Theatre Of Shadows

Папки из архивов Скотланд-Ярда пылятся на кресле в углу. Интерес к ним попросту пропал уже. "Ненси Борланд, интернатура. Дата рождения: 28 августа 1987 года" Дальше можно не читать – ничего важного. Копы всегда видят не то, что нужно на самом деле. "Скука" – меланхоличное заключение после просмотра содержимого папки. Он смотрит на часы и обречённо вздыхает – пора. На часах пять вечера. Солнце почти село. Он помнит, что каждая потеря сознания из-за асфиксии чревата последствиями для мозга. Вот только когда пальцы его безликого партнёра касаются кожи шеи там, где сонная артерия выдаёт бешеный ритм сердца, то все разумные мысли окончательно сносит потоком обжигающей крови. Глаза закрыты, и он ничего не видит, зато чувствует, как в его коротких волосах запуталось горячее дыхание парня. Эти толчки и душащие руки – единственное, что правильно сейчас. Остальное неважно. Не имеет значения. Он – марионетка в чужих руках. В прямом смысле. Не он сейчас решает: жить ему или умереть. Но он почему-то доверяет другому. Словно знает его не первый день. Словно эти пальцы уже касались его раньше, но он забыл их тепло. "Афганистан или Ирак?" – тенью всплывает воспоминание в голове. Уже нет желания играть. "Что?" Он знает, прекрасно понимает, что отрезает себе путь назад, но это уже не имеет значения. Всё теряет свою суть в его светло-серых глазах. "Вы были в Афганистане или Ираке" - Ты хотел узнать, кто я? Мгновение звенящей тишины. "Афганистан..." - Я тот, кого ты никогда не сможешь забыть. "Прости меня..." – и неслышно шепчет на прощанье. Словно эти два слова смогут что-то уже изменить. Какая ложь. На полу осталась лежать брошенная смеющаяся маска Гая Фокса, словно насмешка над всем произошедшим. И несколько роз Виолет Карсон разметаны по постели, оттеняя множество порезов на коже Джона. Это как смотреть в зеркало и не видеть своего отражения. Кем он стал? В кого он позволил самому себе превратиться? Опять вернуться к тому жалкому, заморенному ничтожеству, которым он был в пятнадцать лет, когда баловался запрещёнными веществами? Снова стать тем, кто зависим. Снова. Уж не безумие ли это? Всего лишь отражение. Холодное, никому не нужное. Отражение, полное гнусного обмана. Казалось, что эта ночь должна принести облегчение, но его почему-то нет. Может, просто недостаточно времени ещё прошло? Он не знает. Грэг уже давно не звонит, ещё с начала сентября. Поначалу это удивляло, а потом мужчина просто положил болт на это дело. Ещё объявится, когда нужно будет. Безоблачная ночь сменилась дождливым утром. Паршивая осень выдалась, что тут сказать. Стены чужого дома словно давят на него. Он так и не смог до конца ужиться в этой маленькой квартирке, не получилось. Словно чего-то не хватает. Ему кажется, что вот-вот на него посыпятся кирпичи дома... И он спешит покинуть своё пристанище. - Ты – монстр, - он слышит в голосе Майкрофта нотки ужаса. Он и сам уже это понял. Так что в констатации факта не особо нуждался. "Ради всего святого, Майк, заткнись!" - Что же ты молчишь, чудовище? – его голос опасно повышается, - Нечего сказать в своё оправдание? И вся аристократическая сдержанность скромного служащего британского правительства летит к чертям. Плевать. Никто же не видит. Антея всё равно осталась ждать его внизу, в автомобиле. - Поверь, Майк, есть, но я не хочу. Он никогда не любил, когда младший братишка называл его так. Впрочем, тогда мужчина точно мог знать, что Шерлок уже на краю. При желании это можно очень даже неплохо использовать. - Да неужели? – крайняя степень удивления. Старший брат не стал дожидаться утра и приехал к Шерлоку сразу же, как только узнал, куда же тот ездил и чем там занимался. Откуда узнал – уже другой разговор. - Я так понимаю, что задавать вопрос "зачем" глупо и бессмысленно? - Какая проницательность! – огрызнулся парень. - А уважать старших так и не научился. Шерлок лишь бросил грозный взгляд в ответ. "Чудовище" – едва шепчет Майкрофт. - Может, ты уже перестанешь, наконец, сравнивать меня с персонажем диснеевского мультика? - Неужели ты не стёр эту информацию со своего жёсткого диска? Похвально... - А разве такое можно забыть? Майкрофт скривился, словно от зубной боли. - Ну, вот и всё, Чудовищу конец. Мальчишка, поджав под себя ноги, сидел на диване рядом со старшим братом и откровенно скучал. Если бы он мог просто встать и уйти, то давно бы уже убежал ставить психологические опыты на прислуге, пока отца нет дома, а мать не видит. - Шерлок, несносный ребёнок, помолчи же ты хоть пять минут! - Хотя нет, Белль всё же успеет признаться ему в любви... Как же он не любит эти глупые мультики... - Шерлок! – взревел Майкрофт. - Боже, Майк... - Не называй меня так... – едва читаемая злоба в голосе. - Майк, - словно издеваясь, продолжил мальчишка, - как ты можешь смотреть эту сопливую фигню, здесь же всё очевидно, как солнечный свет! Ещё эти вечные сантименты... И почему Чудовище вдруг резко изменил своим принципам? Старший Холмс обречённо вздохнул: - Может, тут всё и упрощено, но в жизни так и бывает, - парень на минуту задумался, - Мне очень жаль, но у меня такое чувство, будто его написали с тебя... - Я не чудовище, Майк! – взбунтовался мальчик. - А разве нет? Ты же отрицаешь чувства; считаешь, что ни ты не сможешь полюбить, и что никто не сможет полюбить тебя... Но ты ещё маленький, Шерлок... - Мне уже десять лет! - Маленький, поверь... Может быть, когда повзрослеешь, ты всё-таки поймёшь, что помимо разума есть и чувства. Дай Бог тебе при этом не потерять того, в чём ты так будешь нуждаться... Обиженный маленький Шерлок отвернулся к стене. - Надеюсь, ты понимаешь, что теперь тебе будет сложно даже на глаза ему попасться? – Майкрофт бестактно переводит разговор в другое русло. - Я не вернусь к Джону, - как ножницами, отрезает Шерлок. Он уже решил. Если не всё, то многое. Минута тишины. Каждый просчитывает возможные варианты ответа. - То есть? Майкрофт знает абсолютно всё, но боится высказать то, что думает. Впервые. - Мы, как никто иные, прекрасно понимаем истинную суть моего нынешнего положения, и оно незавидное, - Шерлок тихо отвечает, - Эта охота никогда не закончится. Только охотники будут меняться. И я... – он на секунды задумался, - Я не хочу подвергать его риску, это расточительно. - И всё же ты предполагал вернуться к нему, так ведь? Небо светлело на востоке. - В любом случае, это произошло бы нескоро. - Сколько...? Часы на каминной полке отмеряют секунды до рассвета. - Не меньше трёх, - перебивает Шерлок. - А если... – призрак сомнения. - Нет. Он сильный. Майкрофту лишь остаётся устало вздохнуть в ответ. Свинцовые тучи нависают над тысячелетним городом, грозя проливным дождём. Секунды складываются в минуты. Минуты становятся часами. Часы превращаются в дни. Дни оборачиваются неделями. А недели составляют месяцы. Так пролетели годы, а Джон и не заметил этого. Всё некогда было следить за временем. На что они были потрачены? Впустую. Семью так и не создал, сестре помочь не смог. На чужой войне подстрелили, лучший друг прыгнул с крыши... А друг ли это был? Как бы то ни было, ничего уже не осталось. Лишь холодное, вязкое одиночество и дым сигарет. В ярко-голубом небе над ним проплывают белые-белые облака, словно обещают светлое и ясное будущее. Так хочется верить. Так хочется выпутаться из этой серой завесы непонимания. Вот только некому дать ответы на все вопросы. И ничего не осталось. And there's nothing that's left but wasted years…* Одиночество – вечный спутник незаурядного человека. Ведь гений обречён быть недопонятым или непринятым. Но с этим можно смириться. Это можно понять. Можно принять и спокойно жить с этим смирением, даже благодаря Всевышнего за такую ласку. Можно. Пока всё не разбивается на мельчайшие осколки, имя которым – опустошённость. "Новое письмо" Пальцы быстро порхают над клавиатурой, набирая текст e-mail'а. "Отправить – Обработка запроса – Отправлено" Соединение с всемирной паутиной разорвано, система переведена в состояние гибернации. Серые, бесцветные будни медленно, почти безболезненно убивали Джона, отравляли, словно яд гёкуро, заботливо добываемый из чайного дерева. Сердце просило бури, и он с остервенением искал этот шторм для себя. Лишь бы одиночество не убивало. Лишь бы грусть не была его вечной спутницей. Лишь бы... Лишь бы не чувствовать себя выброшенным на помойку котёнком. Никому не нужным. Не нужным самому себе. Это словно забыть поменять перегоревшую лампочку. Казалось, мелочь, а значение имеет. Ведь кто-то в темноте обязательно сломает позвоночник, навернувшись с лестницы. Так бывает. И очень часто, увы. Это словно взять и вытряхнуть всё содержимое до последней мысли, а новое не вставить. Жёсткий диск девственно чист, словно отформатированный. И всё. Чей-то злобный смех за кадром в довершение шедевра. А Мориарти точно мёртв? Вот только не смешно. Вот только он уже ни в чём не уверен. И это так непривычно, так неправильно для него. Доминирование и подчинение – две неотъемлемые стороны одной монеты – жизнь. Никогда нельзя никем управлять, прежде не почувствовав всю власть кого-то иного на себе. Никогда нельзя стать королём, не быв до этого простой пешкой. Нельзя никогда управлять куклами, не быв до этого подвязанным ниточками к скрещенным рейкам. Но хочет ли он принимать эту, бесспорно, правду? Хочет ли он признавать, что не он нынче кукловод? Никто не может дать утвердительный ответ. Никто не может дать ответ вообще. Дико хотелось снять чёрную повязку с глаз и получиться свою законную боль. Страшно? Возможно. Может, Джон до конца, до последнего момента и не осознавал, почему ему так плохо. Как знать? "Шерлок..." – из последних сил. Чёрт. Чёрт. Чёрт! Часы складывались в дни. Сигаретный дым – идеальное укрытие, прекрасная завеса для лжи. Джон понимает, но не спешит выбрасывать сигарету в урну. Образы кровавого южного солнца в прошлом. Вечные сумерки наконец-то рассеиваются. Или это только кажется? Майкрофт уехал по делам, как только стало окончательно светло, и пошёл дождь. "Гайд-парк" – короткое сообщение. "Спасибо" – такой же короткий ответ. Но он не поедет. Страх? Непонятно. Black Sunday still burns you in my thoughts…* Что он может сказать в своё оправдание? Что он может ответить на все заданные вопросы? Как он может объяснить своё падение? Он не знает. Он боится говорить. Ведь это так... больно, так ужасно. И страшно, несомненно. Он не был на кладбище с самых похорон. Не мог поверить, что это конец. Не мог признать, что это не просто человек похоронен, а его, Джона, целый мир. Такой огромный, но одновременно маленький мир, замыкающийся на одном лишь человеке... Этого оказалось более чем достаточно. Он всегда был таким гордым. Никогда не был ведомым не по своей воле. Но ведь всё бывает впервые? Правда, он уже терял прежде близких людей. Джон помнит, как клялся на могиле родителей, что не разочарует их ожиданий и будет достоин их светлой памяти. Джон помнит, как пытался убедить Гарри, что выпивка по вечерам – это не выход. Джон помнит, как давал клятву Гиппократа, как давал военную присягу перед королевой и британской нацией. Он всё это прекрасно помнит. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве...* Но только сейчас понял, что он предал все свои обещания. Предал и стал омерзителен самому себе. Предал и получил взамен молчаливое ничего. Ради этого ли он жил прежде? Ради этого ли рисковал своей ничтожной жизнью? А ради чего тогда же? Чтоб сейчас оказаться разбитым и ни на что уже не годным? Господи, неужели все усилия были зря? Джон уже не знает. Он уже не понимает, чего хотел, а чего добился, к чему пришёл на конце пути. Преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.* I see the dark clouds coming up again…* Так уже было. Когда-то давно. Когда ему было всего двенадцать. Он уже стоял возле ямы шестью футами в глубину и видел, как в неё опускают дорогого ему человека. Он всё ещё помнит, как боль тупым ножом резала его внутренности, не давая нормально дышать. Он помнит, как нужно было тогда притворяться, что он в полном порядке. Ведь так не хотелось обнажать свою душу перед чужими, равнодушными к его потере, людьми. Такое всегда будет сложно забыть. Такое всегда будет сложно принять. А теперь всё повторяется. Только теперь приходится хоронить не кого-то, а остатки сердца, которого, как он когда-то считал, нет. Вот в чём ирония. Правильно ли то, что он решил? Это словно стоять у перекрёстка и не знать, какую же выбрать развилку. Он лежит на мокрой траве, уставившись в холодное лондонское небо. Ветер гонит куда-то стаи облаков, словно пастух своих овец. Тело болит, а в голове вакуум. Внутри так легко и спокойно. Словно и не было никогда тех невзгод и лишений, через которые он прошёл. Плевать на прохожих и их недоумённые взгляды. Плевать, что на дворе уже начало ноября, а не май. Плевать, что, лёжа на сырой земле, можно легко подхватить пневмонию. Тлеющая сигарета – один из простых способов пораньше загнать себя в могилу. Эдакое медленное умирание без переходных фаз. Щелчок зажигалки – и ещё одна доза никотина с сопутствующими ядами в лёгкие, а затем по всему организму. И как-то по барабану на прохожих, по барабану на законы. Он хочет курить – почему он должен ограничивать себя? Джон выпускает серый дым в небо, думая, что, в принципе, это была неплохая затея – сходить в тот клуб. Правда, это стоило довольно немало... И пусть. Он понимает, что всё ещё находится под действием нейромедиаторов, хоть и не так уж сильно, как ночью, но это отходит на второй план. Сейчас ведь всё хорошо, верно? Одежда скрывает порезы на плечах, груди, спине, скрывает синяки и ссадины... Слишком шокирующе для других. Слишком неправильно. Так зачем их разочаровывать? Пусть для всех он останется милым отставным военным медиком. В некогда рассортированных папках внутренней памяти теперь полнейших хаос. То, чего он так боялся и от чего постоянно бежал ещё со смерти отца, настигло его и погребло под своей огромной массой. Без шанса на спасение. Можно видеть человека каждый день, можно даже ходить за ним по пятам. Но когда нет возможности сказать: "Джон, я живой! Прости меня!" – это действительно медленно и болезненно убивает. "Копы возле Бартса. Девушка, 27 лет, длинные каштановые волосы, средний рост, медсестра" – короткое оповещение. "Контакты – Молли Хупер – Вызвать" На горизонте теснятся грозовые тучи. - Я беспокоюсь за тебя, Джон... – Грэг словно боится произносить эти слова. Конец ноября. Конец осени. Ватсон не покидал дом без особой на то надобности. Было и без того паршиво. Всё то же кафе. Всё те же посетители. Джон лениво помешивает свой двойной эспрессо без сахара, а Грегори пытается согреться крепким сладким чаем. - Ты не выходил на связь три месяца, Грэг. Так что... Ладно, не бери в голову, - Ватсон виновато улыбается в ответ. Какая-то слишком холодная, слишком дождливая осень. Листья с деревьев давно облетели. - Я не знаю... У тебя точно всё хорошо? На голове инспектора, кажется, ещё больше седых волос, чем прежде. Время не стоит на месте. - Я хотел бы соврать, но нет. Я не в порядке, - едва шепчет мужчина. - Снова кошмары? - Мне не снится ничего. - А к психоаналитику...? - Бессмысленно. В прошлый раз, когда я только переехал в Лондон, это не помогло, ты сам знаешь... Молчание. - Будешь что-то ещё заказывать? За мой счёт, – Грегори пытается замять неловкую тишину, - Ты изрядно похудел... - Правда? – Джон удивлён. Лестрейд кивает в ответ. - Спасибо, но нет. Я не хочу лезть в твой кошелёк. Там и так, наверное, не густо... – печальная улыбка, - государство же любит экономить на таких, как мы. - Твоя правда. Не знаю, как тебе, а нам очень сложно... – было видно, что инспектор не знает, как лучше, как правильней сказать. - Мне тоже тяжело. Это нормально, - кивает Джон. - Хоть Салли с Андерсоном и всячески отрицают всё... Показатели раскрываемости преступлений понизились на полпроцента... Мало, конечно, но... Я даже скучаю по нему временами. - Когда расследование заходит в тупик? – грустная улыбка появляется на лице Джона. - Когда каждый раз на мой мобильный приходит сообщение... Шерлок же не любил звонки. Знаешь, - инспектор соскальзывает с темы, - мы с Кристин решили развестись. Ватсон медленно пьёт давно остывший кофе. Немой вопрос. - Шерлок оказался прав – она всё же изменяла мне, пока я пропадал на службе. - Мне очень жаль... – он действительно сочувствует. Даже после смерти призрак мыслей Шерлока не покидает города. - И знаешь... Может, меня потом весь Скотланд-Ярд за такие слова растерзает, но я хотел бы, чтоб он оказался жив. Все раны на коже давно затянулись. Самые глубокие оставили шрамы. Все раны. Но только не та, что осталась на сердце. И он не может понять, почему. Солнце выглядывает из-за туч. Официантка несёт заказ – чашку крепкого кофе – к соседнему от мужчин столику. "Спасибо" – тихо благодарит молодой человек со светло-серыми, будто серебро, глазами. - Он не мог так просто, так нелепо и банально умереть... Не в его стиле... Он так и не сказал, что скука убивает его, выпивает все жизненные силы. Может, и не стоит никому знать о его проблемах. - Знаешь, с тобой он всегда был более... человечный, что ли... Словно проводник лучшего в нём. Парень за соседним столиком смахивает непрошеную слезу. Джон угрюмо, нет, печально улыбается.