История Скрипача

Сейчас те дни вспоминаются мне с трудом. Я, в окружении теней и темных призраков прошлого, с помутившимся от боли и воспоминаний разумом, испытывающий ужасные мучения и страдания... Все погрязло во мраке прошлого. В конце первой ночи Арман вновь пришел ко мне, и с наигранным равнодушием на лице швырнул ко мне на пол мою скрипку. Инструмент с жалобным звоном упал на каменные плиты, а смычок едва не разломился надвое... Прекрасная скрипка работы одного из самых выдающихся мастеров всех времен. Но Арман был абсолютно равнодушен. - Поиграй на досуге, - зло сказал он и ушел. Жестокий король. Я долго смотрел на мою вечную подругу, пока не залился тяжкими, кровавыми слезами. Я бредил на яву. Я видел Лестата, смеющегося и хлопающего меня по плечу. Мы с ним вновь лежали в высокой траве под луной, целовались и шептали слова любви. Я звал его. - Лестат, Лестат… Как мне хотелось вновь ощутить касание его рук у себя на плечах… Ко мне приходили образы отца, матери, случайных знакомых. Одни смеялись, а другие плакали. Их глаза смотрели на меня с укором и состраданием, и я впервые ощутил чувство вины. "За что?!!, - кричал я, не в силах услышать звук, слетающий с их беззвучно шевелящихся губ. А потом пришел голод, и мои страдания усилились. Я жаждал крови. Теперь она посещала меня в моих лихорадочных видениях даже чаще Лестата. Кровь, кровь… Я видел фонтаны крови, реки из крови, я словно чувствовал ее вкус. Вконец охрипнув от своих криков, я принялся слизывать кровавые слезы, падающие мне на руки. ...Лестат стоял посреди комнаты и улыбался. В руках он держал нож, подозрительно похожий на тот, каким Арман отрубил мои собственные ладони. В помещении ярко горел свет, он слепил мои уставшие глаза. Но Лестата я видел отчетливо. Та же высокая фигура и едва заметные морщинки у глаз. От смеха. Будучи смертным он много смеялся. А ведь говорят, что те, кто много смеется – часто глубоко печальны в душе. Он высоко поднял нож над своей головой, как бы показывая его мне. Лезвие угрожающе сверкнуло. - Я сделаю то, о чем ты просишь, Ники, - проникновенно сказал он, как бы благословляя себя. Я издал какие-то нечленораздельные звуки. Кажется, я хотел сказать «Лестат», но вряд ли он меня услышал. Между тем он продолжал неотрывно смотреть на меня. И во взгляде его любовь смешивалась с ненавистью, совсем как тогда, когда мы говорили с ним в Театре вампиров. - Да, я сделаю то, чего ты хочешь, - повторил он. И Лестат поднес лезвие к своему горлу, вспоров его легким, точеным движением. Кровь полилась ручьем, залив его блестящий камзол. А потом до меня донесся свистящий звук, от которого душа уходила в пятки, - это Лестат смеялся. Глаза его вскоре закатились, и он упал. Я не мог понять, почему его раны не закрываются. Ужас охватил меня, и я закричал. Проснулся я от собственного вопля в верхних покоях башни. Вскочив на ноги, я начал падать, по инерции пытаясь схватится руками за железные прутья окна. Руками, которых не было. Я больно ударился головой о пол, и на мгновение, перед тем как вновь провалится в беспамятство, мне показалось, что я снова лежу в крови...

***

Когда они пришли, я не мог осознать, кого вижу перед собой. Я испугался, что это вновь призраки, которые являлись ко мне на протяжении одиноких ночей пребывания в моей темнице. Но когда их руки нежно коснулись меня, я облегченно вздохнул. И заплакал. Снова. Я чувствовал, как руки Элени смахивают слезы с моих глаз. А я все плакал, и не мог остановиться. Потом пришел Арман, и принес с собой мои руки. Он приблизил их к моим культям, и все мы наблюдали, как конечности сам притянулись к телу, словно магнит. С молчаливым ужасом я наблюдал, как они вновь сращиваются с кожей, чувствовал, как скрепляются разорванные вены и нервы. Стоит ли говорить, что все это сопровождалось ужасной болью?.. Наконец мы покинули это ужасное место. Вампиры странно поглядывали на меня; я же во время обратной дороги не произнес ни слова. Казалось, они были слегка обеспокоены моим состоянием, но решительно не знали, что можно предпринять. По пришествию обратно в театр, я заперся у себя в гримерной, и долго не выходил. Я снова пытался привыкнуть к своим возвращенным рукам. Теперь мне было страшно вновь потерять их, как бы смешно это ни звучало. Я боялся взять в руки перо, чтобы начать писать пьесу, я боялся брать в руки даже книгу. Я держал их пред собой, страшась совершить лишнее движение. Потом, это, конечно, прошло. Но не совсем. Три недели я писал, словно проклятый. За три недели я сотворил три новые пьесы. Все они стали отражением той боли, которую я испытал, находясь в заточении. Я был рад, что могу передать ее хотя бы так. Одиночество еще сильнее обрушилось на меня. Я говорил с Лестатом. Сам, про себя, вслух. Рассказывал ему обо всем. Звал его. И окончательно сошел с ума. А в сердце зрела мрачная решимость.

***

Я довольно быстро покончил со своими делами, распределением имущества и всем остальным. Наследства у меня было немного, в основном (к моему валящему разочарованию), - подаренные Лестатом вещи. Мне хотелось то придать их огню, то хранить как реликвию, прижимая к сердцу. И я раздражался такой смене настроения. Я не хотел вспоминать о нем с любовью, ибо она пошатнула бы мою уверенность. В конце концов, ненавидеть легче, чем любить. Между тем я продолжал хранить молчание. Ничто на Земле больше не привлекало меня; я устал жить. Даже красота, какую так ценили вампиры, оставляла меня теперь равнодушным. Я увядал, как цветок в холодную осеннюю ночь. И однажды я решился. Был теплый вечер, на дворе стояла поздняя весна. Но в нашем театре всегда царил прохладный сумрак, и я зябко поежился. Хотя, возможно, причина была в другом. Я постучал в комнату Армана. - Входи, - сказал он. Он знал, что это я пришел. Проклятый Арман! Вступив в его роскошно обставленную комнату, я внезапно понял, что пути назад нет. Он сидел за изящным письменным столом, откинувшись на стуле. Полумрак, царивший в помещении, делал его еще краше. Но я не хотел думать о его обаянии и чарующей красоте. Лишь хотел, чтобы он перестал так пронзительно смотреть на меня. - Арман, - обратился я к нему. От долгого молчания мой голос охрип. – У меня есть к тебе просьба… Он выжидательно глядел на меня. - Я хочу устроить шабаш, - прошептал я, не уверенный, что он понимает меня. – Настоящий шабаш, как у ведьм в сказке… Он замер. Сначала брови его удивленно поползли вверх, а взгляд стал более сочувственным и снисходительным, словно у родителя, смотрящего на не очень умное дитя. - Шабаш? – переспросил он. Тон его свидетельствовал о том же. Я уставился на вазу на его комоде из вишневого дерева. Старинная… позолоченная, она стоила многих денег. А красные розы внутри делали пейзаж еще напыщеннее. Пафос, свойственный Лестату. Арман следил за мной. - Никола? – обратился он ко мне, привлекая внимание, когда понял, что молчание затянулось. Я обратил на него рассеянный взгляд, и едва вспомнил, зачем пришел к нему. - Ты хотел устроить шабаш? – вновь спросил он. Находись я в более здравом состоянии, меня бы начало раздражать его отношение ко мне. Но тогда я не обратил на это внимания. Отчаянье и одиночество накатило новой волной, затапливая сердце, душу. - Да, шабаш… - мои глаза наполнились слезами. – С большим костром, огнем и плясками… Арман жалел меня. Я практически ощущал его жалость. В обычном состоянии он вряд ли бы пошел на поводу у моих дурацких выходок, но тогда решил быть снисходительнее. Наклонив голову, он взял меня за руку. - Хорошо, Никола. Мы устроим самый вызывающий шабаш в мире! Я благодарно улыбнулся, но моя улыбка утонула в слезах. - Не плачь, Ники, не надо, - он вытер слезы у меня со щек. Но я уже не мог остановиться. Волосы упали на глаза, я уронил голову ему на грудь.