Theatre Of Shadows

Он готов переломать себе все двести тридцать шесть костей, но это не окупит и ни грамма боли, причинённой Джону той ночью. "Поздно жалеть, – говорит разум, – жалость – не друг тебе" Но так не вовремя проснувшееся сердце всё же переживало, что пришлось играть роль жесткого проходимца, ибо таков уговор. Мир изменчив. И Джон знает это не по наслышке. Безоблачное детство в какой-то момент сменилось безбашенной юностью. Днём – школа, а ночью – тусовка. Желание успеть сделать всё и побывать всюду. Словно заводная птица часы напролёт. А по утрам убийственная усталость и нежелание куда-то идти вперемешку со стремлением взорвать к чертям этот мир. И больная голова в довесок. В какой-то момент стало страшно. "Куда ты катишься, Джон?" – он мысленно спрашивал у самого себя. Его тогда словно окатили цистерной ледяной воды, не меньше. Раньше, оглядываясь на то смутное время, он откровенно ужасался самому себе. А сейчас? А что сейчас... Уже стало как-то всё равно. Стакан дешёвого портвейна в баре и прогулка по городу в полном одиночестве. Вот и всё, что осталось от Джона Ватсона, которого все знали. Остался лишь тот Джон, которого посчастливилось (или нет?) увидеть немногим. Список короткий: Гарри, и то по глупой ошибке разгульной молодости. Вот всё то, что он никому никогда не показывал. Всё то, что чудом не увидел Шерлок когда-то, при первой встрече. И уже никогда не увидит. Если можно бы взять, обернуть время вспять... Вот это романтика... Он бы многое попытался изменить. Отговорил бы маму от поездки в Портсмут*. Врезал бы Гарри после первой же пьянки, не посмотрев на то, что она девушка и его младшая сестра. Не вылез бы из своего укрытия под обстрел. Спас бы ещё человек десять от смерти. И не поехал бы в Лондон. Не тонул бы в своей осенней меланхолии. Но что сделано – то сделано. Родители на одном кладбище, лучший друг – на другом, младшая сестра топит своё прошлое в стакане. Те, кто мог бы счастливо жить – их уже нет. Старые тропы поросли высокой травой. Прежние ручьи завалило камнями и землёй. Надо бы двигаться дальше. Но что-то удерживает. Сложнее всего оказалось с голосом. Оксид азота был отметён тут же, иначе это был бы цирк. Психотропные вещества для Джона? Прямая дорога в морг. Ведь тогда невозможно было бы отслеживать его самочувствие – изменённое тяжёлыми наркотиками сознание не может адекватно анализировать сигналы от остального организма и как-либо реагировать на них. Алкоголь отложен по той же причине. Круг сужается. Оставалось лишь сыграть ва-банк. Мнительные пациенты – это как задачи по математике в начальной школе после замысловатых хитросплетений преступного мира с множеством переменных и десятками видов уравнений. Слушать выдуманные самими больными диагнозы – что за чушь? - Миссис Спенсер, вы не медик ли случайно? – едва скрывая накопившееся раздражение, спрашивает Джон у своей частой посетительницы. - Нет, но в... - Медицинские справочники врут, - сарказм, - Вы абсолютно здоровы. Почему-то ему кажется, что этой одинокой пожилой женщине катастрофически не хватает чужого внимания. Обручального кольца нет, детей, по всей видимости, тоже. Но это же не значит, что теперь этот досадный недостаток должен исправлять именно Джон? - Но, доктор Ватсон... - Нет, миссис Спенсер. Оскорблённая старушка выходит прочь, а Джон борется с желанием закурить прямо в кабинете. Череп с Бейкер стрит безразлично смотрит на него своими пустыми глазницами со шкафа, забитого документами до невозможности, половину из которых можно было давно сдать на макулатуру. Зачем Ватсон притащил бесполезную чужую черепную коробку на работу, даже он сам толком не знает. Просто захотелось в какой-то момент. Может, из-за того, что в клинике не с кем нормально поговорить. А может, он просто ни с кем не хотел разговаривать. В любом случае, в перерыве между пациентами он скучал, а выходить за пределы своего маленького мира в Бартсе он не хотел. Курить можно и в окно. Почему-то именно сейчас он вспоминает про миссис Хадсон. А как она там? Тоже надоедает кому-то своей милой и доброй болтовнёй или смотрит по вечерам слезливые мелодрамы в гордом одиночестве? Укол совести в сердце – он ведь не навещал свою прежнюю квартирную хозяйку ещё с самых похорон. До весны ещё три месяца. Нужно ещё придумать, как пережить зиму. До обеденного перерыва ещё полчаса. Как минимум, ещё один пациент. Но в кабинет почему-то никто не заходит. Телефон, лежащий на столе, оживает, вырывая доктора из раздумий. Лестрейд. - Да, Грэг... Что? Хорошо, у меня как раз никого нет. Отбой вызова, Джон хватает куртку с вешалки и выбегает из кабинета, едва не забыв ключи. "Покушение на девушку возле Бартса. Вас заинтересует" – новое sms. Печальная мелодия прервалась. Скрипка отложена в сторону. Джону почему-то кажется, что в театре теней появился новый персонаж. Похоже, что тот незнакомец был прав. Ему никогда не удастся забыть этого человека. Игра ли это воображения, но по ночам стало сложнее спать – его словно душит что-то непонятное изнутри. Кошмаров, к счастью, нет и в помине. "Контакты – Майк – Вызвать" Прежний телефон так и остался на крыше Бартса. Вместо IPhone Nokia C5*. Первое, что под руку попалось и идеально легло в ладонь. Восстановить контакты, благодаря возможностям старшего брата, опять же не оказалось большой проблемой. - Мне нужен твой доступ в Скотланд-Ярд, Майкрофт. Можешь оформить? Грегори стоит возле входа в больницу святого Бартоломея. Мужчины пожимают руки в знак приветствия и, не сговариваясь, идут прочь от здания. - Что-то случилось неподалёку? – интересуется Джон. - Да... Покушение на убийство. Уже третье в районе госпиталя. И жертвы похожи между собой... - Маньяк? – любопытство. - Профессионал. Но на этот раз его испугали. Рядом проезжала машина "скорой", а он принял её за полицию. Инспектор устало вздохнул. - А что с жертвой? - Салли осталась с Молли... - Молли? Напуганные слишком громким возгласом удивления голуби взметнулись в небо. Какая-то старушка косо посмотрела на мужчин. - Она отделалась только шоком. Возможно, её и не хотели убивать, но это маловероятно. Лестрейд протянул Джону горсть миндаля. - Спасибо... Я уже и забыл, каков он на вкус. Боже, - прожевав одно ядро, продолжил Ватсон, - где ты такое добро взял? - Да я был недавно у матери, в Бромли, у неё растёт два миндальных дерева... С минуту они шли в полной тишине. Только птицы всё кружили в небе. Холодный влажный воздух после дождя сводит с ума своей свежестью. Немного дрожали руки. Джон жалел, что сегодня забыл перчатки. Конец ноября. Конец осени. Погода не балует теплом и солнцем – всё туман и промозглый ветер. Он просто не мог доверить Джона кому-то другому. Не мог. Тем более, что глупый Ватсон отказался от каких-либо механизмов прекращения сессии. А он знает Джона как никто иной. Хоть это и самонадеянно звучит. Пусть так. Зато он уверен, что мужчине ничего не угрожало при таком раскладе. Джон смотрит на часы. - Да уж, не каждый день тебя пытаются убить... Молли что-то говорила? - Нет, она всё никак не могла прийти в себя. Только постоянно повторяла, что ей нужно поговорить с тобой... - И почему ты молчал об этом, Грэг? – в его голосе проскакивают нетерпеливые интонации. Лестрейд нахмурился. Было видно, что он против подобного разговора. Но всё же сдался под умоляющим взглядом. - Она не в себе... Ну не смотри так на меня! Только не прямо сейчас, пожалуйста... - Конечно. Когда вернёмся. Грегори протягивает ещё горсть миндаля. Почему все вспоминают про смерть, только когда она, улыбаясь, уже дышит в затылок и своим ледяным дыханием холодит кожу? Джон лишь сейчас задумывается – а не много ли смертей за последние два года? Не слишком ли много покушений? Он всегда знал и постоянно видел, что люди не вечны. Но никогда не ощущал этого так явно, так сильно, как сейчас. Он повидал много смертей, но... Ему было искренне жаль Су Линь, ведь эта чистая, по своей сути, девушка дышала жизнью и умела вдыхать эту самую жизнь в окружавшие её предметы. В какой-то мере ему было жаль и Ирен, хоть та была ему далеко не симпатична. Стоит ли говорить, что присутствие Этой Женщины вводило его в ступор? Но Молли... Слишком близко смерть подобралась к Джону на этот раз. Не ближе, чем в августе, но всё же... Чувствует ли он страх? Едва ли. А беспокойство? Вполне. Хотя... Ему ли привыкать к неожиданным поворотам судьбы? Ведь эта шутливая проказница так любит поиграть и с сильными мира сего, что тут говорить про простых смертных вроде него? - Молли? Плевать, что обеденный перерыв близится к концу. Мнительные пациенты подождут. Донован, на удивление Ватсона, уже не было. Протоколы и отчёты, видимо, не ждут. - Ох, Джон... Чай, кофе? Девушка была слишком бодра для жертвы недавнего покушения. В мыслях Джона всё окончательное перемешалось, отказываясь становиться в стройную последовательность логических заключений. Что-то явно не то. - Ты хотела со мной поговорить? Впрочем, патологоанатом была, как всегда рассеяна – скальпели и пинцеты, разложенные на столе, из-за неловкого манёвра летят на пол. - Боже, я так невнимательна... – и наивна. - Ничего, это пройдёт... Ты не поранилась? - Да, пройдёт, наверное... – вдох-выдох, - меня предупредили... Позвонили ещё после первого убийства... – снова волнение, – я видела двух предыдущих жертв всего однажды... ну... – судорожный вдох, - Ещё до того, как они оказались у меня на рабочей поверхности... я и не думала, что убийца найдёт в нас что-то общее... Девушка повернулась к Джону спиной в попытке совладать с эмоциями. Но что же ещё она пытается скрыть? - В общем... Это так страшно... Меня просили передать тебе, чтобы и ты был осторожен, Джон... – сбивчиво лепетала Молли, поправляя растрепавшуюся причёску. - Но кто? - Я не могу сказать... Прости. Я знаю лишь то, что это было связано со всем, что было в конце августа. Мне больше ничего не говорили. "Ложь" – молниеносное заключение. Страх. Вновь пропитал собою воздух. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла...* Чтобы он ответил, если бы кто-то из безнадёжно больных попросил убить его? Лет десять назад Джон без размышлений отказал бы, ведь это нарушение клятвы и уголовная ответственность. Сейчас бы он задумался. Конечно, смерть – это не выход... Но бывают и исключения. С годами ничего не изменилось – он до сих пор считает Белль излишне романтичной и сентиментально-мечтательной. Он не понимает, почему не удалил эту информацию со своего жёсткого диска. Чтение женских романов не обязывает иметь интеллект выше плинтуса – аксиома, не требующая доказательств. Снова враньё, снова обманы. Что скрывается от Джона на этот раз? Непонимание вновь смыкается над ним грозовыми тучами. И что же всё это может значить? Где искать разгадку на все вопросы? Стоит ли говорить, что он опасается за своё безоблачное будущее? Джон только сейчас понимает, насколько всё же было зыбким это равновесие. Это словно совершенно случайно увидеть, как вокруг тебя плетут новую смертельную паутину, в которой, на самом-то деле, так легко запутаться, потеряться, забыть про свою истинную суть. Но всё когда-нибудь заканчивается. Не ему ли это знать? К размеренной и относительно спокойной жизни это тоже относится. Вот только готов ли он к этим переменам? Захочет ли принять их и попасть в ураган головокружительных событий? Что бы там не говорили, но Джон не так глуп и безнадёжен, как любой мог бы подумать. Глупцам же не место у операционного стола? Да, он ошибался порой и шёл не по тем следам, ведь он самый простой человек, а не гений. Но часто в самый последний момент удача поворачивалась к нему лицом... Везение? Кто знает. Он чувствует, нет, знает, что есть кто-то, кто пытается защитить его в этом шальном водовороте тайн и опасностей. Есть кто-то, кто пытается отгородить его от непоправимого, словно щитом. Но Джон искренне не может понять, кто же это мог быть. Точнее сказать, что некому. Но кто же тогда? Вопросы без ответов. Вот и всё, тупик. - Тебе не кажется, что я не просил тебя вмешиваться в мои дела, Майк? Тем более, что твои поступки не блещут логикой или хотя бы какой-нибудь последовательностью... Злость и усталость разливаются по венам, сковывая тело. Шерлок поднял усталый взгляд от лэптопа. Майкрофт же читает свежую прессу, делая вид, что его ничего не касается. Город за окном утонул в промозглом тумане. - Это называется заботой, Шерлок, - тот всё же отрывается от газеты. Лёгкий запах типографской краски, присущий свежим выпускам, всё витает в воздухе. - Неужели? – стальным тоном спрашивает младший Холмс. Над головой служащего британского правительства словно зажглась неоновая табличка "Представь себе, Шерлок Холмс" - Он может догадаться. И тогда охота начнётся на него. Необоснованный шаг, Майкрофт. Парень снова уткнулся в монитор ноутбука. Одиночество, боль, опустошённость. Взрывы на далёком горизонте, волны жара, нечем дышать. Глаза резко распахиваются. Рваное дыхание, частый ритм сердцебиения. Тревога. Серое пасмурное небо разбивает окна, врывается в и без того холодную маленькую спальню. Редкие снежинки пролетают за окном. Конец осени. Надо придумать, как пережить холодную зиму. Надо придумать, как жить дальше. Маленькая комнатка снова тонет в едком сигаретном дыму. Клубы дыма так и не успели сформироваться в фигуры, когда тишину квартиры нарушил телефонный звонок. Он только одного не может понять. Почему всё это случилось? Почему сначала авария, потом перестрелка, а затем и тот клуб... Разве Джон не хотел спокойной, размеренной жизни? "О Боже, как всё просто..." Почему-то щемящей болью в груди отзываются воспоминания. Это чем-то похоже на внезапный проливной дождь средь солнечного дня. Слишком резко, слишком неправильно. Слишком... Почему-то боль не даёт нормально дышать. Почему? Хмурое небо нависает над Лондоном. Отчего-то становится безумно душно. Отчего-то становится сложно дышать. Два убийства. Одно покушение. Девушки работали в одном месте. Девушки похожи между собой. Совпадение? Нет. Серийный убийца? Возможно. Каков мотив? Психическая травма? Банально и скучно. Часть чего-то большего? Молли Хупер... Скорее всего. Но как же Майкрофт не вовремя влез... На улице ничуть не лучше. Только ветер порывами дует то в лицо, то в спину. Джон уже жалеет, что решил зайти из вежливости к Лестрейду в Скотланд-Ярд. Утренний снег оказался всего лишь фикцией, и теперь под ногами какая-то непонятная каша. Угрюмые люди, угрюмые здания... Почему это всё так вгоняет в тоску? Все куда-то торопятся, словно это их последние сутки на этой планете... Нестройные движения теней создают уродливое, искажённое изображение на полотне, и хочется плакать от досады. Такому ужасу под стать лишь какофония сирен, гула моторов и брани. Как будто внутренний стержень согнут до предела и вот-вот сломается. Ещё немножко, и конец. "Нет, Джон, нет" – он мысленно одёргивает себя. Утро субботы, а толпа на улице суетится, будто понедельник. Будто на Землю движется огромный метеор. Все стремятся всё успеть, но в результате ровно ничего. Только лишний, никому не нужный шум. И почему так адски болит голова? Чудовище... Он так и не смог забыть эту давнюю обиду. Или не захотел. Вместо прекрасного замка – чертоги разума. Вместо слуг и друзей – лишь череп на каминной полке. Когда появилась эта деталь чужого скелета, не помнит уже и сам Шерлок. То ли после возращения из реабилитационной клиники, то ли уже после первого посещения университетского морга... В любом случае, это оказался внимательный и умный собеседник – потому что молчал. Чудовище... Злое, грубое, бестактное, не знающее никаких этических границ. Не знающее любви и сострадания. Он отвергает всех, кто пытается подойти к нему ближе, чем положено, отвергает так, что потом все боятся подойти к нему. Да, он презирает людей с самого детства, и чем старше он становился, тем отчётливей проступал этот факт. Но он никогда не говорил, что боится их до дрожи в ногах. Вздор и чепуха. Но ведь лучшая защита – это нападение. Страх и боль так легко спрятать за агрессией и язвительностью. Так легко опускать всех в грязь, когда он знает, что никому не под силу сделать с ним то же самое. Так легко быть высокомерной свиньёй, когда он знает, что никто не сможет сломать его так просто. Никто не сможет приблизиться к нему, пока он сам не захочет этого. Никто не сможет его подчинить себе, пока он не захочет этого. Ведь он привык подчинять других себе. Вот только где-то незаметно закрался просчёт, влезла роковая ошибка. Чудовище... Бесчувственное существо, не знающее боли и жалости. Есть только острый, как сталь, расчёт и блестящая дедукция. Вечное сияние чистого разума, не затуманенное глупыми, иррациональными эмоциями и чувствами. Так легко думать, когда сознание не обременено лишним балластом. Так легко видеть нужное, когда взгляд фокусируется только на самом главном, выделяет самое необходимое. Он никогда раньше не принимал этого сравнения, но сейчас... Все куклы упали наземь, остались только тени... И чертоги разума – точно такая же тень, которой он уже с трудом управляет. Ибо он больше не режиссёр. Он больше не сценарист. Пусть главный кукловод и мёртв. Ведь он прекрасно помнит оглушающий выстрел, после которого лишь неизбежность. Или же игра в случайность – пятьдесят на пятьдесят, как повезёт. Холодный ветер хлещет в лицо, словно ножом. Вновь в воздухе пролетают кусочки льда и стужи. Он как раз заходит в холл полицейского участка, как повалили крупные снежные хлопья. За стеклянными дверями Скотланд-Ярда точно такая же суета, как и на улице. Ничего нового, ничего интересного. Холодное осеннее небо, равнодушное к чужой боли и страданиям, смыкается над ним грязно-серым куполом. Он стоит посреди заснеженной аллеи, не обращая ни малейшего внимания на случайных прохожих. Несложно по нескольким деталям рассказать все их ничтожные биографии. И это вгоняет в тоску. Убожества. Жалкие тени чего-то гораздо большего. Вон та девушка в сером пальто боится, что муж узнает о любовнике, к которому она сейчас идёт. А парнишка, который только что прошёл мимо него, сжимает в кармане своей дутой куртки снотворное, которое поможет тому свести счёты с жизнью. Несчастная любовь, скорее всего. Скука. Снежные хлопья всё спускаются на землю. Сказать, что Джон удивлён – не сказать ничего. Салли с выпрямленными волосами – непривычно. Салли с маленьким мопсом на руках – странно. Салли на шестом месяце беременности – это уже похоже на безумие. И почему-то Джону кажется, что это всё правильно. И то, что волосы Донован оказались такими длинными, и то, что маленький щенок ест угощение с её рук, и то, что внутри неё теплится новая жизнь, бьётся ещё одно сердце. "Значит, в августе она уже была в положении... Как мило" – думает Ватсон. Ему почему-то становится совестно от этой мысли. - А где Лестрейд? – он не находит вопроса получше. Ватсон не припомнит, чтобы он хоть раз видел сержанта в длинном кардигане поверх шерстяного платья и обуви на низком ходу. - Должен скоро вернуться, - не отрывая взгляда от мопса, ответила Салли, - Смешной, правда? Джон только улыбается в ответ – всё увиденное никак не уложится в его голове. Язык всё не поворачивается задать главный вопрос. - Да что ты зажимаешься, как девочка? Не Андерсон это, Боже упаси. - А кто же тогда? – он словно ожил. - Хм, логично представить, что мой жених, - сарказм. - Слушай, я как-то не в курсе всех подробностей твоей личной жизни, извини... - Конечно, должны же быть вещи, которых ты не знаешь, - без тени злобы или иронии отвечает Донован. Сержант опускает щенка на пол, и тот бежит, забавно перебирая своими лапками, к ногам Джона. Действительно смешной. - А чей он? – спрашивает Ватсон, уже держа малыша в руках. - Твой, - будничным тоном сообщает Салли. Молчание. Удивление. Шок. - То есть как? - У Питера аллергия на собачью шерсть. А я как-то забыла об этом, когда была в зоомагазине. Хоть у мопсов и короткая шерсть, но мы решили, что лучше щенка отдать тому, кому он нужнее. Мы его даже не успели никак назвать. - Хм... Спасибо, Салли, но почему не Грегори? Донован устало вздохнула: - Ему бы ещё со своей женой и Мегги разобраться... - Мегги? – Джон чувствует себя идиотом. - Ну кошка у него есть, причём довольно злая. Лестрейд как-то раз попросил присмотреть за ней, так она мне за три дня все руки исцарапала. А теперь представь, какая бы участь ждала бы этого щенка... Почему-то сразу в голову лезет картинка, где маленькое беззащитное существо с разодранной до крови мордой жалобно скулит, словно зовёт на помощь. Но помочь некому. - И то верно. Джон внимательней вгляделся в грустную мордочку теперь уже его питомца. Кого-то этот малыш ему напоминает всё же... - Точно, Грэг... - Что? – вошедший инспектор едва не уронил стаканчики с кофе от удивления. - Не, ну точно похож... - А я ведь говорила, - самодовольно улыбнулась Салли. Где лежит граница между правдой и обманом? Этому учатся с первых дней жизни, но даже до самой смерти не всегда могут распознать. Оправдана ли ложь во благо? Раньше ему всегда казалось, что нет. Раньше он всегда предпочитал холодную и острую правду. Думает ли он так сейчас? Вопрос, не имеющий ответа. Когда-то давно, ещё в средней школе, он слышал, что любовь спасёт всех. Но гораздо позднее он услышал песню, которая, по его мнению, давала правильный ответ: "Но как это возможно, взгляни, что любовь дала нам: мир, полный убийств и кровопролития, какого никогда прежде не было..."* Впрочем, этот мир никогда не был таким, как он ожидал. И вряд ли таким станет. Пусть он чужой для других, пусть чужой даже для самых близких... Но он никогда не бросит всё то, что ему принадлежит, попытается удержать всё это до самого конца. Потому что иначе уже не получится. Вот только теперь ему уже мало что принадлежит. Только несколько логинов и одиночество. И ничего больше. Тепер це все, що маю я... Скільки, скажи, ще маю я?* Но ведь кто же он такой, чтоб заставлять кого-то ждать? Кто он такой, чтоб за ним шли и слепо верили его словам, ведь он так часто лгал, так часто предавал... Слишком холодно. Всё та же суета овладевает тысячелетним городом. Всё те же глупые люди ходят по этим улицам. Ничего нового, ничего выдающегося. Джон тормозит такси, прижимая другую руку к куртке. - Ист-Энд, - говорит он таксисту и садится в кэб. "Только молчи, пожалуйста..." – мысленно просит он. Малыш Грэг в ответ ворочается между курткой и свитером Джона. Конец осени. Скоро уже Рождество. Считать ли маленького мопса подарком от Салли на этот волшебный праздник? Что осталось от него прежнего? Только тень воспоминаний на полотне Джона? Всего лишь могильная плита неподалёку от фамильного склепа, где покоится его любимый отец? Просто заголовки статей в бульварной прессе? Кто угодно, но не живой человек. Пока он должен скрываться, то он никто. Всего лишь обветшалая память. Всего лишь призрачная боль. Всего лишь слёзы наивной, но такой милой Молли Хупер по ночам. Всего лишь вздохи уставшего от зашедших в тупик расследований инспектора Лестрейда. Ничего больше, чем одинокие вечера миссис Хадсон у телевизора. Не больше, чем собственное отражение в зеркале по утрам. Всего лишь изувеченная душа Джона и боль в его глазах цвета холодной океанической воды. Мир никогда не стоит на месте, и Джон знает это не по рассказам. Никогда не известно, как на этот раз извернётся коварный сценарист-судьба, и в каком же дерьме придётся оказать на этот раз. Сегодня ты король, а завтра – жалкий нищий. Так бывает. Чудовище... Всего лишь бледное подобие человека, которому не суждено обрести человеческие черты. Никогда. Слишком сложные испытания нужно пройти ради этого. Но кто же виноват, что так вышло? Кто виноват, что его собственный разум стал его проклятием, которое не даёт увидеть мир глубже, чем он видит? Кто виноват, что его сердце покрылось толстой коркой льда? Он никогда не понимал, почему же Белль осталась в заколдованном замке. Благодарность? Так она могла уйти уже на следующее утро. Страх? Но почему она тогда ушла посреди ночи? Здесь что-то глубже, но он не видит. Как и не видит того, почему Джон был постоянно рядом с ним, не бросая в самый последний момент. Не видит – и не знает, где же можно найти ответ. Он никогда не верил, что найдётся кто-то, способный развеять его проклятие... Появление Этой Женщины заставило его лишь улыбнуться. Да, она умна... Но позволила сердцу взять главенство над разумом. И проиграла. Очередное разочарование Шерлока в человеческой природе. "Я думаю, Джон Ватсон считает, что любовь для меня – тайна, но её химия невероятно проста..." И страх на её лице. Так отчётливо и, наконец-то, искренне. Страх вперемешку с вызовом. "Я всегда полагал, что любовь – опасный недостаток. Спасибо, что вселили в меня уверенность" Но теперь он неуверен в себе. Теперь он не может сказать наверняка, а не болен ли он. И никто ему не поможет – все отвернулись. И виноват только он, никто больше. Чудовище... Всего лишь бледное подобие на человека, которому не суждено обрести человеческие черты. Похоже, от нормальных людей в нём осталась лишь оболочка. Слишком холодный, слишком умный, слишком дальновидный, но нет человеческой мудрости. Нет человеческого сострадания и этичности. Он не верил в людей, он никогда не доверял им. Он уже и не вспомнит, почему так повелось, да это уже и не играет никакой роли. Он играл в свои игры с этими глупыми существами, дёргая их за ниточки, словно великий кукловод... В этом он ничем не отличался от покойного Джима Мориарти. Играл и с Джоном, проверяя бедолагу на прочность, устраивая каждый раз ему новые полосы препятствий на пути к пониманию его, Шерлока, противоречивой природы. Играл и не заметил, как заигрался. Не заметил, что это всё больше не игра. И что у Джона свой спектакль, свой театр теней, в котором всё гораздо серьёзней. В котором он тоже тень, обеспечивающая мировосприятию Джона шаткое равновесие. И что всё разрушится от малейшего дуновения ветра. Он так и не понял, что его кукольный театр зависел от театра теней Джона. В зеркальной глади воды отражается всё тот же Джон Ватсон. Только теперь молчаливый и угрюмый. Можно жить в гордом одиночестве, считая его наивысшим даром. Но можно и мучиться от этого дара, не зная, как же избавиться от него. Можно жить, думая, что эмоциональный мир – скука, а можно тонуть в этом призрачном мире, не зная, когда же прекратится этот шторм. Чудовище. Бросил Джона в самый последний миг, пытаясь отнять у того веру. Бросил и скрылся, заставив поверить, что он умер. Отнял душу, но даже не понял этого сам. Не понял, что Джон – и есть его Белль. Не такая, как представляют себе мечтательные девочки пубертатного возраста. Не такая, как он мог бы подумать сам. Не такая совершенно. Даже не девушка. Но тем не менее, оказалось, что больше ничего и не надо – только одна квартира на двоих и двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю вместе. Вот и весь танец с дьяволом – ничего сложного на самом деле. Его безупречный мир разбивается на мириады осколков, а он не в силах это уже остановить. Его блистающие чертоги разума оказались сизым дымом сигарет, который может развеяться от малейшего дуновения ветра. И остаётся только пустота. Есть только призрачные тени чужого спектакля, где он актёр и зритель одновременно. Точно такой же, как после демобилизации из-за досадного, болезненного для самолюбия ранения. Словно он признан неполноценным и негодным, неугодным для великой цели британской нации. Вот только теперь рубец не на плече, а на сердце. Всё никак не затянется до конца, каждый раз вызывая ноющую боль. Время утекает сквозь пальцы, словно песок. Охота никогда не прекращалась и вряд ли уже прекратится. Боится ли он за себя? Нет. Но беспокойство всё равно лежит в груди, сдавливая лёгкие и сердце, не давая нормально дышать. Это словно вдохнуть раскалённый воздух в Долине Смерти* и упасть замертво от обезвоживания. Работа раньше была его воздухом и водой. Работа заменяла ему свидания и всех девушек мира. Работа стала ему женой и любовницей, которая никогда не предаст и не променяет на другого. И в печали, и в радости, и в болезни, и во здравии. Пока смерть не разлучит вас...