История Скрипача

Я не хотел ни видеть, ни слышать его. Вечность, представшая передо мной, открыла мне глаза на то, чего я раньше не видел и не понимал. Но правда, которую я узрел, оказалась слишком тяжкой ношей. Я не мог ее вынести. Слепо подчиняясь приказам Габриэль, я отправился на охоту. Убивая свою жертву, я не почувствовал ничего. Ни боли, не сожаления. Вид навеки сомкнувшихся глаз вызвал у меня злорадное удовлетворение. И еще – зависть. Я не мог умереть, не мог обрести покой. Больше никогда эта надежда не согреет меня. Только одно приносило мне удовольствие – кровь. Кровь преступников, кровь детей, кровь, кровь… Никогда раньше я не понимал, что значит кровь; я понял это только сейчас. Она несла в себе столько же информации, сколько и душа. Возможно, это и есть душа. Так кем же я стал? Дьяволом, пьющим души? Я не хотел думать об этом. Тьма непроницаемым покрывалом стояла перед моими глазами. Она наконец завладела мной, как всегда того хотела… как было предначертано. В моих мыслях был только огонь. Огонь, вечный, очищающий. Он мог бы стать выходом, избавлением от всего этого кошмара. Но что-то в моих мыслях несло свет. Слабый, крохотный и тусклый лучик света. Воспоминание о театре Рено в Париже. И когда Лестат повел нас в Париж, я не упустил возможности отправиться туда. Я брел, словно призрак, не различая дороги. Ноги сами вынесли меня к знакомому маленькому зданию, где мы с Лестатом провели наши… да, наши последние годы. Как странно это звучит… ведь… мы оба мертвы. Уже двести лет. Что-то слабое шевельнулось у меня в душе, когда я ступил в темное здание. Вот та сцена, на которой Лестат познал свой триумф. На этой же сцене его ранили. Я друг ясно увидел, как растекается красное пятно на его белоснежной рубашке. Но я не почувствовал буквально ничего. Ни страха, ни беспокойства, ни ужаса. Неужели все человеческое во мне и вправду умерло?.. Как приятно было ощущать бархат кожи, проводить бледными пальцами по лакированной поверхности стульев и сцены. Мои глаза прекрасно видели в темноте. Не помня себя, я опустился на свое привычное место в оркестровой яме. Сколько вечеров я проводил здесь, обнимая скрипку… Я не помню, сколько времени просидел так, видя перед собой неясные образы из прошлого. В голове шумело от разнообразных мыслей, которые я не разбирал. Наверное, примерно такое же испытывают сумасшедшие. Вдруг среди темноты я различил два призрачных силуэта: Лестата и Габриэль. На лицах обоих застыло выражение тревоги и беспокойства, в глазах Лестата светилась мольба. Он словно призывал меня: «Очнись, очнись». Я хотел. Но не мог. Он куда-то исчез, оставив меня и Габриэль одних в пустом зале. Каким крохотным выглядел театрик в такие моменты… Я почувствовал его холодное дыхание у себя на щеке. Повернул голову. Сияющие мертвым стальным блеском глаза Лестата, его руки у меня на плечах. Он подвинул ко мне мою скрипку. Прекрасная скрипка работы Страдивари, стоявшая целое состояние. Я смотрел на нее, словно впервые увидел. - Давай же, сыграй на ней, - раздался его тихий шепот. – Давай, Ники. Такой нежный, ласкающий шепот. Как тогда. Очарованный, я подчинился. Взял в руки инструмент, словно боясь сломать его. Поднес к уху, поднял руку… И все вокруг исчезло. Осталась только скрипка и я. Я рассказывал ей свою историю; все, что произошло со мной. Она отвечала. Она плакала, кричала, стенала вместе со мной. В тот момент мне казалось, что душа ее больше моей собственной. Лестат упал на лавку, закрыл лицо руками. Моя музыка явственно причиняла ему боль. «Прости меня», - прошептал я и продолжил. Какое ощущение я тогда испытал, выплескивая все свое отчаянье наружу? Это не описать словами. А потом, сквозь темноту зала, словно призраки, ко мне направились другие. Я едва узнал своих похитителей в этих сияющих, разряженных, словно диковинные куклы, актерах. Они восхищенно смотрели на меня, их ярко подведенные губы шевелились. Словно бабочки, они приближались к огню – ко мне. Лестат с ужасом наблюдал за нами. Актеры приблизились ко мне, внезапно вскидывая головы, изгибая руки в ломаных движениях, ловко изображая марионеток. Они были куклами, - неживыми, восхитительно красивыми, танцующими на поводках у чистого и совершенного Зла, у Дьявола. У меня. Они подчинялись моей музыке, проходили сквозь нее. Лица их стали похожи на гротескные маски; блики света от свеч причудливо играли на их разукрашенных лицах. Как ужасающе красиво это было! С ними вместе я внезапно почувствовал себя единым целым. Вместе мы могли бы творить свои ужасные дела на виду у всех, могли бы превратить это место в настоящий Сад Зла, как любил выражаться Лестат. Лестат. Он сидел, вжавшись в угол. Его лицо выражало такой ужас и печаль, на какое человеческое лицо просто не было способно. Габриэль тревожно переводила взгляд с него на меня, и обратно. Она силилась понять, что же здесь на самом деле происходит. Наконец моя песня была спета; я рассказал все, что хотел. Вампиры бросились ко мне и принялись целовать мои руки, лицо, губы. Они вновь обрели лидера, идеалиста, руководителя, - того, кого совсем недавно потеряли. Я почувствовал пробежавшую мимо меня фигуру – это Лестат, не выдержав нашего жуткого представления, бежал в гримерную. Мое лицо озарилось злорадной улыбкой. Я двинулся за ним. Габриэль тоже. Он все еще был здесь главной фигурой. И хотя вампиры только что признали лидера ко мне, они все равно пошли за ним. Чем, черт возьми, он заслужил подобное признание?! Уверенным шагом, с сердцем, полной мрачной решимости, я шагнул в маленькое помещение, где сгрудились все вампиры. - Ну и как тебе все это понравилось, мой господин и покровитель? – спросил я его голосом, дрожащим от гнева. Остальные едва ли понимали тогда, что происходило между нами. Понимала только Габриэль. И Элени. - Ну же, отвечай! – продолжал я наседать на него, не обращая внимания на боль в его голубых глазах. – Разве ты не подаришь нам несколько золотых монет, ты – настоящий ценитель искусства, добродетель во плоти?! - Величественное, восхитительное зло! Непобедимое, скрытое у всех на виду! Разве не этого ты всегда хотел? - Все это глупости и пустяки, - тихо ответил он. – Красиво, хитро, но не более. Я уставился на него. Насколько лицемерным он казался мне, со всем своим светом, со всей своей непобедимостью! Он не имел права строить из себя ангела, будучи сраженным Тьмой! Как он смел посылать нам подарки?! Делать какое-либо добро? - Ты обманщик, презренный лгун, - выплюнул я. - Во всем этом нет ничего возвышенного, - ответил он, не глядя на меня. – Ты все равно останешься бесом, одним из многих, и все. Последние слова были сказаны очень тихо и адресовались только мне. Сомневаюсь, чтобы их услышал кто-либо еще. Я заскрежетал зубами. - Как ты смеешь обвинять меня в этом? Я хотя бы не лгу себе, не лгу остальным! Я есть то, что я есть! Если я – зло, я признаю это! В отличие от тебя! - Ты можешь быть тем, кто ты есть, - ответил Лестат. – Можете плясать здесь перед смертными, если так того хотите, если считаете, что это верный путь. Я не стану сдерживать вам, - он поднялся, чтобы уйти. - Я хочу получить от тебя этот театр! – воскликнул я. – Ты не имеешь права отказать мне, ты должен сделать этот подарок, - мое лицо исказила кривая усмешка. – Ведь ты же так любишь делать подарки. Он прикрыл глаза, и, казалось, содрогнулся. - Если тебе так хочется, ты его получишь. Он твой, если это поможет мне избавиться от твоей злобы, от твоего безумия и от тебя самого. Он двинулся прямо на меня, к выходу. Я смотрел на него, думая, что наконец расставил все по местам и разобрался во всем. Но почему тогда душа моя была так неспокойна?.. Лестат уже почти вышел из комнаты, но потом обернулся и подошел ко мне. В его глазах я читал непонимание и удивлялся. Неужели он ничего не понял? Столько лет он называл меня своим другом, своим любовником, и так и не научился понимать меня! Я рассказал ему обо всем. О том, как игрой на скрипке выражал протест всему: отцу, обществу, друзьям. Ненавидя мироздания, я отчаянно желал смерти всем нам. Я рассказал ему о своих мыслях; я говорил о том, о чем не догадывался сам. Я любил его и хотел, чтобы он ушел вместе со мной, - умер вместе со мной! Он был такой же жертвой гнусного общества, как и я. Аристократ, погрязший в нищете, бедности и пороках, вынужденный постоянно слушать напоминания о своем былом величии. Я видел в нем отражение себя. Но откуда у него было столько сил? Моя душа пропала; он спас свою. Почему, почему, почему?! Мои руки дрожали, голос охрип от гнева. Лестат стал для меня олицетворением несправедливости, сосредоточением всего, чего я не понимал и не хотел принять все эти годы. Он ушел и мне стало легче. Повернувшись, я посмотрел на своих бывших похитителей, которые сейчас неловко взирали на меня. Им пришлось стать свидетелями очень нелегкой сцены. Вздохнув, я как ни в чем не бывало произнес, протягивая к ним руки: - Ну же, друзья мои, пришел наш час! И они ответили мне восторженным криком.