно для всех поехал в Веймар. Но на этом их помощь заканчивалась. Мне пришлось начинать все сначала. И всюду меня ждали неудачи. А ты сиял. Сиял, как никогда. Тебе всюду сопутствовал успех. Все свои горести ты оставил в темном углу своего дома – замка в Оверни, и приехал сюда, что бы «сказку сделать былью». Как только ты выходил на сцену, остальные актеры меркли перед тобой. Ты был ярче тысячи свечей, ты и сейчас такой… Я смотрел на тебя с чудовищной смесью гордости и ненависти, зависти и радости за твой успех, за твое счастье. Я не мог разобраться в своих чувствах. Я бы ушел от тебя, если бы не успел полюбить, я бы ушел… Лестат срывал овации; ему ничего не стоило снискать расположения даже самой Марии-Антуанетты, если бы он того пожелал. И вот, он влюбил в себя вампира. Лестат пришел ко мне со своими тревогами, наивный, и в то же время мудрый. Он не знал, что делать со своим страхом, которого прежде не ведал. И полушепотом, сидя в темной комнате, придвинувшись ко мне, ты говорил: - Оно следит за мной, Ники. Белокурые волосы падали ему на глаза, голубые, в которых сверкали искры, - отражение огня в камине. «Он просто хочет внимания», - думалось мне. И следующая, злая, острая, недостойная мысль: «Будто ему мало его». Но вслух я этого не сказал, конечно же. - Знаешь, - тихо ответил я, стараясь отогнать плохие мысли, - я не хочу тешить тебя ложными надеждами, но может это человек из «Комедии Франсез», который пришел посмотреть на твою игру? Он покачал головой, хотя в глазах его зажглась самодовольная надежда. Лестат говорил еще что-то. Про призраков. Я бы подумал, что он играет, ведь он прекрасный актер, но ему никогда не удавалось сыграть страх. Никогда. Все, что угодно: любовь, ненависть, коварство, ложь, печаль. Но только не страх. В конце концов, я заставил забыть тебя об этом странном человеке. Приблизился, провел пальцем по щеке. Руки сами потянулись к завязкам на рубашке. Забыться. Хотя бы на несколько часов, что мы были рядом. Как хрупок был наш мир! Наши задушевные беседы по вечерам, прогулки по узеньким, парижским улочкам. С тобой вино приобретало особенный вкус, а закаты становились ярче. С тобой холод ощущался не так сильно. Но тьма не отступала. Неужели твоего света оказалось недостаточно?.. Иногда мне казалось, что я тебя ненавидел. Но я беспощадно обманывал себя. Особенно остро я почувствовал силу своей любви, когда Лестат исчез. Как я проснулся от его отчаянного крика, полного ужаса. В воздухе витал аромат опасности. Я посмотрел на окно, стекло которого было выбито, а занавески колыхались от порывов леденящего ветра. В комнате никого не было. - Лестат… - в страхе прошептал я. Как потом я проводил вечера, слепо бродя по городу и выкрикивая лихорадочно: - Лестат! Я бегал по улицам, по нашим любимым местам, размазывая слезы по лицо, бесконечно повторяя его имя. - Нет, ты не мог меня бросить… В глубине души я верил, что он жив. Он не мог умереть… Только не Лестат…Кто угодно, но не он. Я заперся у нас в комнатушке, которую теперь снимал один. Моей единственной спутницей оставалась скрипка. И теперь я понимал, сколько радости приносил мне Лестат, как много давал мне его свет. Пусть он не был в состоянии полностью излечить меня, но насколько легче мне ставало! Я не верил в твою смерть. Никогда. А потом ты прислал мне эту скрипку. Чудесной работы шедевр, стоящий баснословных денег. Ты оплатил долги театра, окружил нас роскошью, словно принося извинения за свое отсутствие. Но ты не хотел прийти сам! Ты словно смеялся над нами всеми. Как я ненавидел тебя тогда! Но большую часть моей ненависти составляла горечь. Как я не хотел чувствовать себя брошенным и преданным. Ко мне вернулось мое одиночество. И даже наш театрик, в котором мы с тобой некогда играли вместе, не приносил радости. Наоборот, когда я смотрел на его маленькую деревянную сцену, то видел твой призрак, ослепительно улыбающимся зрителям. А Лючина и Жаннетт, хоть и переживали по поводу твоего исчезновения, но не высказывали явного беспокойства. Они думали, что если у тебя есть деньги, то ты счастлив; а я знал, что нет. Слишком хорошо я тебя знал, Лестат. Слишком сильно любил. Один раз я почувствовал твое присутствие так явно, что невольно вздрогнул. Я был один в комнате, богато обставленной и роскошной. Как ты хотел. Я стоял спиной к окну и почувствовал на себе взгляд Лестата, взгляда, который я ни с кем бы не спутал. И поспешил обернуться. Ночь смотрела в мое окно, молчаливая и холодная. Я выглянул на улицу. Звездное небо безразлично глядело на меня, истерзанного отчаяньем. - Его здесь нет, - сказал я себе в тщетной попытке убедить себя. Тогда я взял в руки скрипку и заиграл, как всегда делал в тяжелых ситуациях. А он, как оказалось потом, был рядом. Всегда был рядом. Так и проходили мои дни, которые я перестал считать. Череда серых, окутанных безнадежностью дней, словно стеганым одеялом. Пока он не вернулся. Я до сих пор помню тот день с невероятной отчетливостью. Мы отыграли спектакль, я, как обычно, исполнил партию. Тогда сцену заняли приглашенные акробаты, чтобы как-то занять зрителей, пока мы могли передохнуть. Я сидел в каморке, которую мы раньше делили с Лестатом, и предавался горестным мыслям. Странно, но о нем я практически не вспоминал; мысли словно заволокло туманом. И тут из мира гротескных грез меня вырвал радостный крик Лючины: - Никола, Никола! Неохотно, я все же выбрался на свет божий. И заметил вдалеке его. Обида сразу же прошла; и словно дрожь пробежала по всему моему телу. Я издал странный крик, словно то вопило раненное животное: - Лестат! Сейчас я вспоминаю, как его лицо, оживленная, неживая и бледная маска, лучилась от любви и отчаянья. Мы порывисто обнялись, Лестат припал губами к моей шее. Тогда я не обратил на это внимания; я так скучал по нему, по его светлым волосам и прикосновениям. Я готов был плакать от счастья и просто не мог поверить, что это он, что он действительно вернулся. А потом он грубо оттолкнул меня и побежал. Я так и остался стоять, глядя на столпленных друзей, Лючину, Жаннетт, Рено, на лицах которых застыло такое же непонимание. Все мы отправились за Лестатом, и замерли в тени кулис, с ужасом и восхищением наблюдая за тем, как он выделывал сальто и прыгал, словно сумасшедший. Я смотрел на него, понимая, что он больше не тот Лестат, которого я знал. Нас охватил леденящий сердце ужас, который всякий раз охватывает людей, столкнувшихся со сверхъестественным. Тогда Лестат запел, запел своим нечеловеческим, громким голосом. Сначала люди затаили дыхание, зачарованные. А потом начали вскакивать со своих мест и убегать, охваченные паникой. Мы с труппой зажимали уши руками, пытаясь спастись от его раздирающего душу голоса. В нем слышалось такое отчаянье, такая отчужденность, какой мне не доводилось слышать. Казалось, это пел сам Дьявол. А когда раздался выстрел, меня бросило в дрожь. Казалось, не его пронзила пуля, а меня. Слезы полились из моих глаз, тело сотрясалось от безудержных рыданий. Безумный крик вырвался из моего горла. Я видел, видел, как пуля прошила его насквозь, как медленно расползалось кровавое пятно на его белоснежной рубашке. Я в жизни не видел столько крови… А потом он встал и пошел, как ни в чем не бывало. Мысли мои смешались. Я видел, что ранение было смертельным, и знал, что Лестат не может выжить. Но я настолько не хотел его смерти, что рассудок покинул меня. Бросившись к нему, я пытался дотронуться до его лица, а он отталкивал меня. Снова и снова я прижимался к нему, гнался следом… Как презрительно Лестат отбрасывал меня прочь! Словно дворник голодную, ободранную, осточертевшую собаку. Слезы хлынули с новой силой – от обиды, страха и любви. Бесконечной любви. Как ужасно было слышать его голос, холодный и равнодушный, когда он разговаривал с Рено, а потом повернулся и исчез, словно его и не было. Словно то был сон. Не сказав никому ни слова, я ушел в свой номер. Ни с кем не разговаривая, кроме письменной переписки с Габриэль, матерью Лестата, я забросил игру на скрипке, и начал много пить. Алкоголь был утешением, хоть слабым, но все-таки утешением. В тот момент я ненавидел его больше всех на свете. Так мне казалось. За то, что ушел, ничего не объяснив, за то, что обошелся со мной, как с приставучей шлюхой. Мы клялись друг другу… я бы понял, все понял. Если бы он потрудился рассказать мне, что с ним произошло. Он точно что-то узнал. Какие-то тайны. Не мог он выжить с таким ранением, не мог. Он приобрел какие-то способности. И не поделился ими со мной… после всего, что мы пережили вместе. Это оказалось самым больным ударом. Лестат сбежал, просто сбежал, с новообретенными знаниями, взамен оставив нам пару королевских монет!.. А потом он попытался отослать нас всех в Лондон. Я дико смеялся, когда его приятель Роже сказал мне об этом. Это таким образом Лестат хотел усмирить крохи своей ничтожной совести? Меня это так разозлило, что я схватил этого Роже за грудки, и чуть не выволок его на улицу. Но рассудок возобладал. - Убирайся, - холодно сказал я, отпустив его. – Можешь передать своему хозяину, что я никогда не буду плясать под его дудку, и останусь в Париже столько, сколько сам того захочу! И я выставил его за дверь, удовлетворенно отметив страх в его маленьких глазках. Между тем Габриэль чувствовала, что происходит что-то плохое. Письма ее были полны тревожных вопросов, на которые у меня не было ответов. Она не понимала, как это Лестат мог меня бросить; просила простить его, извинялась сама. А потом, когда беспокойство полностью захватили ее душу, отправилась сюда, к нам, в Париж. В мой собственный ад. Болезнь состарила ее, Габриэль. Она беспрерывно кашляла, и от постоянной боли ее лицо принимало скорбное, страдальческое выражение. Но она, как это свойственно красивым людям, сохранила ее остатки. Седина почти не тронула ее волосы, а кожа по-прежнему была упругой. Долгая дорога далась ей нелегко. И тем ни менее, она собиралась встретить Лестата как подобает благородной даме. Тщательно одевшись, она села у окна и принялась ждать его. Я тоже замер в ожидании. Лестат не смог бы проигнорировать приезд своей родной матери, как проигнорировал меня. И я хотел еще раз увидеть его, посмотреть в глаза. Понять. Или, может быть, утвердится в ненависти. И когда вечером он пришел, презрение в моих глазах выглядело почти настоящим. Никогда еще я не видел Лестат таким взволнованным и пораженным. Сломленным. Он боялся входить в комнату матери, но все же сделал это. Они говорили. Я слышал их приглушенные голоса. А потом, когда молчание затянулось, мы с Роже попытались войти. Каково же было наше удивление, когда, наконец решившись отпереть дверь, мы застали там только тишину. P. S. В тексте были использованы цитаты из оригинальной книги Энн Райс "Вампир Лестат". P. S. S. Я знаю, что глава получилась слишком большой. Но я не могла разбить ее на части... Так она кажется какой-то неполной, и поэтому я решила оставить все, как есть. И да, с праздником вас, дорогие друзья.