Смеющаяся госпожа

С того момента, как Хюррем лежала обескровленная и ослабшая во дворце Хатидже, наконец-то разрешившись от бремени, прошло несколько лет. Родившегося сына в день ее сговора с Ибрагимом-пашой Сулейман нарек именем Абдулла. Нельзя передать словами, как был счастлив султан, когда у него родился третий наследник и второй сын от любимой женщины. А вот Валиде Султан и Махидевран не были так счастливы, как повелитель. Валиде, конечно, обрадовалась рождению внука, но радость ее омрачало осознание, что внук рожден от Хюррем, а не от любимой невестки. Умудренная обширным жизненным опытом татарка не сомневалась, что Роксолана станет еще более гордой и почувствует себя не то что бы кадиной Сулеймана, а самой Валиде. Хафса, получив известие о рождении Абдуллы, принялась широким шагом мерить свои покои и покачивать головой из стороны в сторону, словно бы женщина была китайским болванчиком. Пока Сулейман и Хюррем отсутствуют, власть над гаремом принадлежит Айше Хафсе. Но как только массивные резные двери распахнутся, и Сюмбюль-ага громко произнесет имя рыжеволосой славянки, эта женщина сделает все, чтобы окончательно подавить волю гарема. Да, девушек много, а она одна, но силы в ней столько, что вся империя замолчит под ее давлением. Валиде не могла этого допустить. Если бы Махидевран не прекращала рожать султанских детей, то Хафсе было бы очевидно: черкешенка бы стремилась бы украшать свое тело, окружить себя служанками и разлениться еще больше. Но Хюррем, это тщедушное создание, которой Валиде при первой их встрече глазами сулила еще два от силы месяца жизни, постарается сделать свои позиции еще прочнее. И откуда взялась такая сила и дерзость в этом белом теле, чтобы вступить в страшную и кровопролитную игру за власть с самой Династией? Валиде не могла дать себе ответ. За прекрасным умением скрывать свои чувства Айше Хафса Султан всегда прятала неприязнь к Хюррем. Но кроме неприязни было еще кое-что. Валиде не могла назвать это непонятное, странное чувство, липкое и тошнотворное, сдавливающее ей по ночам горло и сжимающее железной рукой ее сердце. Страх? Валиде не могла признаться. Ей было стыдно это сделать, ибо себя она считала выше всех страхов. Да, в глубине души она начинала бояться Роксолану. Татарская княжна за годы жизни научилась прекрасно разбираться в людях. Она видела, что Хюррем готова пойти на любое коварство: настолько ценила невольница свою жизнь и жизнь своих детей. Да только за что так боялась, за что так переживала Валиде, женщина толком сама не знала. За своего сына? Что ж, он окончательно запутался в сетях Хюррем, в сетях таких же длинных и притягательных, как и ее волосы цвета красного золота. Повелителя уже не спасти, Валиде с тяжелым сердцем приняла это. Сколько не посылала к нему наложниц: красивых, умных, умелых любовниц — всем им приходил конец. Быть может, за себя боялась? За то, что Хюррем отберет у нее власть и влияние, к которым она стремилась всю сознательную жизнь? А может, страшно было за судьбу внука Мустафы? Все это сплелось в единый клубок, который не давал нормальной жизни султанше. Но это был лишь один удар. Затем на все еще черноволосую голову Валиде посыпались еще удары от Хюррем. Довольно долгое время после рождения сына она не могла забеременеть. Возможно, не получалось, а возможно — сознательно избегала, потому что от длительных и тяжелых родов шехзаде Абдуллы не могла прийти в себя и боялась в следующий раз отдать богу душу. Но вскоре пушечным выстрелом прогремела новость: Хюррем Султан вновь беременна! И снова вечный страх за свою жизнь, жизнь наследников и османской принцессы наступал Роксолане на пятки и тяжело дышал в спину, оставляя влажные следы от своего дыхания. Но на этот раз время на протяжении девяти месяцев протекало более чем мирно. Хюррем привыкла никому не доверять и предчувствовала, что это лишь затишье перед бурей. Наконец, срок в срок, у нее родился очередной сын. Третий шехзаде, третий ее наследник. Мальчик родился крепким, здоровым, и на удивление тихим. Хюррем была счастлива еще и потому, что сын был ее копией. Их с шехзаде сходство угадывалось с первого взгляда. У него были такие же круглые серые глаза, очень серьезные и задумчивые; маленький узкий носик был вздернутым к верху, а голову покрывал золотой пух вьющихся волос. Султан Сулейман решил назвать сына именем своего отца — Селимом. А спустя еще один год Хюррем родила четвертого сына — Баязида. Шехзаде, казалось бы, вобрал в себя черты как отца, так и матери. Внешне он больше походил на Падишаха, однако характер он словно бы позаимствовал у Роксоланы. Еще с первых дней шехзаде начал проявлять его. Баязид оказался громкоголосым, вспыльчивым, непокорным мальчиком. Его нрав был нравом земляков Хюррем, гордых и вольных славян, которые привыкли жить на свободе и не покоряться тем народам, о которых по всему миру гуляет слава завоевателей. К Хюррем постепенно приходила мысль о величии. Теперь она наверняка знала, что она хочет получить. Бедная маленькая рабыня Настя умерла в ту ночь, как впервые оказалась на роскошных красных шелковых простынях на ложе султана. Умерла и возродилась вновь из пепла, но только не маленькой рабыней, а всемогущей повелительницей. Смогла дочка священника превратить свое тело в оружие власти. Первоначально, это была власть над султаном. Она подарила султану множество знойных и непроглядных восточных ночей, родила детей. Роксолана поднялась над гаремом, уничтожила всех женщин, которых так старательно подкладывала Валиде под своего сына, вступила в кровопролитную игру с Династией и заключила хрупкое перемирие с самым опасным человеком во всей Османской Империи и своим злейшим врагом — Ибрагимом-пашой. Ей удалось родиться и царствовать в переломный для всей истории век — век, в который жили и творили такие гении, как Никколо Макиавелли, Томас Мор, Мартин Лютер и многие другие. К власти постепенно приходили женщины, влиятельные и опасные. Хюррем Султан осознавала, что мусульманский мир — это мир, которым правят мужчины, и где женщине отводится чуть ли не последнее место. Это только распаляло ее, заставляло совершенствоваться, чтобы ни у одного человека не возникло мысли, что она — тело, годное лишь для рождения детей. Она предпочитала кормить ум книгами, в то время как Махидевран кормила живот лукумом и пахлавой. Хюррем знала, что в Англии король Генрих VIII порвал с Ватиканом (за что получил от Римского Папы отлучение от церкви), создал свою церковь — и за этим стояла женщина. Король беспредельничал, чтобы получить развод с первой женой и жениться на влиятельной и умной женщине Анне Болейн. Во Франции к власти пришла королева-регент Екатерина Медичи, и политику ее сложно назвать гуманной. По происхождению итальянка, королева обладала множеством рецептов ядов и умело их применяла. Французский двор трепетал перед ней. Читала в книгах Хюррем и про прекрасную дочь Римского Папы — Лукрецию Борджиа. Святая дочь? Вряд ли Роксолана могла назвать ее так. Лукреция, светловолосая красавица с ангельским личиком, разве была так глупа и наивна, как казалась? Будь она глупой, оставил ли бы Александр Борджиа на нее папский престол, покинув на некоторое время Ватикан? Женщина на папском престоле — что может быть еще более революционным, чем это? Наверное, только женщина на престоле великих Османов. Что мешало Хюррем быть одной из этих женщин? Султан был в ее руках, у нее были дети, она давно подчинила себе гарем. Мешали ей древние и жестокие традиции. Но и их она была в силе сломать, а после танцевать на их обломках. Султан потакал прихотям любимой своего сердца. Не зная, как еще отблагодарить Хюррем за рождение четвертого их общего сына, Сулейман решил заказать ее портрет. Повелитель сам нарушил вековой запрет на изображение существа, обладающего душой. К Османскому дворцу прибыл величайший живописей шестнадцатого столетия — сам Тициан. Живописец, познакомившись с возлюбленной султана, отметил тонкий ум этой молодой женщины. Она была приветлива, однако держалась так, словно была королевских кровей. Она с любопытством одаривала вопросами Тициана, а тот с большой охотой давал на них ответы. Художник изобразил ее в султанских садах, которые славились своей красотой. Работа была сложной, но шла с легкостью. Хюррем нравилось быть натурщицей, хотя так же ее грела мысль, что таким образом она оставит свой след в истории на века, и их с Сулейманом потомки будут разглядывать ее портрет с трепетом и восхищением. Тициан изобразил ее в зеленом платье и в соболиных мехах — подарке московского князя. Крупные локоны цвета медного золота украшала высокая корона — даже выше, чем у самой Валиде Султан. А за спиной у султанши виднелись райские сады сераля Топкапы. Вскоре, работа была завершена, а Тициан отправился на родину. А вместе с ним отправилась и слава о безродной девушке, ставшей практически правительницей империи Великих Османов. Султан приказал повесить портрет любимой кадины в галерее, где все портреты правителей и членов Династии, что вызвало дикое неодобрение со стороны Валиде. Однако же, рядом с портретом султана Сулейман вскоре украшал стены галереи и портрет его Хюррем. На портрете она не была Смеющейся госпожой. Напротив — взгляд серых глаз был строгим и серьезным. Ее знаменитый носик смешливо был вздернут вверх, создавая контраст с губами, уголки которых были растянуты в снисходительной улыбке. Портрет Хюррем еще раз доказал, какую ценность она имеет для султана. Обе умные женщины Повелителя — Хафса и Хюррем, — понимали, что самая настоящая борьба за престол только начинается. И будет эта борьба жестокой и непримиримой, и не одна голова еще упадет прямиком к подножию султанского трона.

***

И все-таки, последний год был особенно плодовит для султанской семьи: Валиде обрела внуков не только от своего сына и его любимой наложницы, но и от дочери. После стольких попыток, которые оказывались напрасными, Хатидже удалось забеременеть, выносить и родить здорового сына. Хюррем оказалась рядом с сестрой султана, ведь когда-то она поддерживала рыжую славянку. Сулейман гордился сестрой и одарил ее и своего друга богатыми дарами. Султан назвал племянника Мехметом — маленький султанзаде носил такое же имя, как и первый сын Роксоланы и повелителя. Хатидже расцвела. Все знали причину ее цветущего вида и отмечали это. На бледном лице нежными бутонами распустился легкий румянец, темно-каштановые волосы словно бы стали более густыми и здоровыми, а тонкие губы принцессы все чаще трогала скромная, но такая счастливая улыбка — так улыбаются лишь спящие дети. Хатидже Султан была слаба здоровьем, и долго не могла выздороветь. Сердце Валиде буквально разрывалось при мысли, что ее дочь совсем одна в своем доме, и рядом с ней нет ни одного родного человека. Женщина не могла бросить управление гаремом, да и здоровье не позволяло совершать такие путешествия. Вот поэтому Хатидже, когда поняла, что крепко стоит на ногах, и Мехмет достаточно подрос для долгих прогулок, решила переехать на время в Топкапы. Яркое османское солнце взошло высоко на небе, а на улице становилось все жарче. Наложницы не могли заниматься своими делами: многие из них без дела бродили по покоям, но большая часть дремала, словно они были кошками, там, где их застал невыносимый зной. Очень скоро к воротам сказочного дворца Топкапы прибыла карета, в которой ехала Хатидже с маленьким сыном. Валиде Султан, облаченная в легкое синее платье, распахнула свои объятия и крепко обняла любимую дочь, не оставив и внука без внимания. Хюррем не смогла сдержать улыбку, когда взглянула на них. Все-таки, Хафса была настоящей матерью: ее дети были для нее маленькими в любом возрасте. Члены султанской семьи отправились во дворец, чтобы немного отдохнуть, а вечером расслабиться на празднике, который устраивала Валиде в честь дочери и внука. Как только небо окрасилось в золотые краски заката, а после на землю легли летние сумерки, в стенах дворца заиграла музыка. Наложницы наконец-то могли посмеяться и повеселиться. Хюррем сидела рядом с Хатидже Султан. Рыжеволосая молодая женщина плавно водила плечами в такт музыке, а руки ее извивались точно змейки. Ее губы украшала улыбка, да и сама смеющаяся госпожа поднимала настроение Хатидже и Валиде своей легкостью и непринужденностью. Краем глаза Роксолана заметила, как дрогнул уголок губ Махидевран. — Султанша, — начала Хюррем, дотронувшись до руки сестры султана, — расскажите нам о вашей с пашой жизни. Надеюсь, Великий Визирь не огорчает вас? Хюррем произнесла эти слова так, словно бы невзначай. Ее губы растянулись в дружественной улыбке, а во взгляде читалось участие и живой интерес. Хатидже попалась в ловушку. Ее щеки слегка тронул румянец смущения, и султанша поспешила опустить вниз глаза. — О, — проговорила Хатидже, — я благодарна повелителю за то, что он нашел мне такого чудесного супруга. Паша очень внимателен ко мне и … Договорить Хатидже не успела — ее одернула Хафса Султан, жестом приказав ей замолчать. Айше Хафса не могла понять, почему так ей неприятен зять. Нет, она осознавала, что природа грека весьма коварна, но было еще что-то, кроме его змеиной сущности. Она и сейчас, когда видела Ибрагима, поджимала губы так, что они превращались в нитку. — Хатидже, милая, — сказала мать султана мягко, чтобы скорее исправить сложившуюся ситуацию, — ступай в свои покои. Отдохни, побудь с Мехметом. Эта музыка так утомительна! Султанша не осмелилась перечить матери. Она неторопливо отправилась в свои покои. Госпожа обходилась без кормилицы, она считала, что сама может справиться со своим сыном. К слову, она получала удовольствие от новой для нее роли матери. Как только султанзаде Мехмет припал к груди молодой госпожи, Хатидже почувствовала, как усталость, скопившаяся за день, отпускает ее. Сестра Сулеймана тихонько затянула старинную турецкую колыбельную. Нежный напев и собственный голос обволакивали ее, точно дым, и Хатидже сама не осознала, как ее глаза закрылись. Султанша оказалась в царстве снов.

***

Природа просыпалась после короткой летней ночи. Цветы распускали свои бутоны, словно поднимая головы навстречу первым лучам солнца. Где-то в прекрасных султанских садах заводили свои песни маленькие древесные птички. Хатидже открыла глаза, как только веселый луч скользнул по ее лицу. Молодая женщина заснула, сидя на кровати в своих бывших покоях. Она держала на руках султанзаде, все еще прижимая его к груди. Хатидже сама не заметила, как заснула прошлой ночью, когда кормила Мехмета, и ребенок перестал дышать. Глаза султанши широко распахнулись, и из ее горла вырвался сдавленный крик. На крик в покои сбежались служанки. Перед их глазами предстала жуткая картина: Хатидже, онемевшая от горя, тихонько покачивалась из стороны в сторону, свесив с кровати на пол босые ноги и прижав к себе тело своего ребенка. — Госпожа моя, — Гюльфем бросилась к султанше, — госпожа, что произошло? — Он умер, Гюльфем, — Хатидже даже не взглянула на бывшую фаворитку своего брата, — это моя вина. Это я убийца, Гюльфем, убийца, убийца! Спустя мгновение в комнате оказались члены султанской семьи. Когда Валиде увидела свою дочь, она невольно прикрыла рукой рот, чтобы не закричать. На тяжелых ногах женщина подошла к дочери и так же тяжело села рядом с ней. Хафса обняла Хатидже и прижала ее к себе. Султанша подчинилась матери, однако невядящими, пустыми глазами она по-прежнему смотрела на противоположную стену. — Хатидже, милая, — тихо говорила Валиде, — нам всем тяжело. Великий Аллах так решил распорядиться жизнью нашего султанзаде. — Валиде, — всхлипнула Хатидже, — вы не понимаете. Он умер по моей вине, а не по воле Всевышнего. Это я его убила. От этих страшных слов лицо Валиде тронула гримаса боли, которая все еще жила в ее душе. Валиде, как никто другой понимала горе Хатидже. В ее памяти всплыли воспоминания давно ушедших лет, когда чума унесла жизни трех ее маленьких сыновей. Лишь Сулейману Хафса смогла сохранить жизнь. Внезапно Хатидже словно овладела какая-то злая сила. Она резко встала на ноги и закричала: — Я не хочу никого видеть! Убирайтесь вон из моих покоев! Оставьте меня! Что вам до меня? Оставьте, оставьте, прочь! Она бережно взяла на руки тело своего ребенка и прижала крепко к себе. Она гладила пальцами черты его совсем маленького лица. Слезы отчаяния текли по щекам султанши. — Ну же, — захлебываясь своими слезами, шептала молодая женщина, — Мехмет, открой глазки. Сейчас мой сынок проснется и все пройдет. Это неправда, неправда, неправда. — Хатидже, — мягко, но строго произнес до этого молчащий Сулейман, — отдай мне моего племянника. Ты делаешь хуже и себе, и ему. В глазах Хатидже вспыхнул огонь ярости и ненависти. Она стала похожей на дикую кошку, которая не задумываясь бросится на обидчика своего потомства. Султанша почувствовала, как кто-то мягко берет ее за руки, выше запястий. Она резко обернулась, и увидела возле себя Хюррем. Влажные от слез глаза смотрели по-сестренскому участливо, а ее пальцы нежно, но крепко сжимали тонкие худые руки госпожи. — Султанша, — сказала Хюррем, — люди живут до тех пор, пока о них помнят. Султанзаде Мехмет будет жив. Аллах забрал его, когда он был совсем невинным и безгрешным. А в благодарность за вашу память султанзаде превратится в светлого ангела, который будет охранять вас от бед и опасностей. Хатидже заглянула в серо-зеленые глаза Хюррем. Роксолане стало не по себе от взгляда султанши. В ее глазах было столько боли и одновременно столько доверия! Хюррем осторожно взяла ребенка из рук Хатидже и передала его Сулейману. Ноги султанши покосились, и она безвольно повисла на руках рыжей. Совместными усилиями Хюррем, Валиде и Махидевран уложили ее в постель. Хатидже охотно им подчинялась. Мать и Махидевран остались с ней, а Роксолана вместе с Сулейманом удалились из покоев. — Ибрагим уже знает? — спросила любимица султана, когда они шли по коридору. — Да, я послал к нему гонца с черными вестями. Наверняка, Ибрагим уже выехал из провинции. — Повелитель, я не переживу, если что-то случится с нашими детьми. Они и вы — самое ценное, что есть у меня. Без вас мне и мира не нужно будет. — Хюррем моя, мое солнце и луна, я не допущу, чтобы опасность висела над головами наших детей. Я сделаю все, чтобы им ничего не угрожало. Хюррем тепло улыбнулась султану. Ее улыбка растопила сердце Сулеймана, и он еще больше осознал свою любовь к этой женщине. Хмурый вид на мгновение рассеялся, и падишах пожелал доброго дня своей султанше. Он пошел дальше, а Хюррем лишь молча взглянула ему вслед. Она отправилась в свои покои.

***

Проходили месяцы, и жизнь во дворце налаживалась. Валиде Султан не решалась отпустить дочь в их с пашой дворец. Женщина боялась, что Хатидже не будет обеспечена должным вниманием. Хюррем помнила, как в те черные дня в столицу примчался из отдаленной провинции Ибрагим. Таким его никто не видел: Роксолана впервые видела его человеческую сущность, которую он так тщательно скрывал. Он закрыл глаза на обиды и недомовлки с Хатидже, на ее необоснованные истерики и гнев — их объединяло общее горе. Паргалы много свободного времени от работы проводил с супругой. С Хюррем они почти не виделись. Хатидже постепенно смогла оправиться от горя, но душевная травма оставила на ней след. Когда Ибрагим ворвался в ее покои, она вновь с неизвестной силой вскочила с кровати и бросилась к мужу. Она кричала, царапала его, колотила маленькими кулаками по его груди, виня его в произошедшем. Она кричала, что это — расплата за любовь Ибрагима ко всему европейскому, за картины, фрески, стулья и статуи в саду. Так ей было легче. Валиде едва смогла оттащить дочь от грека. Пока проходили месяцы ее выздоровления, все заметили, что молодая женщина стала еще боле вспыльчивой, чем была раньше, и приступы внезапного гнева участились. Одним утром Сюмбюль-ага, семеня мелкими шажками, вошел в покои Хюррем. Султанша никак не ожидала увидеть главного евнуха, на лице которого читалось неприкрытое беспокойство. Хюррем с удивлением взглянула на него и отставила в сторону шкатулку с украшениями. — Что произошло, Сюмбюль-ага? — Роксолана вопросительно посмотрела на евнуха. — Госпожа моя, — в привычной манере растянул гласные буквы ага, — паша Хазретлери просил передать, что ожидает вас в саду. Хюррем поджала губы. В голове она успела передумать несколько вариантов их встречи. В любом случае, нужно было идти. Паша не стал бы беспокоить ее без нужной необходимости. Султанша показала жестом служанкам и евнуху, что справится одна. Быстрым шагом она направилась в сад при дворце Топкапы. Женщина оглядывалась, пока шла к Ибрагиму. Во дворце всегда было огромное количество людей, которым не следовало бы знать, зачем встречаются самые главные люди повелителя. Наконец, Роксолана преодолела путь от дворца до сада и очень скоро увидела мелькнувшую вдали спину Ибрагима-паши. Она ускорилась. Ибрагим услышал шаги позади себя и поспешно обернулся. — Султанша, — губы грека изогнулись ухмылкой, — ты не заставила себя ждать. — Как давно мы не виделись, паша? Наша последняя встреча сложилась не совсем так, как хотелось бы. Я думала о многом, Ибрагим, но за это время все изменилось, может, и не так, как хотелось бы мне или тебе. Ибрагим отметил, что Хюррем была настроена решительно и серьезно и никак не собиралась использовать свое остроумие и отпускать едкие шутки в его сторону. — А ты времени даром не теряла — родила султану еще сыновей за три года. Теперь ни у кого и мысли не возникнет тебя подвинуть с законного места главной кадины. Хюррем недовольно посмотрела на Ибрагима, довольно долго держа зрительный контакт с ним. Все, что он сказал за прошедшие минуты их встречи, было больше похоже на упрек. Терпение, Хюррем, сохраняй терпение, — назойливо сверлило в мозгу. Но Ибрагим и не думал сдаваться. — В Совете Дивана стало больше моих людей, которые готовы оказать тебе помощь и поддержать твоих детей. Роксолана зло сверкнула глазами в сторону грека; он — вновь ухмыльнулся. Пазлы в ее голове складывались в единую картинку. Хитрый грек пользуется доверием султана, пользуется настолько явно, что оказался на самом краю обрыва. Один неверный шаг — и он упадет в пропасть. Но падать одному ему не захочется, и он потащит Хюррем за собой — прямиком в самое пекло. Повелитель доверяет ему как себе, Ибрагим использует это в своих целях. Наверняка, коррупция начинает процветать. Угрозами ли, взятками, но факт остается фактом — его людей в Совете Дивана прибавляется. Он не упустит шанса отправлять своих людей в качестве наместников в отдаленные провинции. Если он уже так не сделал. — Значит, мысли о перевороте становятся все более реальными? — спросила Хюррем, нарушив короткое молчание. Он утвердительно кивнул головой. — Госпожа, ты должна знать, что повелитель собирается пойти против традиции ради тебя. Мы говорили об этом, он спрашивал моего совета. Ты понимаешь — это пойдет нам на пользу. Мое время подходит к концу. Все, что ты должна знать — ты уже знаешь. Игра вот-вот начнется. Прощай, султанша. Ибрагим коротко бросил последние слова и поспешил на очередное заседание. Хюррем же медленно двинулась во дворец, обдумывая слова Паргалы. Она уже догадалась, о чем вели речь султан и его приближенный. Оставалось лишь подождать и начать действовать.

***

Сюмбюль-ага, словно пушечное ядро, суетливо бегал по дворцу и раздавал указания мелким евнухам и слугам. Легковозбудимую натуру кизляр-аги потряс приказ повелителя в скором времени собрать всех членов Династии в главных покоях. Этот приказ даже не обсуждался — а гнева падишаха Сюмбюль опасался. И уже скоро в главных покоях султана Сулеймана присутствовали все ему дорогие люди. Султан смерил их строгим взглядом, а Валиде отметила, что ее сын держит в руках какой-то свиток. Свитком оказался фирман. Как только султан стал зачитывать свой указ, изредка поглядывая на присутствующих, всем все стало ясно: Сулейман пошел против трехсотлетней традиции — он даровал собственным указом свободу Хюррем. Как только он закончил чтение, султан внимательно взглянул на присутствующих. На лице Валиде Султан читалось разочарование, Махидевран и Хатидже обе поджали губы. И лишь губы Роксоланы были растянуты в победоносной улыбке, а глаза сверкали, точно изумруд в ее кольце. Она обменялась коротким взглядом со стоящим рядом с Хатидже Ибрагимом. — Но, лев мой, — попыталась возразить Валиде, — почему ты не хочешь сделать Махидевран свободной женщиной? Она же мать твоего старшего сына. — Валиде, Хюррем — мать моих четверых наследников и красавицы-султанши. Разве могут у вас возникать вопросы? — жестко пресек мать Сулейман и добавил: — Это еще не все. Пройдемте за мной. Султан взял Хюррем за руку и повел в личные покои. Остальные двигались за ними. Хюррем двигалась так, словно была королевой: с хитрой и торжествующей улыбкой на приятном лице, с гордо поднятой головой и прямой осанкой. На ней было фиолетовое платье, расшитое самыми дорогими камнями. Оно было настолько тяжелое, что самостоятельно Роксолана не могла ни надевать его, ни снимать. Это платье подарил ей Сулейман после рождения второго сына, как знак благодарности любимой женщине. А медные волосы украшала высокая корона в тон платью. Настолько высокая, что могла идти в сравнение только с короной Хафсы Султан. Сулейман толкнул дверь в другие покои, и все присутствующие увидели муллу, читающего Коран и четверых свидетелей. Одним из свидетелей Хюррем был Сюмбюль-ага. Роксолана невольно улыбнулась. После произнесения всех нужных молитв и окончания обряда никяха, султан поднес к губам руку рыжеволосой, повернулся к своей семье и произнес: — Отныне, Хюррем Султан — моя законная жена и свободная женщина. Любой удар, нанесенный ей, я буду считать своим ударом. Кто поднимет руку на нее — поднимет и на меня. Кроме того, я награждаю Хюррем титулом — Хасеки, который не будет уступать по своей значимости титулу Валиде. Праздник нашего никяха будут длиться месяц. Посылайте гонцов во все концы, пусть все правоверные празднуют свадьбу своего падишаха! Когда Сулейман договорил, Роксолана опустила глаза, взглянула на Валиде Султан из-под ресниц и спросила: — Госпожа, вы ведь счастливы? Айше Хафса поджала губы и постаралась «держать лицо». Глаза Махидевран наполнились слезами — она четко осознала свое падение. И лишь Ибрагим украдкой взглянул на Хюррем, и их взгляды встретились. Роксолана отметила, что в его глазах плясали искры. Они поспешно отвернулись друг от друга, и Хюррем прижалась всем телом к повелителю. Он в свою очередь приобнял ее и коснулся губами ее губ. В этот момент Роксолана поняла — самая опасная игра только началась. Пора переходить в наступление.