Theatre Of Shadows

Say "goodbye", as we dance with the devil tonight…* Benjamin Burnley

- Какие вам нужны гарантии? Парень вольготно устроился в кресле. Впрочем, девушка, фривольно усевшись на столе и недвусмысленно закинув ногу на ногу, словно желает показать своё преимущество перед ним, отнюдь не собиралась сдаваться – истинная доминантка. Как обычно, разум работает в усиленном режиме. Но кто сказал, что и он так просто отдаст преимущество? О нет, только не сейчас и не здесь. - Вы должны понимать, что мы заботимся о нашей репутации... Глубокий вдох. Наивно и глупо. Какая, к чёрту, репутация? - Боюсь, что вам придётся поверить мне на слово – таковы меры предосторожности, - снисходительная улыбка, за которой таится ураган, - я не имею права сказать больше... Девушка только вздохнула. - Вы должны понимать это. Минус преграда. - Я могу вам заплатить, если вы того пожелаете... – обезоруживающая улыбка. Минус проблема. - Нет, спасибо. Плюс победа. “Задета за живое” – моментальный вывод. На минуту кабинет погрузился в тишину. Мисс Стоун обдумывала возможные варианты, а парень анализировал предоставленные ему детали. “Обычно доминирует, но сейчас не состоит в постоянных отношениях, скорее всего, в поиске подходящего партнёра, больше бисексуальна...” – мозг снова работает со скоростью света, обрабатывая то, что замечают глаза. - Извините, Аманда, но я не разделяю вашу точку зрения. Хотя... Она весьма симпатична. Было бы интересно с ней поужинать, когда не будет других дел. - Простите?... - Шерлок Холмс, мисс. Видимо, я забыл представиться... Я не думаю, что мы бы смогли оказаться с вами в одной постели. - Но как? – снова удивление. Она думала, что "иметь" – слишком громкое и неприличное для него выражение. Даже "ужин" – весьма пошло. Но как же она горько ошиблась... Впрочем, это не её вина – он умеет играть, когда это необходимо. Иначе бы даже она, вооружённая до зубов акула не попалась на его крючок со своими сантиментами. - Поверьте, я многое замечаю. Например, вашу реакцию на меня. Впрочем, - выдержав паузу, продолжает он, - я не за этим сюда пришёл. Неинтересно. Всё как всегда. Вот только где же коронное “Иди в задницу!”? - Конечно, - девушка хищно улыбнулась, - Надеюсь, у вас достаточно опыта? Напряжённая атмосфера несколько разрядилась. Даже дышать стало легче. Мисс Стоун протянула лист. - Вполне, - алчный оскал исказил его лицо. - Тогда вам будет весьма интересно, я полагаю. Дело принимает очень даже увлекательный оборот. Он смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Что же осталось от восемнадцатилетнего хиппующего Джона, перспективного студента Бартса? Что осталось от довольного своей беззаботной жизнью тинэйджера, которого вся дворовая шпана звала не иначе, как Джонни-бой? Что осталось от вечно шутящего парнишки, которого в любой компании принимали за своего с первых минут общения? Ничего. От мягких волн русых волос – колючий короткий ёжик. От лучезарной улыбки – измученная, злая ухмылка. От задорного блеска – бездонная печальная глубина глаз цвета холодной океанической воды. От заливистого смеха – лишь тихий, едва различимый грустный смешок. От звонкого, богатого на интонации голоса – только хриплое, словно воронье, карканье. И почему небо хмурится по утрам? Dirty little secrets…* Безобразные тайны у всех же существуют? Просто кому-то легче их скрывать в силу некоторых обстоятельств. Когда всё успело измениться? Когда он успел потерять всё то, что у него было? Когда он успел стать жалкой тенью себя былого? Ответа нет. Когда он успел так низко опуститься? Когда? Эти вопросы мучат его день за днём, но ответы где-то скрываются, не желая выходить на солнечный свет. Казалось, будто его собственная тень на белом полотне стала бледнее. Дым сигарет и алкогольный дурман – что может быть лучшим укрытием для лжи? Он готов утонуть в кровавых реках всех умерших от ран... Лишь бы не чувствовать эту разъедающую, подобно едкому натру, пустоту. Залить её галлонами этилена, чтоб та перестала болеть, в конце-концов. Он смотрит на своё зеркальное отражение и понимает, что никогда уже не сможет стать прежним. Никогда. Ни за что. Потому что это всё равно, что попытаться вернуть обратно истлевшую сигарету. Невозможно. Как ни старайся. Он смотрит на своё зеркальное отражение и понимает, что всю свою сознательную жизнь был слишком правильным. Что это правильность была подобна сжимающим его тискам. Так почему бы не попытаться от них избавиться, если они не дают нормально дышать, полной грудью? Почему бы не сделать этот шаг через себя, чтобы почувствовать свободу от боли? Почему бы не испробовать эту боль, чтоб потом не чувствовать её? Каждый раз новая ложь, каждый раз новый обман. Был ли он когда-нибудь действительно собой? Помнит ли время, когда не стоило скрывать своё настоящее наполнение? Каждый раз притворяться, что ты такой же, как и другие... Как же сложно, как же невыносимо сдерживать ярость на этих глупых людей. Стоит ли говорить, что как только он смог вырваться из клетки богатого района Лондона, он вышвырнул куда подальше все те маски, которыми приходилось пользоваться? Он больше не мог душить себя собственными руками. Минуты складывались в часы. Замечает ли Джон течение времени? Едва ли. Какая разница, светло или темно за окном? Главное, что над лабиринтом его сознания всё та же глубокая ночь без серебряной луны и россыпи звёзд. И что из этой головоломки всё так же не найдён правильный выход. Хотя... Появился весьма интересный вариант. Только отражение. Всего лишь отражение. Холодное, никому не нужное. Отражение, подёрнутое дымкой обмана. Только кого он обманул? Майкрофта? Других людей? Джона? Или всё же одного только самого себя? Он запутался в тенях собственной лжи. Запутался, словно в незримой и невесомой паутине, и теперь не может вырваться из неё. Наделал кучу ненужных движений, а в результате получил перекошенную уродливую картинку, в которой нет ни капли правды. Ниточки подрезаны, и безвольные куклы падают наземь. Так было всегда. Так есть. И так будет вечно. Одни – это игрушки, а другие – их мастера, хозяева. Но подозревают ли марионетки это? Знают ли, что уже не принадлежат самим себе, что за них играют другие? Ответ прост: да. Просто так легче – отмахиваться от правды, внушая, что всё иначе. Похоже, что этот глупый мир не скоро ещё дойдёт до высшей точки развития, когда не будет нужды во власти... - Прошу запомнить, Джон, что употребление алкоголя или наркотических веществ недопустимо... Мисс Стоун, беззастенчиво устроившись на своём рабочем столе, поправляет свои роскошные локоны, заинтересованно рассматривает сидящего в кресле мужчину. - Хорошо, - хоть это будет и сложно. - Как я понимаю, вам не нужно здесь и сейчас? Ватсон кивает. - В таком случае вот, - девушка протягивает лист бумаги и ручку. - Благодарю. На пару минут наступает молчание. Лишь тиканье секундной стрелки и дыхание двух людей нарушает бархатную тишину. - Вот. Тут нет пожеланий по поводу самого человека... Девушка мягко улыбнулась: - Это принципиально? Давайте я тогда сама запишу... Только это будет... - Неважно, мисс Стоун, - перебил Джон. - Как знаете... Что ж, я слушаю вас... Погода так переменчива. Утром – зыбкий туман Днём – тусклое, робкое солнце. Вечером – мелкая морось... А ночью – проливной дождь. Это всё осень. Такая непостоянная. Играет с людьми и городом в свои игры, словно издеваясь... Каждый раз диктует новые правила. Не давая привыкнуть к прежним. Бледно-оранжевые рассветные лучи расплескались белым вином по свинцовым облакам. “Если вам удобно, то мы ждём вас завтра” – из мыслей всё не выходит вчерашнее sms. Опустошённость стала бледней, незаметней. Сердце забилось чаще в предвкушении. Покров ночи и янтарные реки, нет, океаны виски – лучшее прикрытие для греха и содомии. Огни города искажают правду, не дают возможности ей пробиться сквозь блеск и мишуру сладкого и яркого обмана. И кто был никем, тот станет всем... “Хедстоун” – он небрежно говорит водителю, кидая походную сумку на пассажирское сиденье. Ночной воздух пахнет дождём и дымом. На часах семь вечера. Призраки ночного Лондона оживают. Хлопнула дверца автомобиля. Он прислоняется лбом к стеклу. Расслабленная улыбка играет на его лице. Огни города превращаются в блики в его глазах, расплываются в яркие кляксы. Зрачки расширены, ладони едва подрагивают, на лбу выступила испарина. Таксист – молодой мальчишка, слушающий в пути американский индастриал. Кажется, Гарри любит нечто такое... I want to fuck you like an animal*… - вкрадчивым полушёпотом поёт вокалист. Джону кажется, что где-то он слышал этот голос. Только никак не удаётся вспомнить, где именно и когда. Весьма актуальная и вовсе не двусмысленная фраза. Искусственный бит отдаётся звоном в ушах и почти неощутимой болью в висках. Всё гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Это всё подсознание. Мужчина откидывается на сиденье, делая глубокий вдох. Постараться выбросить ненужные мысли из головы, ведь что сделано... То сделано. Нужно только принимать результат. “Глупо, глупо, глупо, Джон!” Почему кажется, что более глупого он в жизни не совершал? Разве что, как когда-то метко подметил Шерлок, глупее была только мобилизация в Афганистан. My whole existence is flawed*… - всё тот же вкрадчивый полушёпот импульсами разливается по нервам, но спокойствия не приносит. Так всегда. Всегда есть сомнения о правильности решения. Ровно до того момента, пока всё уже не случится. Похоже, что водителю надоела песня – электронный, тягучий мотив сменился на нечто более рок-н-рольное. Сменялись улицы, огни города мелькали за окном. Джон и не заметил, как кэб подъехал к месту назначения. - Сэр, мы на месте... - Сдачи не надо, - добродушно ответил Джон, протягивая купюру. Первое, что он сделал, оказавшись на открытом воздухе, это то, что потянулся в карман новой кожаной куртки за пачкой “Chesterfield”. Старую же, купленную сразу по возвращению с афганского пекла, он выбросил на помойку ещё весной, хоть было и жалко. Щелчок – и сизый дым тает во влажном, словно загустевшем, воздухе. Нужно успокоить расшалившиеся нервы. Решение принято пару недель назад. Теперь нужно закончить. Уже поздно что-то менять. Шерлок... Он впервые за долгое время вспоминает о своём погибшем друге... А что бы он сказал на эту, неоспоримо, глупую идею? Ограничился коротким "Ты идиот" или же пустился высказывать гневную тираду по поводу Джоновых умственных способностях? Руки едва заметно дрожат. Сигарета докурена и выброшена в урну. Джон делает ещё один вдох и открывает массивную дверь из чёрного дерева. Клуб “Black Swan” встретил его приятным, обволакивающим полумраком. Аманда Стоун опять вольготно сидит на своём рабочем столе, как и в прошлый раз. - Рада тебя видеть, Джон... – снова этот томный, несколько надломленный голос, - Надеюсь, ты позволишь мне эту фривольность? Ему оставалось только кивнуть. Ему, по большому счёту, плевать. По правде говоря, он не представляет эту обворожительную зелёноглазую брюнетку в своей постели. Не получается, увы. - Полагаю, ты выполнил все рекомендации? Ещё один кивок. - Страшно? - Есть немного... – голос едва дрожит. - Ну ладно, не буду тебя мучить... Вот ключи, - девушка бросила небольшую связку мужчине, - пятая комната. Человек должен подойти туда. Забыла сказать... "Что ещё?" - Да неважно уже... Он уже повернулся к выходу, как его настигло игривое: - Можешь не стесняться – звукоизоляция отменная. "Не смешно" Страх отступает. Администратор коварно улыбнулась. Дверь распахнулась, и в кабинет вошла уставшая девушка. - Ох, что-то я вымоталась... – но резко меняется в лице, когда её взгляд падает на Джона, - Ммм, какой симпатичный... Такого было бы неплохо обкатать... - Прости, но не сегодня, - с задором ответил он. Как будто что-то щёлкнуло в мозгу, отключив стыд и разум. - Как-нибудь в следующий раз. Он ещё раз улыбнулся на прощание и вышел из кабинета. - Я буду ждать! – слышит вдогонку. It’s so hard, so hard to leave you alone…* Третья дверь направо. Щелчок замка – он посреди комнаты с зеркальным потолком. Блики от огней множества свечей пляшут в отражающей поверхности, отсвечивая на кроваво-красные обои с чёрными чопорными лилиями, точно такими же, как в гостиной на Бейкер-стрит. Словно привет из недалёкого прошлого. Окна занавешены плотными чёрными шторами до пола. Он чувствует отголоски животного страха, когда его взгляд выхватывает некое подобие на гимнастическую лошадь из школьного спортивного зала. Но присутствие огромной кровати с прутьями, застеленной шёлковым чёрным постельным бельём всё же успокоило. Правда, он так и не заметил шкафа из чёрного дерева в самом углу. Он толком не успел освоиться в новом пространстве, как повернулась ручка на двери, и кто-то тихо вошёл. Резкий поворот – кружится голова. Перед ним человек, выше его самого на несколько дюймов. Лицо скрывает улыбающаяся маска с едва заметными пятнами румянца... Где-то Джон подобное видел... Слишком гротескно. Слишком готично. Слишком нереально. “Это всё не со мной...” – отрицание приходит слишком поздно. Dirty little lie…* Это же не запрещено, верно? Так почему бы не избавиться от документальных подтверждений некоторых очень личных моментов биографии? Тем более что возможности старшего брата позволяют. Ведь почему-то невинным доверяют охотней, чем развратникам. Пусть и у него будет пара лишних скелетов в шкафу, до которых никто не сможет добраться и использовать в своих целях. Мужчина присматривается к вошедшему. Если бы не маска из комикса, то этого человека можно было бы назвать обычным: короткая кожаная куртка поверх чёрной футболки с принтом, светло-голубые, почти белые джинсы, заправленные в тёмные высокие стилы... Словно намеренный контраст. И ладони в кожаных перчатках сжимают букет ярко-алых роз. Свидание? Не смешно. Его взору открыта лишь бледная тонкая шея. Даже волосы скрывает капюшон. Ему нравятся розы. Но к чему они сейчас? И откуда его господин на сегодняшнюю ночь узнал этот факт? Ведь он никому и никогда не говорил этого... "Господи, что я делаю?" – запоздалый вопрос. Незнакомец склоняет голову набок – знакомый жест. Словно тень из прошлого. Ещё один привет. - Джон, - невероятно низкий голос, срывающийся на шёпот. От одной этой бесцветной, почти спрашивающей интонации сносит крышу. Это безумие? Или только начало конца? "Я сумасшедший" – правда вновь не вовремя выходит из тени. - Да... И падает на колени перед другим мужчиной. - Ты не раб, - отвращение в голосе, растекающееся вместе с кровью по венам. "Нет" – соглашается он. И верит. Джон не может просто так подчиниться. Иначе это уже не он, а жалкое подобие на себя. - Встань, - он чувствует касание нежных лепестков к щеке. Что с ним происходит от этого голоса? Почему сердце учащает свой ритм – это же только голос? Да, низкий, граничащий с шёпотом, да, соблазнительный, но всё же? Он всё же поднимается. Ведь в голосе другого слышна скрытая угроза за неподчинение. Он не может позволить опустить голову... Но опускает. И удар наотмашь открытой ладонью по лицу. Так, что в ушах звенит. Он не спрашивает, за что. Только впивается взглядом в чёрные глазницы маски. Широкая ухмылка – как же это пошло. На поцелуи в полном смысле можно не рассчитывать – его партнёр по договорённости не должен открывать своего лица. Неумелое касание губ к прохладному пластику преграды вместо проявления близости. Хотя... Близки ли эти двое сейчас? Абсолютно незнакомый человек, которого Джон впервые видит – всего лишь его собственная прихоть, лекарство от скуки. Он не знает, какие эмоции управляют сейчас его незнакомцем, он не может узнать этого наверняка. Устраивает ли его это? Вполне. - Это тебе, - протягивает розы. Джон принимает букет и с улыбкой кладёт их на постель. - Спасибо. Могу ли я узнать твоё имя? Хоть сам и понимает, что это бессмысленно. Сердцебиение барабанной дробью отдаётся в висках. "Господи..." Он буквально ощущает скользящую в словах ухмылку незнакомца: - Я не думаю, что это имеет значение, - молодой человек всё так же низко и так же пошло растягивает слова. Он подходит ближе к Джону, прижимая к себе и стаскивая с того не нужную сейчас куртку. Мужчина чувствует едва ощутимый коктейль из ароматов сигарет, дорогого парфюма, дыма города и ночного дождя, опьяняющий не хуже, чем несколько стаканов шотландского неразбавленного виски. Тем временем он уже повёрнут спиной к своему партнёру, а на глаза легла непроницаемая повязка. Теперь он слеп. Он слышит, как что-то упало на пол. - Маленькая жертва, - сиплый шёпот у самого уха, - Но тебе это понравится... Горячее дыхание обжигает ушную раковину, и Джон не может скрыть мелкой дрожи. Слишком горячо. Слишком долго. Незнакомец лишь тихо замурлыкал в ответ. Одна ладонь парня спускается к бедру мужчины. Слишком очевидно. Слишком неправильно. И до невозможности естественно одновременно. Он чувствует, как чужие руки обвивают его, ощущает чужое тепло. Он не знает, на что же это похоже. Это только начало, слишком нежно, но ему уже хорошо. Мягкое касание сбоку шеи, под челюстью, вспышка боли, и ему кажется, что капля тёплой влаги катится вниз. Но шероховатый язык незнакомца обрывает этот путь. - Господи, - срывается с губ. Поцелуй равняется порезу от ножа. Хищный обмен, но почему же это безумно заводит? Почему тогда внизу живота сладкой патокой разливается непонятное тепло, и ярко-алый бутон боли распускается в грудной клетке? Он безнадёжно болен, но не желает лечиться. Зачем? Он слышит, что на пол упала какая-то бусина, и натяжение рубашки слабеет. Холод стали у самой кожи грозит повредить её... И снова тёплая влага, уже на груди. А мягкие, почти не ощутимые поцелуи в шею всё не прекращаются. - О Господи... - он не может больше ничего сказать в ответ. Нет смысла говорить – всё понятно без глупых слов. Внутреннее напряжение растёт пропорционально уменьшению давления одежды... Такое чувство, будто внутри сжимают упругую пружину и заводят таймер, отсчитывающий время до его личного конца света. - Любишь ли ты кого-то? – хриплый шёпот мутным потоком льётся в сознание. Голос. Такой неприлично низкий... Почему-то кажется, что подобные интонации он уже где-то слышал. И не раз, и не два. Если хорошо постараться, то можно представить, кто же скрывается под этой смеющейся маской. Что у него нецелованные губы такие же бархатные и податливые. Что кожа на кончиках его пальцев такая же мягкая. Что его дыхание такое же обжигающе горячее. Он не понимает, зачем его незнакомцу такие знания, но всё на выдохе отвечает: - Любил... Тихий смешок в ответ. - А что с ним сейчас? – и слизывает кровь с более глубокого, чем прежде пореза на шее. Это нечто большее, чем простое физическое доминирование.

Как приятно острием рассекать, Твои покровы сладкие, кожные, Какая чарующая течет через край благодать И движения твои вызывающе пошлые. О, идол, дай языком мне слизать, Крови твоей жгучей солонность, Больше не в силах себя я держать, Напуская внешнюю холодность. О, божество, что сумело в себя ты впитать Лучи раскаленного Афганского солнца, И теперь по каплях можешь их расточать Перед лицом тобою больного содомца. Я пытаюсь их выпить, до дна иссушить, Но чаша твоя словно не в состояние иссякнуть, Эту ночь, боюсь, целым не смогу пережить, В этом жарком огне рискуя растаять, размякнуть. И кидаю я, потому, с грустью красный цветок, В это божественно праведное пламя, Зная, что ни один адов жалкий кружок, Не будет зарезервирован мне твоими чертями. Я просто пытаюсь проникнуть глубже, в самую суть, О, Великий, ведь ты меня теперь не оставишь? Я не смогу тебя никому ни отдать, ни вернуть, Ты мой собственный идол - и это уже не исправишь. Anamnesis_morbi

Джон не знает, как лучше ответить. "Будь что будет..." - Его... нет, - как же сложно признаться. Он не говорил ни с кем о Шерлоке с самого падения. А Грэг был слишком тактичен для наглого вторжения в чужое пространство. В одиночестве было легче зализать безумно глубокие раны, потому что глупые люди умеют только сыпать соль на больное место. Тогда почему он доверяет абсолютно чужому человеку? Верно, они же больше никогда не увидятся потом. Никогда не узнают, что было дальше. И что с того, что на постели лежат кроваво-красные розы? - Умер. Рубашка оказывается на полу. Кровь. Ярко-алая на шее, на плечах, на груди, на спине... Везде, куда может достать холодная острая сталь ножа. - Любовь не умирает вместе с возлюбленным... Он чувствует, как его аккуратно укладывают спиной на кровать, рядом с цветами – в воздухе витает их пьянящий аромат вперемешку с ароматом молодого человека. - Разве? – в его голосе сочится неуверенность. В ответ лишь тихий смешок и стук упавших на пол ботинок. Становится холодно ступням. - Пока жива память – жива и любовь, - незнакомец выдыхает эти слова Джону на губы, а затем впечатывает их долгим, головокружительно страстным поцелуем. Так, что не хватает воздуха в лёгких. Так, что не хватает сил бездействовать в ответ. Словно это попытка вытащить из него всё прошлое хотя бы на эти короткие минуты безумия. The start of a journey is every bit worth it…* Нужно лишь довериться своему попутчику. Нужно только не побояться. Вместе с болью на его груди расцветают кровавые цветы. Но сама боль не в теле. Нет. Всё глубже, в голове, в подсознании. - Я не знаю ничего надёжней ночи... "Ведь утро забрало тебя у меня..." Последнее слово тонет в тихом стоне. - Господи, не останавливайся... Чужой язык на его твёрдом соске – почему это так возбуждает? Холодная сталь у самой кожи заставляет трепетать, и он сам напарывается на бездушное лезвие. Кровавые цветы лишь больше расцветают. И умирают под чужими губами. Уже почти не больно. "Я знаю, ты рядом... Пусть это только и сумасшествие..." Незнакомец вновь тянется нему за поцелуем. От металлического привкуса и запаха крови кружится голова. От смеси запахов ночи и желания становится невыразимо больно в паху. До безобразия некомфортно. Вдруг всё резко прекращается, и, брошенный на растерзание собственным желаниям, он остаётся просто лежать обнажённым по пояс на постели. Он слеп и не имеет право на прозрение. Его разум мёртв и уже не сможет воскреснуть. Словно потерять что-то важное, сломать внутренний стержень стыда... Он не слышит никаких движений рядом с собой, и это действительно пугает. Но даже при всём желании он не сможет убежать. Why is everything so fucking hard for me?* А тело замерло в ожидании чего-то... Острая кромка движется по центру вдоль его тела от края джинсов до самого адамова яблока, рассекая кожу. Больше щекотно. Но громкий крик боли разрушает всё – на свежую, ещё не успевшую затянуться царапину льётся растопленный воск, и это похоже на пытку огнём. Звон в ушах, бешеное сердцебиение, частое прерывистое дыхание – ощущение, будто режут без какой-либо анестезии, словно хотят вынуть всё до последней клетки, выпить всё до последней капли. Воображение сыграло плохую шутку... Почему ему кажется, что рядом с ним мёртвый друг, а не незнакомый человек? Почему кажется, что это он льёт расплавленный воск на особенно глубокий порез, причиняя такую желанную боль? Может это всё шок и не больше? Но галлюцинации не входят в список побочных эффектов от передозировки адреналином. Он оглушён. Всё слишком ярко. Никак не уложится в цельную картинку. Никак не встанет на свои места. Адские цветы всё распускают свои кровавые лепестки на его теле и где-то глубоко внутри, заставляя полыхать лёгкие и сердце синим пламенем. I will not die…* Кожа к коже. Всё гораздо глубже, чем кажется. Всё гораздо сложнее. - Я – отражение твоей тёмной, больной части, - разливается импульсом по нервным окончаниям. Секунды одиночества – слишком горький дым раздражает рецепторы. Запах сигарет словно давит аромат роз. Но ему мало. Ужасно мало. - Хочешь же? – он ловит вожделенный дым губами, но получает жадный поцелуй с ноткой горечи. Но этого чертовски мало. Это не то, чего он хочет. Нет. - В куртке... в кармане, - на выдохе шепчет он. Но бархатный голос лишь шепчет "нет" в ответ. И снова дым в лицо. Снова, как наказание за все грехи. Когда он успел попасть в эту пагубную зависимость? Он тонет в сигаретном мареве, проваливается в липкую темноту. Вроде не одинок сейчас, но и оставлен на произвол судьбы. Вдавленный в аккурат в шрам от ранения окурок вырывает его из призрачного видения резкой и концентрированной пронзительной болью. - Сука! – орёт он что есть сил, выгибаясь дугой на чёрных простынях. Увесистый удар кулаком по скуле. Действительно отрезвляет. Не хуже, чем чужие искусанные до крови губы. Your blood in mine…* "Где же лежит призрачная черта между нормальностью и безумием?" – эхом прокатывается в голове. “Ты всё-таки ждёшь меня...” – тихо шептал он, выдыхая боль в темноту. "Наша история слишком реальна для ненависти" – безнадёжность накрывает его с головой. Что это всё было? Слишком тяжело. Слишком больно в паху. - Пожалуйста... – срывающимся голосом молит он. Прежние отметины вскрываются и вновь кровоточат под напором настойчивых губ незнакомца. Прежние шрамы внутри вновь гноятся пороком и похотью. Когда он успел продать душу дьяволу? Когда успел согласиться на один-единственный танец с ним? Слишком невыносимо. Слишком глубоко. Слишком греховно. Слишком правильно. Ему не хватает воздуха, когда холодное лезвие ножа касается кожи возле пряжки ремня. Страх не даёт сделать нормальный вдох. Но всё проще. Острая сталь лишь дразнит напряжённый живот и вновь поднимается вверх, по пути рассекая кожу. А воск всё льётся на раны, заставляя метаться на простынях от обжигающего жара, извиваться в чужих руках. Легко найти, что не так – труднее найти то, что верно. Но ночное небо над лабиринтом в его сознании понемногу светлеет впервые за долгое время. Близится утро. Предохранители давно расплавлены от накала эмоций и горячих чужих губ, а сердце бьётся где-то на уровне горла, готовое в любой момент запросто покинуть его. Why have I've done blind, living all the life?* Ниточки подрезаны, и безвольные куклы падают наземь. Так было всегда. Так есть. И так будет вечно. Одни – это игрушки, а другие – их мастера, хозяева. Но подозревают ли марионетки это? Знают ли, что уже не принадлежат самим себе, что за них играют другие? Но почему-то все эти вопросы исчезают, когда он чувствует, как слабеет давление ремня. Всё теряет своё значение, когда пуговица расстегнута, а ползунок молнии тянется вниз. Он уже не может понять, почему ему жарко: от пламени множества свечей или от столь откровенных ласк? Загадочный любовник осыпает его живот поцелуями, от которых поджимаются пальцы ног. Почему ему это так нужно сейчас? Зачем ему эти мучения? Ради чего? Почему воображение неустанно шепчет ему, что рядом мог бы быть тот, кого уже нет? Почему воображение рисует ему того, кто давно погребён под шестью футами холодной промозглой лондонской земли? И почему он так хочет, чтоб вместо равнодушного к его боли чужого мужчины был тот, кого он ждёт и не ждёт одновременно? Ведь он же прекрасно понимает, что этому не бывать, что Шерлока никогда не интересовали подобные вещи, никогда не интересовали сантименты и эмоции... Это же серьёзный дефект разума, верно? Зачем же тогда тратить на них время? - У моего брата мозг учёного или истинного философа... Но он предпочёл стать детективом. Что можно заключить о его сердце? За окном кафе льёт дождь. - Я не знаю, - обречённо ответил Джон. - Я тоже. Он разочарованно стонет, когда руки любовника вновь касаются его лица. Пальцы в нерешительности замерли возле повязки... Но очерчивают линию губ Джона. А затем он чувствует бархат лепестков роз в своей руке. Ладони парня вновь порхают по коже. Слишком близко. Слишком интимно. Грубая ткань вызывает неприятные ощущения – он и не заметил, насколько же всё это завело. Джинсы вместе с нижним бельём скользят вниз, из груди вырывается стон облегчения. Сколько времени прошло с момента гибели первого в мире консультировавшего детектива? Джон не считал, потому что для него всё слилось в один бесконечно длинный день... Слишком грубый толчок – приказ лечь на живот. Кровь кипит в жилах, разносит по телу адреналин. Закрытые веки едва подрагивают. Снова холодная сталь ножа, снова кровавые цветы на коже. Снова лёгкая, досадная боль вытесняет все мысли из головы. Резкий свист воздуха – тонкий стебель розы врезается в кожу, царапая острыми шипами. - Ох, чёрт! Мысли разлетаются прочь – лишь болезненная пульсация сердца, лишь отголоски колкой боли. И тихий смех, словно гром, над ним. - Ты же этого хотел? – угрожающе низкий, тихий шёпот. "Чёрт, да..." – это так сложно – признаться самому себе. - Об этом же по ночам мечтал? – и нарочно тянет стебель по телу, прибавляя боли. Ещё один свист, ещё один удар. - Я не слышу, - в его голосе слышно неодобрительное шипение. - Д-да... – из последних сил шепчет Джон. Нет, без слёз. Прошлое сделало его сильным, заставило забыть про плач и рыдания. Он может лишь громко стонать, молиться, надеяться, что каждый новый удар – последний. Он чувствует, как после острых шипов по царапинам проходится нежный бутон... И этот контраст будоражит его сильнее поцелуев. Безумно больно от возбуждения. Когда он успел так возненавидеть себя? Он уже сбился со счёта, когда растрёпанная роза отброшена, а ягодицы Джона грубо подняты к верху. Снова воск, снова дикие крики вперемешку со стонами. Снова жар по коже. Снова острая, жгучая боль. - Я ненавижу тебя! – хрипит Джон. - Что? – не сулящее ничего хорошего, шипение в ответ. - Ненавижу... – едва выдыхает мужчина. Снова резкая боль пронзает его насквозь. - Ненавидишь? – снова угрожающий шёпот. - Ох блять, да! Боль похожа на рассекающую ночное небо молнию. Боль, врезающаяся в тело подобно мечу – глубоко и необратимо. Проклятый, проклятый, проклятый… Почему ему кажется, что его жизнь – одно сплошное проклятие? Почему боль – часть его проклятия, почему он воспринимает это всё как должное? Грубое проникновение уже кажется пустяком по сравнению с розами и свечой… Но почему же он тогда не может смириться именно с этим? Почему именно это ему кажется таким неправильный, противоестественным? Гордость? А разве не поздно уже для этого горького досадного чувства? Почему горячее, прерывистое дыхание на его стриженом затылке так сносит крышу? Почему тонкие пальцы на ягодицах прожигают кожу насквозь? Он помнит, что каждая потеря сознания от асфиксии чревата для нормальной деятельности мозга, но его это мало волнует, когда пальцы парня сжимают его шею. Животное совокупление, яростный рык, нехватка кислорода – всё это сплетается в непостижимую уму комбинацию. Он задыхается, но от этого ощущения движения внутри него лишь сильнее, ярче. Его любовник каждый раз задевает простату, и это похоже на взрыв атомной бомбы в теле. И когда он краем своего больного сознания понимает, что сейчас ему окончательно придёт конец, пальцы разжимаются… Судорожный вздох – слишком много для него. Слишком много. You call my name… I come to you in pieces… So you can make me whole…* - Господи… Слишком горячо, слишком обжигающе, слишком невозможно. Слишком дико. Словно всплеск в горящей огнём заднице – точка невозврата. Жаркое цунами, зародившееся глубоко внутри, прокатывается по телу, сметая все оставшиеся барьеры, сжигая всё на своём пути… - Шерлок… Джон и не расслышал за собственным стоном, как облегчённо, со свистом выдохнул его любовник. - Ты хотел узнать, кто я? – голосом Шерлока спрашивает незнакомец прежде, чем уйти, - Я тот, кого ты никогда не сможешь забыть. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Say "goodbye", as we dance with the devil tonight…- Попрощайся, ведь сегодня у нас танец с дьяволом. Dirty little secrets… - Грязные маленькие секреты. I want to fuck you like an animal – Я хочу цензура тебя, как животное My whole existence is flawed – ¬Моя сущность так порочна. It’s so hard, so hard to leave you alone… - Это так тяжело, так тяжело – оставить тебя в одиночестве. Dirty little lie…- Грязная маленькая ложь. The start of a journey is every bit worth it… - Начало путешествия стоит того, вне всяких сомнений. Why is everything so fucking hard for me?- Почему это так чертовски тяжело для меня? Your blood in mine…- Твоя кровь смешалась с моей. Why have I've done blind, living all the life?- Почему я был слеп всю свою жизнь? You call my name… I come to you in pieces… So you can make me whole… - Ты позвал меня по имени, я пришел к тебе разбитым на кусочки, но ты можешь снова сделать меня целым.