Theatre Of Shadows

Оранжевое солнце единным моментом Липкой Землей обратилось во фрукт, И корка опала больным континентом. Так липко внезапно. Так резко и вдруг. И словно апокалипсис на глупой планете, Землю рвет на ровные дольки-куски. В ужасе люди, нервные чертовы дети! Им тоже не сбежать от этой тоски... Земля во вселенной, где правит агония, Где чувства скрывают под маскою слов. У врача паралич, вечная катотония, От этих нелепых вселенских основ. А губы сминают разные страны, Сочную мякоть молОтят резцы. Он знает, как лечат душевные раны, Как это делают с кровью борцы. Земля осыпается сухими материками, А кружка ложится на бедный лэптоп. И путь выбираем, однако, мы сами... Щелкнула надпись: "Push on the top". Anamnesis_morbi

Доминирование и подчинение – две неотъемлемые стороны одной монеты – жизнь. Никогда нельзя никем управлять, прежде не почувствовав всю власть кого-то иного на себе. Никогда нельзя стать королём, не быв до этого простой пешкой. Нельзя никогда управлять куклами, не быв до этого подвязанным ниточками к скрещенным рейкам. Просто раньше его никто не ждал. Никто не пытался не изменить его, подогнать под манеры, под размеры, под отца и мать... Просто кто-то действительно любил его настоящего, каким бы он ни был. Кто-то действительно был готов прощать ему все его выходки изо дня в день. Кто-то действительно был готов закрывать глаза на все его причуды каждый раз, лишь изредка укоряя за них... И кто-то мог в любой момент броситься за ним в огонь и воду... А он этого вовремя так и не понял. Глупый мальчишка. Перед ним гора папок из архивов Скотланд-Ярда, а он не может сосредоточиться на уликах, показаниях свидетелей... Как будто каждый раз одна важная деталь ускользает прямо из-под носа. “Это никуда не годится, Шерлок!” – мысленно одёргивает сам себя. “Видишь меня?... Слышишь меня?... - Да, сэр... – Годен к работе...” – всплывает в голове то, чего он никогда не стремился запоминать. Нет нарушенных клятв. Есть те, которые люди не стремятся сдерживать. Это словно заново родиться на этот грешный свет. Это словно заново изучать всё, пусть даже если удалось сохранить прежние знания... Которые теперь не в силах помочь. Вместо кукольного театра – театр теней. И освещение падает совсем иначе, высвечивая абсолютно иные, ранее неведомые ему стороны. Совсем другие полутона, которых парень раньше и не знал. Тенями оказалось невозможно управлять, потому что теперь он не режиссёр и даже не сценарист. Простой зритель, который не в силах изменить ход постановки. Они теперь подвластны другому человеку, от которого он стал так зависим. Незаметно для себя. Как когда-то с веществами. Но прочно и надолго. Он и сам не заметил, как скрепил, связал себя невидимыми нитями и цепями с другим, таким непохожим на него... Так незаметно, что даже опомниться вовремя не сумел. С каждым новым днём, с каждым проведённым мгновением рядом. С каждым новым совместным вдохом. С каждым произнесённым словом, с каждой ссорой и с каждой новой похвалой эта незримая связь лишь крепла. А понял, когда пути уже разошлись. Разрыв сковавших цепей даётся теперь так тяжело. Агония предшествует смерти в большинстве случаев... Он на полпути к гибели. Он знает это? Клиническая смерть – обратимый этап умирания, переходный период между жизнью и смертью... Он же помнит это ещё с университетской скамьи... Вот только кто сможет реанимировать его душу? Адреналин в крови не всегда помогает... Адреналин с каждой минутой всё больше выветривается из крови. Единственный, кто мог хоть как-то помочь исправить ситуацию, мёртв. Он тонет в своей агонии, не в силах что-либо изменить. Неверный шаг – и снайперская пуля в висок. Лишнее слово на людях – и миллион поводов для сомнений. Нет, так пока действительно лучше. Тем более, вероятность того, что Джон видит в нём нечто большее, чем просто друга, ничтожно мала. Ведь Ватсон никогда не говорил об этом напрямую, даже возле псевдомогилы. У обычных людей так же принято – доверять не только поступкам, но и словам? Джон всегда считал его другом. Голос разума. И переживает, потому что потерял близкого, нет, лучшего друга. Нужно хоть иногда считаться с мнением других. И сейчас он понимает это, как никогда прежде. Но готов ли принять этот факт в свой разум? Was it life I’ve betrayed for the shape that I’m in?* А кто уже может сказать прямо? Он всегда бежал от общих правил, боялся, что они поглотят его, закроют в клетку, но... То, что он создал сам, оказалось хуже. И на что ушли годы? Ему нужно было движение, словно воздух, лишь бы дышать, но... Если бы он мог рисковать только собой... Тогда и проблема была бы не так сложна. “Что со мной происходит?” – он задаётся этим вопросом бессонными ночами. А квартира отвечает тишиной. “Ты всё-таки ждёшь меня...” – тихо шептал он, выдыхая горький дым. Он вновь пристрастился к сигаретам. Хорошо, что его квартирная хозяйка тоже заядлый курильщик. Между белым и чёрным лежат тысячи цветов и миллионы их оттенков. Тогда почему он видит всё лишь в серых тонах? Что... И кто забрал всю пестроту этого мира? Почему лишь в редкие минуты адреналинового прихода он видит этот город таким, какой он есть? Почему лишь в эти короткие мгновения краски возвращаются к нему? “Людей берегут друзья...” – Джон вспоминает оброненные в приступе ярости свои же слова. Мужчина заключает другого мужчину в дружеские объятья – это нормально. Парни, целующиеся у всех на глазах – это аморально. Хотя им плевать на других. Им нечего скрывать. Часы складываются в дни. Замечает ли Джон течение времени? Едва ли. В сизом дыму растворяется усталость, а сам дым приобретает причудливые формы... Жаль, что это только иллюзия присутствия Шерлока. Жаль, что это так сюрреалистично... Неестественно до невозможности. В этой серой завесе воспоминания обретают чёткие контуры, обретают новую жизнь. И сводят с ума. - Мне нужен доступ к базам данных, системах слежения... За окном льёт дождь. - Ты слишком много просишь... - Вполне достаточно, учитывая, что твои люди всё никак не могут достать Морана, а меня ты к этому делу не пускаешь. Я требую компенсацию. Прошло уже две недели. А воз и ныне там. - Слишком умный стал... – иронично отметил первый. - Ты только сейчас это понял? Сочувствую. Первый мужчина осёкся. - Хорошо. Я предоставлю тебе подобного рода доступ. Вышлешь IP-адреса устройств, с помощью которых ты подсоединяешься к глобальной сети... Собственно, как и фабричные номера самих устройств... - К чему такая осторожность? Боишься, что я попытаюсь направить ядерные боеголовки на Пентагон или Кремль? Хитрый прищур. - Не смешно. Меры предосторожности от таких, как ты. Глаза парня полыхнули опасным огнём. - Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что это тебе не логин и пароль от аккаунта в социальной сети? – поспешно добавил Майкрофт. - Разумеется. Искра потухла, так и не разгоревшись. Что произошло с ним прежним? Куда делись барьеры, которые он так долго строил? Куда делось это вечное спокойствие? Что произошло со стеклом? Our history is too real to hate* Ненавидеть уже нет смысла. Всё уже произошло, чтоб корить себя. К чёрту. Всё равно никто ничего не видит. Как удобно. Квартирной хозяйке как-то плевать, Майкрофт приходит по утрам. Днём прогулки по городу в полном одиночестве и слежка за Джоном. “Ты же не сходишь с ума? – эхом отдаётся в голове, - Пожалуйста...” - Я вернусь, я обещаю, - он тихо шепчет фотографии, на которой Джон, улыбаясь, смотрит куда-то вдаль. Где Джон собран и спокоен, потому что в любой момент могут объявить тревогу. Где Джон на войне. Где Джон в своей стихии. А вечером и ночью... Ночью он мечется по комнате подобно раненной птице в попытке вырваться из ловушки, которую сам же и возвёл. Ночью душимые когда-то демоны вырываются наружу, сводя парня с ума. И он вновь чувствует себя беспомощным парнишкой, потерявшим отца. Но кому он признается в своих слабостях? Вот только вместо любимого папы сейчас... Прежние преимущества обратились недостатками и больно жалят разум. Это похоже на хождение по лезвию ножа. Больно, да. Острая стальная кромка рассекает ступни, окрашиваясь в ярко-алый цвет крови. Но резкий выброс гормонов в кровоток притупляет неприятные ощущения. Не сегодня. Не сейчас. Казалось, будто комната стала серой, словно в телевизоре сбились настройки яркости, цвета и контрастности. Немое чёрно-белое кино. Свет, тень и полутона серого. Тишина. И ярко-оранжевый апельсин на журнальном столике. И тумблер с янтарным шотландским скотчем рядом. Когда всё успело измениться? Льдинки в стакане давно растаяли. Одиночество, холодное одиночество заняло всё пространство, затопило собой помещение... В нём можно купаться, в нём можно плавать, в нём можно утонуть. Гормональный фон вновь в форме, и он сходит с ума от беспросветной скуки. Равнодушие плещется через край. Пусто. Внутри уже давно пусто. И нечем заполнить эту зияющую в рёбрах, на уровне сердца, дыру. Нет ничего такого, что могло хоть что-то сделать с этим проклятым ощущением собственного ничтожества. Для всех он сильный, бывший солдат... Хотя бывших не бывает. Однажды запятнав руки кровью, ты уже никогда не сможешь её смыть. Хоть раз почувствовав этот металлический привкус на языке, ты уже никогда не сможешь его ничем перебить. Даже спиртом. Для всех он боец. Другие считают его бесстрашным, настоящим мужчиной. Но ему кажется, что эта иллюзия давно прогнила, сгорела, истлела. И рассыпалась золой, трухой. Потому что он уже не знает наверняка, кто же он такой на самом деле. Где таится правда, а где – вероломная ложь. Где честь, а где тщеславие. Nevertheless, show must go on…* Пока есть зрители, пока есть те, кто готов поверить в эту красивую ложь, представление должно продолжаться. И пусть его грим потёк в свете и жаре софитов, но нужно доиграть эту партию. Пусть сердце разбито, но улыбка никуда не исчезла. Скотч в тумблере выпит до дна. Неприятная горечь во рту смешалась с привкусом крови. Так и есть – ничем не перебить. Даже спустя недели. Даже спустя годы. Яркий фрукт оказывается в руках мужчины. Джон и не заметил, что его ногти впились в толстую кожицу. Лёгкий, несколько терпкий аромат цитруса не может перебить тошнотворного запаха человеческой плоти, который преследует военного хирурга уже столько лет. Просто сейчас этот запах стал более отчётливый. Как бы он хотел, чтоб на месте апельсина оказался кто-то другой. Кто-нибудь. Не важно. Только бы... Его пугает собственная беззащитность перед тенью мёртвого Мориарти, который находит способы держать его в напряжении даже после собственной смерти. Его настораживает неуверенность в собственной безопасности. Но это пустяки. За себя никогда не страшно. На себя всегда было плевать. Когда угроза нависает только над одним, то можно ещё убежать, скрыться. За всей этой апатией и погоней за адреналиновым кайфом он забыл об элементарных вещах. И сейчас они приобретают другие оттенки... Почему бы и нет? Он был слишком правильным всё это время. Слишком фальшивым... Мелкая моторика рук. Тесно связана с речью и мышлением человека. Он же помнит это с университетской молодости? Младенцам для лучшего развития мышления необходимо что-то перебирать. Впрочем, как и тем, кто потерял способность разговаривать после черепно-мозговых травм. Интересно, а... Нет, неважно. Джон чистил апельсин с маниакальной сосредоточенностью. В его голове случайная мысль начинает оформляться в нечто большее. Ревность сжигает его изнутри, когда он просматривает отчёты с серверов. В одном окне история браузера... Джон так и не научился ставить сетевую защиту. “Господи, и как же я смог упустить подобное?”

Мое тело рассыпалось на позитроны, Не пройдя детектор великой лжи. Мои мысли без заряда протоны, Уходящие на космические виражи. Я смешал сульфаты бария, Ввел себе в сердце контраст. И играет скрипичная ария, Облегчая мыслей баласт. Я обманывался, что нет нужды в наслаждении, Что игры такие для дураков... Но в этом было мое заблуждение, Что я думал, что я не таков. И теперь я, как смесь едкого натрия, Также опасен и крайне зол. Джон, пожалуйста, останови безобразия, Я только понял, что раньше нашел. Anamnesis_morbi

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Was it life I’ve betrayed for the shape that I’m in? - Была ли это жизнь, что я предал, ради рамок, в которые я себя загнал? Our history is too real to hate – Наша история слишком реальна, чтоб её ненавидеть. Nevertheless, show must go on – Тем не менее, шоу должно продолжаться.