Мальчик, который хотел тепла

      За его штанину цеплялся человек, умоляя о пощаде. Клод, не думая, оттолкнул его со всей возможной силой. По залитому кровью залу бегали немногие, избежавшие его когтей, изувеченные хрипели и выли, в муках испуская дух. Рыдали дети, кроме тех, кто был слишком накачан наркотиками. Спрятавшись за сцену, две или три стриптизёрши плакали и молились.       Жестокая расправа заняла всего несколько секунд. Клод, в последний раз обведя глазами свою жуткую работу, помчался туда, где предполагаемо находился его господин.

***

      Жёсткая ладонь закрывала рот, и Джим не мог даже замычать. Фредерик Питерсон бежал куда-то в темноту, прижимая его к своему боку. В нос ударял резкий запах пота.       Питерсон тяжело дышал, видимо, сильно напуганный. Он так сильно сжимал Джима, что рёбра несчастного мальчика трещали.       Питерсон открыл тяжелую ржавую дверь. Несмазанные петли пронзительно заскрипели. Джим понадеялся, что этот громкий звук услышит его демон. Я люблю тебя — рвалось из измученной души. Но Клод так и не пришёл. Джим впал в неописуемое отчаяние и обмяк в железной хватке Фредерика. По щекам покатились слёзы.       — Хороший мальчик, — проскрипел Питерсон. — Я люблю послушных детей. Сейчас мы уберёмся из этого смрадного города. Плевать на эту шлюшку Анну, плевать на твоего ручного беса, пусть они переубивают друг друга. А мы с тобой отправимся далеко-далеко, туда, куда не доберется и сам дьявол.       В комнате, где они оказались, Питерсон поковырялся в шкафу, вытащил из ящика какой-то подозрительный пузырёк.       — Ну, а пока помолчи немного и поспи.       С этими словами он насильно влил в рот Джима какую-то гадость. Джим закашлялся, содрогнулся и лишился сознания.       Дрожа от страха, холода, волнения и возбуждения, Питерсон водрузил свою беспомощную жертву на плечо, мимоходом облапав симпатичный задок, и вышел из комнаты через другую дверь.

***

      В лицо бил свежий ветер, и Питерсон довольно ухмылялся, чувствуя себя в безопасности. На заднем сидении возился связанный Джим, мыча сквозь тряпку, затыкающую ему рот.       Все было хорошо.       Они ехали в старый дом Питерсона, находящийся далеко-далеко, как тот и хотел. Честно говоря, Фредерик не совсем понимал, зачем ему нужен этот парнишка. Но он, видит сатана, заплатил за Джима огромную цену: его клуб разрушен, клиенты потеряны, репутация непоколебимого и бесстрашного, а главное удачливого, всегда умудрявшегося избежать расплаты за грехи, человека изрядно промокла. Частью души Фредерик восхищался красотой мальчика, но гораздо больший процент его существа жаждал возмездия и кипел от ненависти. Но сейчас мальчонка в полной его власти и ни демон, ни демонесса не доберутся до них — Фредерик был в этом уверен.       Он откроет новый бизнес, найдет новых детей, красивых, сочных, желанных для извращённых клиентов. Но этот мальчик — его. Мерзко ухмыляясь, Питерсон увеличил скорость. Нет, он не будет сразу насиловать мальчика. Самое сладкое: сломить дух человека, растоптать его гордость и лишить надежды, перед тем как начать издеваться над плотью. Фредерик уже видел, как мальчик целует ему ноги и называет хозяином, покорный, дрожащий и избитый.       Впрочем, сперва нужно исчезнуть.       Питерсон свернул на северо-запад, к пустырям.       Джим на заднем сидении окончательно очнулся и сейчас заливался слезами, мыча и дёргаясь. Питерсон почти слышал его мольбы. Наверняка зовёт своего демона.       — Зови, зови, больше твой Клод тебя не услышит, — ехидно сказал Фредерик. — Анна подсказала мне, как лишить вас связи. Драгоценному бесу на побегушках придётся искать тебя как простому смертному. Впрочем, едва ли он жив: он ранен и оттого слабее этой дьяволицы. А ты останешься со мной. Я увезу тебя в свой второй дом. Там есть чудесный подвальчик, как раз для таких мальчишек как ты. Я храню там всякое старьё, но будь уверен, я не пожалею места для твоей сопливой персоны. Недельку поживёшь среди крыс и пауков. Мне плевать, если ты боишься таких тварей.       Джим жалобно застонал.       — А рядом с моим домом густой непролазный лес. Если ты будешь огорчать меня сверх меры… Ты посмел нарушить ритм моей жизни одним своим существованием. Я такого не прощаю никому, никогда и ни за что. Рискнувшие сунуть нос в мои дела кончают плохо, заруби себе это на носу. И таращить свои голубые глазёнки нечего. Каждый получает ровно столько, сколько заслужил.       Они проехали мимо озера окружённого камышами высотой в человеческий рост, миновали наконец огромный пустырь с торчащими то там, то сям остатками зданий.       Фредерика тянуло на разговор.       — Хочешь узнать меня получше, малец? А то нам с тобой долго жить вместе. Изволь. Отец был бизнесменом, мать сидела дома, всё как полагается. Потом отец увлёкся молоденькой продавщицей, мать плакала, требовала развод. Отец лишь раз показал ей кулак, и она все поняла. Честно, я был сердит на отца, хоть он и приучил меня, что мнение мужчины дома закон. Тогда мне было жалко мать, она была такая красивая и грустная. Мы даже поссорились пару раз, он отвесил мне с десяток пощёчин. Но все-таки я любил своего старика. Он дал мне имя, образование, почти не в чем не отказывая.       А потом, после долгого периода неудач с противоположным полом, юный Фредерик нашёл, что гораздо проще затащить в постель подростка, чем зрелую женщину. Потом — что ещё проще совратить ребёнка. Одновременно с этим открытием он увлёкся учением сатанистов. Фредерик понял всё, что он прочёл на эту тему так, что он имеет право решительно на всё. В конце концов даже его товарищи посчитали его идеи неблаговидными, и он отпал от них, решив организовать свой культ. От природы награждённый смекалкой и бесстрашием, Фредерик сомневался недолго. Он переманил на свою сторону нескольких парней из бывшей тусовки, принципиально не приглашая девушек и женщин. Затем Фредерик ударился в кутежи и разврат, попробовав решительно всё, даже своих дружков. Но ни парни, ни девушки не возбуждали его так, как дети. Фредерик считал себя чистым: ведь он крайне редко «приударял» за детьми младше девяти, десяти лет. В конце концов, он же не заверь, чтобы насиловать совсем маленьких. Хотя существо его требовало больше…       — Мной заинтересовалась полиция, — рассказывал Питерсон. — Но отец отмазал меня, дав на лапу всем, кто хотел упечь меня за решётку. Но не это повлияло на меня. Любовница отца совсем отбилась от рук. Она приходила к нам, как к себе домой, нисколько не стесняясь матери. Стонала на весь дом. Потом она стала требовать от отца украшения, деньги на поездки за границу и так далее. И перешла черту: потребовала от него в доказательство чувств жениться на ней. Отец поднял её на смех. Конечно же, оборзевшая продавщица взбеленилась. И… пообещала вывести нашу семейку на чистую воду. Напомнила даже о моих прегрешениях перед законом. Тогда я окончательно убедился, что все женщины немного слабоумные. Закатив скандал, она попыталась уйти. Не сговариваясь, я и отец схватили её. Матери, к счастью, дома не было.       Девушка плакала, умоляла отпустить её, но мужчины вовсе не были столь добры. Отец Фредерика жестоко избил её, а сам Фредерик, испытав болезненное возбуждение при виде этого, изнасиловал полумёртвую девушку. Потерявшись в восхитительном оргазме, он сам чуть было не лишился чувств.       — Я кончил на её окровавленное личико. Это было прекрасно, Джим. Её красивое, юное тело лежало подо мной, кровь, сперма, слёзы. Она была прекрасна. Но глупа и стервозна, что и стоило ей жизни. Отец и я увезли её в лес (не тот, о котором я говорил недавно, в другой) и зарыли глубоко в чаще, разбив ей голову камнем. Я, помню, тогда ещё удивился — у женщин есть таки мозги!       Джим, не в силах слушать такое, заплакал ещё пуще. А Фредерик, казалось, просто не мог остановиться.       — Наше преступление осталось безнаказанным. Но я на пару месяцев потерял вкус к сексу и развлечениям, а при виде полицейских чувствовал себя неуютно. Мать, которую отец убедил в том, что бросил любовницу, воспряла духом. Имя этой девушки долго оставалось под запретом. Пока не всплыло в одном из скандалов. Тогда-то я и покинул родительский дом.       Впереди показался какой-то мелкий городишко.       — О. Мы почти дома. Не удивляйся, что сын богатенького папочки жил в такой дыре. Я переехал сюда после той роковой ссоры. Здесь не принято задавать вопросы — а это главное.

***

      Джим сидел во главе большого обеденного стола, и наблюдал, как ел его похититель. Руки мальчика были связаны, во рту кляп. Громко бурчало в животе, но Питерсон не обращал на это внимание.       — Знаешь, парень, ты виктимен донельзя. Один взгляд на твоё милое личико будит во мне зверя.       Питерсон ел жаркое с картофельным пюре, и Джим истекал слюной.       — Хочется сломать тебе нос. Чтобы ты кровью захлебнулся.       Джим дрожал от страха.       — Но я не сделаю этого. По крайней мере, не сейчас, — заявил Питерсон, нарочито чавкая.       Доев, Фредерик встал из-за стола и потянулся, снимая с себя водолазку и майку. На атлетическом торсе блестели капельки пота. Джим сжался. Он по опыту знал, что когда иные мужчины раздеваются, следует ждать боли.       Фредерик посмотрел на бледное лицо мальчика и остался доволен. Пугая Джима, Питерсон ласково улыбался, ни дать, ни взять заботливый папаша. Это имело свою цель. Человеку понятно: жестокие слова — жестокое лицо. Подобное пугает. Но вот когда ты говоришь жуткие вещи с доброй и понимающей улыбкой, сознание жертвы разрывается от животного ужаса.       Так Джим трясся и рыдал, наблюдая за Питерсоном, чьё поведение напоминало поведение дикой кошки. А Питерсон подходил к нему всё ближе и ближе. Штаны висели низко, открывая густую поросль чёрных лобковых волос. Думая, что его снова будут насиловать, Джим умирал от страха.       Фредерик подошёл к нему и ласково провёл жёсткой мозолистой ладонью по лицу. В глазах светилась доброта. Джим тоненько взвыл через кляп.       Издеваясь, Фредерик положил руки на коленки мальчика.       — Мы с тобой поиграем, Джим. И будем играть часто и помногу. В конце концов, тебе может понравиться. А пока подумай, что тебе больше нравится: делать минет или подставлять тугую дырочку, что у тебя между ягодиц. А может, тебе понравится, если я вгоню в тебя, ну скажем, рукоять ножа? Или дуло пистолета. Ты только скажи. Одного не могу тебе дать: я хотел бы пригласить поиграть одного или двух своих приятелей, но не судьба.       Фредерик наслаждался ужасом и отвращением в голубых, словно небо, глазах Джима. Он не собирался исполнять свои угрозы, но пареньку о том знать ни к чему. Фредерик понимал, что Джим был жертвой насилия (на такие вещи у него был нюх), и пользовался этим знанием, чтобы причинять моральные страдания.       — Тебе же не страшно стать моей игрушкой, верно? Я вижу тебя насквозь. Ты — грязная, много раз пользованная подстилка под мужиков. Ты же понимаешь это? Я знаю, сколько спермы впиталось в твою белую кожу. Может, скажешь мне, сколько раз тебе спускали в рот? Ради этого признания я готов вытащить кляп.       Фредерик ласково коснулся члена мальчика сквозь тонкие шорты. Джим сжал бёдра, беспомощно захныкав.       — А еще мне интересно: сколько членов вмещается в тебе за раз? Один в рот, другой в задницу? А насколько долго хватало тех, кто седлал тебя?       Мысли о собственной никчёмности охватили Джима, он вспомнил каждый миг унижений, которым подвергался. Он — подстилка. Всегда ею был. Он рождён для того, чтобы его избивали, чтобы насиловали и не любили. Даже демона ему дали, чтобы показать, насколько он, Джим МакКен, мерзок. Фредерик Питерсон вспарывал его душу, доставая оттуда боль, страхи, отчаяние и ночные кошмары.       — Думаешь, ты достоин хоть чего-то хорошего? Ты — подстилка. В моих глазах, Джим, ты низок, как женщина. Так как именно женщину дерут во все щели. А ты парень. И не стыдно тебе, будучи мужчиной, допускать, чтобы тебя трахали в зад, в рот? Чтобы кончали на твоё лицо, заставляли глотать?       Хватит! Хватит! Хватит!       Джим застонал. У него закружилась голова. Он звал Клода, маму, даже Анну — лишь бы они вырвали его из лап этого чудовища.       — Тише, — шептал Фредерик, поглаживая его по бедру, — тише. Я понимаю, для тебя невозможно по-другому больше. Ты привык к роли резиновой куклы. Что же. Я буду помогать тебе оставаться таким, каков ты есть.       Мужчина сделал вид, будто собирается поцеловать Джима, и мальчик, сломленный, угасающий, отчаявшийся, потерял сознание.

***

      — ГДЕ ОНИ, МЕРЗКАЯ ТЫ СУКА!!!       Анна, хрипя, царапала руку Клода, которой он прижимал её к стене. По телам обоих струилась кровь. Перед израненным лицом бесовки горели ненавистью и отчаянием алые глаза. Анна немного знала Фаустуса, но и заподозрить не могла, что он может быть таким… переполненным. Чувствами.       — ГДЕ ОНИ!       — Не… зна-аю… — прохрипела Анна.       Клод ударил её кулаком в живот. — Очередная твоя хитрость, сука?!       Швырнув её на пол, Клод поставил ногу ей на голову и вдавил до хруста черепных костей. Из носа демоницы потекла кровь.       — Я правда… — шептала Анна, — не знаю. Он… обманул меня.       Клод сошёл с неё и опустился на корточки.       — Действительно? Тогда ты жалкая неудачница.       В глазах Анны блеснули слёзы.       — Я хотела… Я полюбила этого мальчика. Как ни тебе не любить, ни кому-то другому.       — И оставила его в руках смертного извращенца, — выплюнул Клод. — Представляешь, ЧТО он может с ним сделать? А может, он это делает… уже сейчас?!       Это чистое, несмотря на всё случившееся, тело, эта скорбная душа. В руках другого, в руках мерзкого существа, не ведающего цены того, что он осмеливается удерживать. Клода грызло что-то, весьма похожее на ревность.       Анна виновато опустила глаза.       Фаустус грубо поднял её на ноги.       — Поможешь мне найти моего господина. А с кем из нас ему быть, разберёмся после. А после, мерзавка… я тебя убью.

***

      Ожидание надругательства страшнее его самого. Джим чуть было не лишился рассудка. Обессиленный, он лежал на руках Фредерика, прижатый к его голой груди. Питерсон нёс его куда-то в полном молчании.       Запахло затхлостью и крысиным помётом. Питерсон спустился в подвал. Всхлипывая, Джим таращил по сторонам глаза.       — Переночуешь вот тут.       Мужчина уложил его на пахнущий мочой матрас и укрыл траченым грызунами, не менее вонючим покрывалом. Связал руки и ноги, затолкал поглубже кляп. Отошёл в сторонку — полюбоваться проделанной работой.       Джим в полубреду стонал и метался, шаря глазами по низенькому потолку. Наткнулся на летучую мышь. В углу, пища, пробежала то ли мышка-полёвка, то ли крыса.       — Вот и думай теперь, съедят они тебя или нет.       И ушёл, громко захлопнув крышку люка, оставив сходящего от страха с ума Джима в темноте.