Theatre Of Shadows

Я вижу, что глупые люди, Возвели вокруг общества стены. Принесли себе нормы на блюде. И были счастливы от этой системы. (Громко сказав: "Нормы -нетленны!") Восклицали, забывая о чувствах. Облекали свое тело в машину. Вешали несогласных на люстру, Превращая всю жизнь в мешанину... ... Я был против, что здесь равно безумью. Я пил один, и мне поставили клеймо, Уверяя, что это начало слабоумью... И я кричал:" I can't carry anymore". И я курил, ложась на пол балкона. Я не любил, не жил - я бастовал... Стреляя по летящим вдаль воронам, Я словно эти стены разбивал... А крепость рамок тихо разрушалась, Мерно тая в безумие моем... Дыра в системе быстро разрасталась, Открыв и для других в стене проем. Anamnesis_morbi

Секунды складываются в минуты. Нужно идти. - Уже пора? Лестрейд кивает. Поднимаясь со своего места, он скользит взглядом по парню, читающего газету. И есть же в нём что-то неуловимо знакомое... Новая, доселе неизвестная тень на белом экране. Стоит ли говорить, что он впервые встречает подобное? Стоит ли говорить, что раньше он не видел таких голодных, жаждущих крови глаз даже спустя более двенадцати часов? И от этого где-то в области солнечного сплетения засело беспокойство и... страх? “Ты отрицаешь очевидные вещи” – отдаются эхом ранее услышанные слова. “Он сходит с ума” – больно врезается в виски. “Но он же нормальный!” – он отчаянно сопротивляется чужим фразам в своей голове. “Нормальный для кого?” – голосом Майкрофта спрашивает запоздалая совесть. “Господи, что же мы наделали...” “Вы?” – вновь это досадное чувство. “Я не... я не...” - Заткнись! – кричит он на весь дом. Хорошо, что его новая квартирная хозяйка уехала по делам... Да и вообще редко к нему заходит. Он утопает в холоде липкого беспокойства. - Боже, неужели ты действительно сходишь с ума? В ответ, ожидаемо, звенящая, словно железные струны гитары, потревоженные неведомым музыкантом, тишина. Нейлон звучит не так чисто и звонко. По правде говоря, он вообще звучит не так. Что он может сделать, когда не имеет возможности сказать наверняка, доживёт ли он до следующего утра. Ищейки Морана не сидят на месте. Парень может с уверенностью сказать, что те знали о его присутствии в тот чёртов день, когда Джон... Главное, блокировать себя... Когда Джон пристрелил очередную марионетку огромной системы мёртвого кукловода. Чёрный шоколад тает в ладони, оставляя горькие потёки по себе. “Ты должен принимать пищу хотя бы раз в неделю” Бред какой-то. Полный желудок притупляет умственную деятельность. Главное, чтобы никто не узнал, где ему приходится скрываться от всех. Иначе миссис Райли, миссис Хадсон, Лестрейду, Майкрофту и... Всем им наступит конец. Не слишком ли велика за него одного? Сам парень думает, что лишь одного человека из этого списка можно оценить так же дорого, как и его самого. Идиотизм. В Скотланд-Ярде всё так же кипит работа. Будто ничего не изменилось. Он прекрасно понимает, что это далеко не последняя попытка поймать его. И не в последний раз это попытаются сделать через Джона. Какая глупость. Нет проигранных битв. Любая борьба приносит победы – маленькие и большие. Ещё один прожитый день приносит новые достижения. Нужно только уметь их оценить правильно. - Привет, Джон, - зевнула сержант. Салли, похоже, не выспалась прошлой ночью. - Тяжёлая ночь выдалась? – вежливо поинтересовался Джон. - Не у меня одной, - девушка не настроена на разговоры, - инспектор, все нужные материалы готовы. Всё уже у вас в кабинете. - Спасибо, Донован. Пойдём, Джон. Салли смерила его неодобрительным взглядом и тихо прошептала, качая головой: - Ты такой же, как он... Ненормальный, заведи ты собаку, в конце-концов. Он лишь неопределённо хмыкает в ответ. Он подумает над этим позже. Где же лежит граница между “нормальностью” и “безумием”? Как простые, не обременённые невероятным интеллектом люди определяют эту тонкую, почти незаметную черту? Отец, целующий дочь в щеку – нормально. Отец, целующий дочь по-французски – инцест. Но ведь оба поцелуя выражают любовь? Человек, выпивающий в обществе друзей – компанейский и общительный. Человек, выпивающий в одиночестве – алкоголик. Какая разница, с кем и в каких обстоятельствах травить свой организм? Человек, стреляющий по картонным мишеням – нормальный. Человек, стреляющий в людей – маньяк. Ах да, людей же убивать нельзя. Похоже, что большей части населения мира в этом плане действительно повезло. Сказочно. А они и не догадываются. Человек, использующий свой разум на начальном уровне – нормально. А если он вдруг решает активировать его и использовать более рационально – то он псих. Но ведь глупо эксплуатировать механизмы не по назначению. Ну да, люди – не машины. А эмоции и чувства – не игрушки. Ску-у-учно! Открытая на него охота заставляет сидеть в своей квартире без права на какие-либо телодвижения. Конечно, не составляло ни малейшего труда покинуть страну, уехать за границу, хоть в ту же Францию или Германию. И снова заниматься запутанными преступлениями, но было одно “но”. Майкрофт был прав. От этого холодное, неприятное разочарование расплавленным свинцом разливается в грудной клетке. А когда металл остывает, то сдавливает лёгкие, дыхательные пути, и становится невозможно, нет, невыносимо дышать. Мозгу и сердечной мышце недостаточно кислорода для поддержания нормальной, с точки зрения молодого человека, жизнедеятельности, и рассудок мутнеет. Ему до смерти необходимо движение, а его нет. Мозг не может работать на примитивном, автономном уровне, и это просто убивает. Четыре стены словно клетка, в которой он как раненный, разозлённый собственной беспомощностью, зверь. Но он (ради безопасности зависимых от самого факта его существования на это планете) не может и носа высунуть из своего укрытия. Нужно вечно скрываться, притворяться. Благо, Майкрофт всё понял, что весьма удивительно, и пачками приносил папки из архивов Скотланд-Ярда. Закрытые из-за недостатка доказательств или отсутствия подозреваемых. “Забавный ход” Однажды среди этого барахла и мусора нашлось довольно изощренное убийство, датируемое октябрём 1937 года. - Боже, да убийца же ревнивый муж, просто он оказался достаточно умён, чтобы полицейские смогли до него добраться. - Ты так думаешь? - Конечно. - Можешь не объяснять, почему. Но это всё решительно, совершенно не то. Нет той восхитительной, не передаваемой на словах динамики, нет этого раскалённого воздуха в лёгких. Нет придурковатых копов, сентиментальных и слишком эмоциональных прохожих. Нет реальных, недавно убитых людей. Есть только никому не нужные, собирающие пыль, папки с давно минувшими событиями в криминальном мире Лондона. Нет тех прохладных ночей вместе с... Он задыхается в этой агонии, утопает во всепоглощающей скуке и таких не вовремя проснувшихся чувствах. Он был живым тогда. Был живым, когда мог быть собой, абсолютно несносным социопатом и социофобом. Да, он боится людей. Они слишком нелогичны, слишком противоречивы, слишком неправильны. И невероятно эгоистичны. Готовые на всё только ради себя любимых. Он понимает, что здесь он мало чем отличается от них. И здесь же он не похож на других. Он готов на всё ради того, чтоб скука не убивала, не наваливалась на него невыносимо тяжёлым грузом... А попутно выходило и так, что и лишал служащих доблестной полиции лишнего геморроя. Терпеть же его странности – эдакий бонус, плата за помощь. И в этой чёткой, выверенной до нанометра и миллисекунды системе всё было замечательно. Ровно до одного момента. Ох, не стоило ему в тот злополучный день говорить о своих сложностях Майку Стамфорду. Не стоило. Если напрячься, он мог бы и сам потянуть оплату аренды квартиры. Можно было и постараться. Всё же иногда стоит следить за своим языком. В тот момент оказалось, что его системе не хватало важной детали. Ни Майкрофт, ни Молли, ни Лестрейд... Никто из его прежних знакомых не мог обеспечить ему этой детали. Осознание приходит так не вовремя. Его просто никто никогда не ждал. Не ждал по-настоящему. И никто, даже собственная мать, не мог принять его настоящего. Принять без попыток (тщетных, конечно) изменить его в лучшую, по их мнению, сторону. Он боится вторжения в своё личное пространство. Там нет ничего привлекательного для обычных смертных. А другие так часто пытались разбить стекло, за которым он так усердно пытался спрятаться от прочего мира, спрятать всё то, чем он живёт и что считает важным. Когда-то очень давно прозрачная преграда давала трещины, и он страдал от этого. По ночам метался на подушке в немых, и от этого лишь более горьких слезах. Он готов был скулить подобно раненной собаке, но природная гордость, умноженная на классическое английское воспитание, не давала этого делать. С каждым разом стекло становилось прочнее, а душимые на самом дне души эмоции всё слабее. “Мне это не нужно – как мантру, вечно повторял себе мальчишка, - Эмоции – удел слабых, безвольных людишек” Лучше умереть гордым, чем жить на коленях. Проявление душевных порывов – непозволительная, непростительная роскошь. Признание себя слабым – преступление против разума. Так появились и развились до небывалых высот холодный расчёт и удивительная наблюдательность, в сумме дающие гениальную, по мнению простых обывателей, дедукцию. Для него же всё до невозможности просто – любая мелочь может рассказать о человеке больше, чем целые страницы биографии. Он разобрался с большинством рычагов человеческих душ, что давало возможность манипулировать ними... Чем он и занимался, собственно говоря. Почувствуй себя гениальным кукловодом в этом театре. Это было так интересно – сначала довести мать или брата до точки кипения, а затем одним невинным взглядом расположить к себе. Впрочем, вскоре такая тактика стала применяться только к матери. Ему очень нравилось наблюдать за тем, как Майкрофт рвёт и мечет, когда приходится слушать и терпеть издевки над новой пассией и неудачами в своей личной жизни. “Это всё комплекс Бога” – подытоживал парень и быстренько ретировался, пока не получил по зубам. Опыты этим не закончились. Он каждый раз находил новых жертв: учителя, одноклассники, ребята из кружка по охотничьей стрельбе и общества любителей органической химии, случайные прохожие... Оказалось, что они все до ужаса одинаковы, а значит, что скучны. Тогда захотелось чего-то значительно больше. Майкрофт каждый раз лез на потолок, когда его любимый младший братец изливал свои теории по поводу того или иного необычного преступления. И откуда у него такие познания в криминалистике, химии, патологической анатомии и психологии? Ему дико не хватало новых ощущений. Всё слишком быстро надоедало. И в старших классах он не устоял перед соблазном. - Господи, Шерлок, ты меня слышишь там вообще?! А ему было по барабану. Тело расслаблено, время словно замедлилось. Кажется, что ничто не сможет нарушить покой, его защиту... Кажется, что так будет всегда. Правда, цвета стали ярче и звуки громче. И как-то плевать, что там хрипит взволнованный старший брат по ту сторону телефонного провода. А дальше всё утонуло в тумане. Они всерьёз думали, что он зависим. Он прекрасно помнил, как рыдала мать над его якобы бессознательным телом. Как Майкрофт проклинал всё на свете. “Можно я его задушу, если он не заткнётся?” – думал про себя пятнадцатилетний мальчишка. Старшему Холмсу двадцать два, но это не помешало ему занять своё место в палате лордов парламента и пробивать свою дорогу в высший эшелон власти. Ну да, брат-наркоман – немалая преграда на пути амбициозного молодого человека. Теперь понятно, откуда столько шума. Но кудрявому парнишке в драной одежонке как-то чихать на это всё. Его волнует лишь невыносимая, обременяющая скука. А ещё он думал, что ему в тот раз удалось раздобыть очень хорошую дурь. Видимо, героин в этот раз был слабо разбавлен глюкозой. Иначе как ещё объяснить ошибку в расчётах порции и достаточно высокую цену за белый порошок? Уж он просто так ошибиться не мог. Три миллиграмма героина равносильны десяти миллиграммам морфина. “Надо будет это запомнить” С деньгами, положением и связями Майкрофта не трудно достать и то и другое ради своих экспериментов. - Тебя вытащили с того света, а ты даже не хочешь повернуться к маме лицом! – кричал Майкрофт, рассекая шагами одиночную палату в клинике. “Заткнись” – тихо шепчет Шерлок в подушку. - И как ты ей объяснишь, почему подсел на это дерьмо? “Чёртовы амбиции” – думает про себя парень. - А что бы сказал отец? Ладони сжимаются в кулаки. - Тебе ещё экзамены сдавать, не забывай. Я не буду тебя прикрывать. Ледяное безразличие – вот как можно охарактеризовать те несколько месяцев жизни парня. За окном пестрела лондонская осень. На следующий день в его палату принесли компьютер. - У меня для тебя есть фильм, - говорил тогда Майкрофт, - я хочу, чтоб ты посмотрел. - И что это? - Тебе должно понравиться. Приятного просмотра. И ушёл. На диске оказался изрядно нашумевший весенний фильм, над которым плакали все девушки из его класса. Главный герой – красивый мальчишка, о котором мечтали девочки-подростки со всего мира. Резко сменяющиеся картинки не дают сосредоточиться, пронзительные саунды режут душу... Болит голова... И падение, падение, падение вниз персонажей ленты... Девушку и женщину немного жаль. А парня и его чёрнокожего друга... Сами виноваты. Финальные титры, кнопка “open”, и мелкие осколки разломанного диска разлетаются по палате. Наверное, именно в этом аду для его разума парень сформировался окончательно. В пятнадцать лет. С того момента его внутренние барьеры становились только сильней. Блестящее окончание школы, похвалы от всех учителей, завистливые взгляды других учеников... Как же от этого тошнило. Как же всё это было фальшиво. Лёжа на своей постели в драных джинсах и грязных кедах, голый по пояс, он затягивался дымом сигарет, думая, когда же это всё закончится. Плевать, что горничная будет жаловаться на следы и прожжённый ковёр. Оксфорд внёс значительные коррективы в его внешность. Непослушные кудри стали значительно короче, а рваная одежда была заменена костюмами и рубашками. Ведь это же не место для бунтарей. Даже латентных, наподобие него. Опыты над людьми и самим собой стали гораздо разнообразней. Чего стоило только изучение предпочтений в сексе... Мальчики и девочки, опытные и не очень, секс по телефону и группы, ваниль и BDSM, общественные места и уединение на пляже, dark rooms, родительская постель... Один раз ему удалось соблазнить даже Майкрофта... Бедняга не мог потом целый месяц смотреть в глаза матери. Но в итоге парень пришёл только к одному выводу – секс не интересует его вообще. Так что Мориарти с Адлер на пару ошиблись – он не был девственником от слова вообще. Но Шерлок не стремился никого разубеждать, развеивать этот миф. Его поимели (впрочем, как и он сам других) во всех возможных смыслах... Кроме одного. Он никогда никого не любил в том смысле, чтобы заниматься сексом или жениться ради положения или детей. Только работу. Странно, как ему не пришло в голову надеть обручальное кольцо. В плане близких отношений никто не смог победить его намеренно. Даже Ирен, как бы ей там не мечталось в эротических грёзах. Все, кто пытался заслужить хотя бы симпатию со стороны парня, в итоге получали провал. Ему было всё равно. Он всегда видел в человеческих чувствах жестокий сокрушительный самообман. Несчастное детство? У него всё было в точности наоборот. Хоть чрезмерная забота его и бесила, мягко говоря. Хотя он никак не мог забыть порку от матери за крепкие слова в адрес Майкрофта однажды за ужином. Это ещё больше отдалило мальчика от родных, казалось бы, людей. Он рос одиночкой. Как волк, изгнанный из стаи. Волк, который охотится сам по себе. В этом он был поразительно похож на своего отца. Теодор Холмс был так же несколько поодаль от семьи, которую создал, отдал управление особняком своей жене Ванессе. Впрочем, мужчина всегда был демократичен. Пожалуй, это был единственный человек, любивший этого парнишку таким, какой он есть, учил всему, что знал сам. - Папа! – мальчишка бежал сломя голову по коридору. - Где же твой брат, Шерлок? – мужчина заключил сына в объятия. - Читает мемуары Черчилля, - фыркнул самый младший Холмс, - пытается вникнуть в тонкости Второй мировой. - У него это плохо выходит? Что же, я всегда знал, что ты более проницателен в этих вопросах. Мальчик светится от похвалы. Мистер Холмс был единственным, кто никогда не пытался сломать мальчугана, а просто давал то, в чём маленький следопыт так нуждался. У них была своя, особенная любовь, непонятная для большинства. Для младшего сына Теодор Амадей Холмс всегда находил время, чтобы рассказать о звёздном небе, тайнах волшебной науки химии и невероятных секретах дедукции. Он вечно возил своего сына по Лондону, так что Шерлок знал город до последнего светофора уже в десять лет. - Помни, Шерлок, истина в деталях, - всегда приговаривал отец. А затем его не стало. Нелепая случайность. После лорда Теодора Холмса осталось место в палате лордов, передающееся по наследству, немалое состояние, огромный особняк в Вест-Энде и рыдающий младший сын. - Ты обещал, что всегда будешь рядом со мной, помогать мне, поддерживать меня, - зло шептал двенадцатилетний мальчишка в подушку, глотая слёзы, - И что теперь? Но для всех он оставался холодным, равнодушным и неприступным. Многие пожилые леди, присутствовавшие на похоронах и которых мальчик видел чуть ли не впервые, сетовали, как он может оставаться таким бесчувственным по отношению к этой ужасной трагедией. Стоит ли говорить, как он огрызался на все эти фразы? Стоит ли говорить, как к вечеру он упал обессиленный на свою постель в немых слезах, свернувшись, словно плод в утробе? Он тихо рыдал в подушку ещё год, но никто об этом даже не догадывался. Для всех он был несносным юным дарованием со взъерошенными чёрными кудрями и ещё по-детски высоким голосом. В этом беспросветном одиночестве было намного легче. Не нужно было горевать, если с близким человеком что-то случится, не нужно бояться потерять его... Конечно, девушки всегда обращали внимание на этого противоречивого парнишку... Ведь никто даже и подумать не мог, что за рваной одеждой и колкостями в адрес других может таиться невероятная, удивительная личность и гениальность ума... Впрочем, он нравился не только девушкам, что уже тогда было вполне нормально. Вот только ему не нравился никто. Все слишком глупы и до невозможности лживы. Просто он уже так привык к своим барьерам, что и вовсе перестал их замечать, словно они были всегда. И всё в его сложившейся системе было замечательно ровно до того момента, пока не... Стены стали рассыпаться на осколки, а потом и вовсе в песок... А стекло оказалось очень тонким и дало трещину. Просто Джон оказался совсем другим. Вроде с первого взгляда мало чем выделяется из серой толпы, но... Стоит присмотреться, как эта иллюзия исчезает. Его оказалось невозможно разгадать. Вроде этого доктора можно было читать, как открытую книгу... Но вся беда в том, что книга-то написана на древнеанглийском. И смысл далеко не всех слов понятен. И с каждым разом это ощущение только усиливалось. Какой человек убьёт маньяка только из-за того, что тот угрожает жизни нового знакомого? Кто бросит девушку на растерзание собственному брату ради какого-то психа? Кто будет рисковать своей жизнью, подставлять себя под удар, лишь бы обезвредить врага, лишь бы спасти надоедливого социопата? Парень по-дружески обнимает другого парня – нормально. Но в следующий миг они целуются – это грех перед Богом. Просто люди страшатся тех, кто хоть как-нибудь не попадает в определённые рамки.