Смеющаяся госпожа

Не чувствуя ног, Махидевран кое-как добралась до своих покоев. Она не могла прогнать из головы картину, которая только что разыгралась на глазах всей Династии Османов. Султан Сулейман посмел отменить правило, которому была не одна сотня лет, и жениться на бывшей рабыне, тем более — подарить ей свободу. Не только эта сцена преследовала Махидевран, — в ее ушах все еще отдавались эхом слова повелителя и Валиде. Хафса попыталась вступиться и замолвить слово за Махидевран. Знала бы она, как это унизило ее невестку! Разве ради этого черкешенка терпела годы борьбы с Хюррем? Ради того, чтобы султан позвал ее в свои покои и торжественно объявил о своем браке с рыжей славянкой? Этого было достаточно для Махидевран, чтобы начать продумывать свой новый план. Неожиданно для себя женщина заплакала. Соленые слезы выплеснулись из глаз и словно каленое железо обожгли щеки. Она все еще пыталась сдержать рыдания. Махидевран зажала рот рукой и больно закусила палец, чтобы ни один звук предательски не вырвался из ее горла. Не в силах противостоять своему телу, Гюльбахар медленно сползла вниз по стене и устроилась на крае ковра. К ней бросились ее служанки, а ее главная помощница — Гюльшах-хатун, попыталась поднять свою госпожу, приобняв ее за плечи. Но женщина отказалась слушаться служанки, и бросила ей холодное «Оставь меня в покое». Фраза точно хлыст ударила Гюльшах, и она оставила попытки помочь как-то султанше. Единственно, чего не понимала Махидевран Султан — собственное поведение. Как-то давно она поняла одну вещь, такую простую, но очень важную, — она больше не любит Сулеймана. Наверное, признаться себе в этом стоило ей большого труда и смелости. Он разлюбил ее давно, но случилось это потому, что он полюбил другую женщину. Махидевран же, разумеется, не нашла другого мужчину для своей страсти, нет. В как-то момент она просто устала бороться. Она поняла, что Хюррем гораздо умнее не только ее, но и многих других женщин. Она так умна, как и сама Валиде Султан. Однако хитростью Роксолана превзошла и Хафсу Султан. Махидевран, наблюдая за падишахом и Хюррем Султан, пришла к выводу, что ее чувства давно умерли. Ее даже не задевало, что Сулейман теперь с другой. Мустафа — единственный, кем теперь жила Махидевран Султан. Она поставила перед собой цель воспитать достойного наследника, однако гордыня делала свое дело, и женщина не могла не намекать шехзаде Мустафе, что он станет султаном, когда настанет его час. Детей Хюррем она почему-то в счет не брала. Она жалела лишь об одном — об утраченной молодости, о годах, прошедших зря. В юности черкесская княжна была очень красивой. Что говорить — она и сейчас была прекрасна, лишь тяжелый груз усталости черной тенью лег на ее правильное, более чем привлекательное лицо. Юная Бахарай не знала забот, жила, ни о чем не думая и не беспокоясь. Но как стукнуло ей пятнадцать, старшие братья поступили с ней точно так же, как поступали с надоевшими служанками — продали в гарем тогда еще шехзаде Сулеймана. Девушка до той поры тесно не общалась с мужчинами, исключая братьев и отца, потому и потеряла голову от Сулеймана. Любил ли он ее? Она не знала. А знал ли он? Но Махидевран точно знала — если и не любил, то точно был влюблен. Его привлекало ее красивое лицо, ее призывно манящее тело, которое стало еще прекрасней после рождения шехзаде Мустафы. Тогда Махидевран всецело овладела гордыня. Черкешенка всегда была гордой, вспыльчивой, спесивой женщиной, нрав которой было сложно обуздать. Такой была она, когда носила имя, данное при рождении — Бахарай, а затем и то имя, которое дал ей повелитель — Гюльбахар. Расцвет ее не имеющих границ гордости и тщеславия пришлись на тот час, когда она стала Махидевран. Но именно тогда и появилась рыжеволосая роксоланка, которая сломила черкесскую красавицу. Когда Махидевран призналась себе, что больше не любит султана Сулеймана, камень упал с ее души. Она словно бы чувствовала, как легкие снова заполняются воздухом, позволяют ей дышать полной грудью. Говорят, что влюбленный человек на время слепнет. Когда это чувство без следа растаяло в ее душе, султанша смогла сбросить повязку с глаз. Она с ужасом осознала, что Сулейман — человек сложный и быстро увлекающийся. И именно на такого человека она потратила время — самую большую ценность, которую невозможно восполнить. Наконец, Махидевран Султан прекратила плакать. Она вытерла слезы, поднялась с пола и устроилась на тахте. Причина слез пришла к ней в голову сама — ей было обидно за себя, за свою растоптанную гордость. Ей хотелось причинить Хюррем боль, но боль такую, которую сложно уже восполнить. Она могла бы подослать к Сулейману очередную женщину, но понимала, что в лучшем случае через неделю бедняжка пойдет на корм рыбам. Самое страшно для женщины — потерять собственного ребенка. Об этом Махидевран сама прекрасно знала, и каждую ночь молила у Аллаха сохранить жизнь ее шехзаде. Яд. Мысль быстрая, как стрела, промчалась в ее воспаленном мозгу. Отравление — более чем банальный, но действенный способ отправить противника к праотцам. У Махидевран не было помощников за пределами дворца, потому организовать что-то сложное было бы проблемно. К собственной радости, у Махидевран была целый ларчик с ядами, так бережно собранными ею. Султанша достала шкатулку с синими камнями на крышке из тайника, о существовании которого знала она одна. Она опрокинула крышку, и взору предстала целая коллекция пузырьков и мешочков. Она провела кончиками пальцев по многочисленным флакончиков и удовлетворенно улыбнулась. Шехзаде Мехмед — старший сын Хюррем и Сулеймана — надежда многих. Многие видят его султаном после Сулеймана, хотя и Мустафу любят не меньше. Если Хюррем потеряет его — она потеряет смысл жизни, пусть у нее есть и другие дети. Оставалось лишь приступить к осуществлению плана. — Гюльшах, — громко крикнула Махидевран служанке, — подойди ко мне. — Да, госпожа, — рабыня расплылась в улыбке, больше похожей на хищный оскал, — я так рада видеть вас снова в здравии. — Оставь свою лесть, — грубо остановила ее султанша, — вот золото. Отдай какой-нибудь девушке и отправь ее на рынок за сладостями. Скажи, что я приказала не скупиться и купить сладости на все деньги. Выполняй, и поживее. Женщина опустила кошелек с золотом в ладонь Гюльшах и показала резкий жест, означающий, что в ее услугах она более не нуждается. Вообразив последствия, Махидевран не смогла сдержать улыбку. — Говорят, что эта ведьма хорошо танцует, — произнесла она тихо, сама себе, — посмотрим, как я заставлю ее танцевать под собственную мелодию.

***

А тем временем гулянья в честь свадьбы падишаха и Хюррем Султан продолжались. На улицах то и дело слышались благословения народа своему повелителю и его супруге. Пушки стреляли, барабаны торжественно грохотали, жалобно выла зурна. И все это смешивалось с криками, пением, благословениями, стихами и ругательствами, когда между гуляками вспыхивала ссора. Из минаретов мечетей доносились голоса муэдзинов, взывающих правоверных к намазу. А как только черная ночь накрывала Стамбул, небеса окрашивались в зеленый, красный, синий, желтый цвета огненного фонтана искр салюта, и к той жуткой смеси звуков прибавлялся рычащий звук феерверка. В султанских садах были раскинуты шатры, украшенные изысканной вышивкой по шелку. Внутри шатры застилались коврами, а на коврах выросли горы подушек. Вдоль шатров поставили длинные и широкие столы с бесчисленным количеством разнообразных яств. В шатрах, на подушках, располагались все члены династии Османов. Оттуда они наблюдали за представлениями, которые сменяли друг друга с раннего утра и до позднего вечера. Прекрасные одалиски извивались под тянущуюся мелодию, очерчивая контуры груди, бедер, живота руками, такими тонкими и пластичными, словно змеи. Путники с далеких стран демонстрировали чудеса, на которые способно человеческое тело — такому искусству они обучались у старых факиров. Сулейман ежедневно, вместе со своей возлюбленной Хасеки Хюррем Султан выезжал в золоченой карете. Они ехали по центральным улицам столицы, и в это время жаждущих гуляний становилось все больше. Народ расступался перед своим правителем, тем самым открывая беспрепятственный путь. На Хюррем было красное платье — еще один наряд, не уступающий в цене ее самому дорогому фиолетовому платью. Ее свадебный наряд был расшит кровавой россыпью рубинов. Он был настолько тяжелым, что самостоятельно его снять и надеть было трудно. На плечи Роксолана набросила соболиные меха — подарок московского князя. А каскад рыжих густых волос украшала длинная красная фата, на которой, как и на платье, переливались алым огнем сотни рубинов. Ее руки были расписаны хной, а шею, уши, пальцы и запястья украшали новые драгоценности. Изредка рыжая славянка приоткрывала легкую ткань штор на окнах в роскошной карете и выглядывала на улицу. В такие моменты в толпе слышались протяженные вздохи толи потрясения, толи восхищения. Саму Роксолану это забавляло, даже Султан Сулейман улыбался, когда наблюдал за действиями своей супруги. Сорок дней тянулся праздник. Денег на свадьбу затрачено было столько, что возместить убыток казне мог только длительный военный поход. Сулейман сам не знал, какой опасности он подверг жизнь не только Роксоланы, но и своих детей.

***

Когда празднование свадьбы Султана Сулеймана и Хасеки Хюррем завершились, все вновь вернулось на круги своя. Роксолана проводила время в тиши султанских библиотек, пролистывая труды, которые ей были интересны. Перед ней всегда лежал чистый пергамент. Как только Хюррем находила то, что было способно ее заинтересовать, она в то же мгновение делала пометку на листе. Часы в библиотеке летели незаметно. Но от этого знания султанши стали значительно богаче. Особенно интересны ей были труды о видных политиках. Как только глаза Хюррем находили в тексте волнующую ее мысль, мозг начинал судорожно работать, обрабатывая информацию, а руки трепетно переворачивать страницу за страницей. Записи ее множились, как и ее ум. Хюррем хранила их бережно, стараясь сделать так, чтобы никому они не попались на глаза. Она совершала выписки о том, как правители приходили к власти, каким образом они оказывались на троне. Много заметок было и о государственных переворотах, а также — о казнях изменников. Окажись подобное в руках умных врагов — и интересы Хюррем обратились бы против нее самой. Уложив детей спать в час, когда жара достигает своего пика, рыжая султанша отправилась к Ибрагиму-паше. За ней грек послал Сюмбюля-агу, а евнух очень боялся гнева султанского зятя, потому выполнил поручение беспрекословно. Ибрагим уже давно ждал Роксолану в своем кабинете, вальяжно расположившись на подушках. Грек не скучал. Рядом с ним стояли многочисленные блюда с фруктами, а в чаше игриво искрилось вино. Как только Хюррем оказалась на его территории, Великий Визирь жестом подозвал ее к себе. Она знала, что это — его очередной глупый фокус, абсолютно ей неинтересный. Однако от его отношения к законной жене султана, Хюррем недовольно сморщилась. — Хюррем Султан, — протянул он, — присаживайся. Составь мне компанию: я заметно заскучал. Грек нахально улыбался, чем начинал бесить Роксолану. Перемирие было все еще в силе, однако это не мешало ей вцепиться ему острыми ногтями в лицо и с садистским наслаждением выцарапать эти черные, поблескивающие адовым пламенем, глаза. Одним из достоинств Хюррем было умение ловко и мягко входить в очередную игру. Ее мозг лихорадочно заработал в попытках составить логическую последовательность действий паши. Она вновь желала предугадать его действия. Вздрогнув от его неотрывно смотрящих на нее непроницаемых глаз, рыжеволосая все же преодолела расстояние между ними, и оказалась сидящей рядом с Ибрагимом на полу. — Что тебе нужно, паша? Ты хочешь рассказать мне что-то очень важное и интересное для меня? — проговаривая каждое слово по отдельности, произнесла Хюррем.  — Важная, точно сама Валиде, — довольно хмыкнул Ибрагим, — многого же ты хочешь. — Не забывай, паша, — она всегда обращалась к нему «паша», когда жаждала очередного с ним поединка, — я теперь почти Валиде Султан. А ты относишься ко мне непочтительно. За это должно следовать немедленное наказание. Ее рука легла на грудь мужчины, ощущая под собой сильную плоть. Пальцы медленно проделывали свой путь от одной пуговицы кафтана к другой. Она не успела совершить задуманное — ее тонкие пальцы, украшенные кольцами, перехватила рука Ибрагима. Он с силой сжал ее ладонь в своей. Они все еще не прерывали зрительного контакта, когда он преподнес ее руку к своим губам, не оставляя без внимания каждый ее палец. Дождавшись момента, она освободила свою руку. Но Ибрагим-паша не думал останавливаться. Его руки требовательно скользнули вверх по ее ноги, прижимаясь еще больше к нежной коже женщины. Она вздохнула, жадно глотнув воздух, когда он навис над ней. Хюррем в долгу не осталась, а потому решительно схватилась за ворот его рубашки. Огонь разжигал ее изнутри, женщина чувствовала, как пламя растекается по ее телу, заставляя кровь кипеть, а сердце пропускать частые удары. Ибрагиму не понравилось, что даже сейчас она пыталась бороться. Великий Визирь перехватил ее руки, крепко сжав тонкие запястья, и отвел их за ее голову. Мужчина касался губами тонкой кожи на женских ключицах, поднимался все выше и выше, пока насильно не завладел губами Роксоланы. Он видел, что она желает его, рассматривает близость как способ расправы над ним. Ибрагим усмехнулся, когда сорвал с ее губ очередной стон. Она не умела сдерживать себя. Особенно легко ему было играть на ее желаниях. Грек оторвался от губ Роксоланы и отстранился от нее. Спустя пару мгновений он сидел уже в привычной ему позе и вертел в руках чашу с вином, так, как он делал это до ее прихода. Он издевался над ней, особенно сейчас. Хюррем знала это, чувствовала, оттого и бесилась. Бешенство — именно так называлось это чувство. Мерзкое ощущение жгло ее изнутри каленым железом, заставляя стиснуть зубы. Она не умела себя сдерживать — ни в гневе, ни в любви, ни в ненависти. Ибрагим видел ее насквозь. Ее забавлял вид ее стиснутых челюстей и сжимающихся с силой кулаков. Он чувствовал, как она врезается острыми ногтями в собственную плоть. — Успокойся, — небрежно брошенное им слово подействовало на нее как вода, вылитая на ее голову, — у Империи появился новый главный казначей, как ты и хотела. Кроме того, у него много надежных проверенных людей, которые уже назначены на многие должности. Главный казначей уже занимается вопросами жалования янычар. Все, как мы планировали, — губы грека расплылись в довольной улыбке. Хюррем шумно выдохнула и откинулась на подушки — она всегда так делала, когда пыталась выразить свое безразличие к собеседнику. Нельзя сказать, что женщина была не рада, напротив, — она стала еще на шаг ближе к победе. — Скоро я организую твою встречу с казначеем, — все так же самодовольно продолжал Ибрагим, — а завтра тебе предстоит встретиться с его поверенным. — Много берешь на себя, паша, — словно бы выплюнула последнее слово Хюррем, — устраиваешь мои встречи, назначаешь нужных тебе людей. Не много ли обязанностей повелителя ты выполняешь сам? — Не забывай, Хюррем, — Ибрагим приблизил свое лицо к лицу собеседницы, и их пылающие глаза встретились. Хюррем почувствовала, как платье мерзко прилипает к спине, и заметно напряглась, — власть ты сама клялась разделить со мной, в случае нашей победы. Так что, — он протянул гласные в обоих словах, — я действую только из своих интересов. Так же быстро, как приблизился, Ибрагим быстро отпрянул от Роксоланы. Он вновь откинулся на мягкие подушки, но предпочел оставаться вблизи с ней. Хюррем не нравилось его поведение. Она ссылалась на вино, с которым Ибрагим перебрал, но чувство опасности заставляло сжаться ее внутренности. Она убеждала себя, что ей уже нечего бояться, но внутренний голос нашептывал совсем иное. Наконец, она резко поднялась с подушек и поспешила удалиться. Паша посмотрел ей вслед, и, словно бы веселясь, произнес, все еще играя кубком вина: — Удачи, султанша. Надеюсь, что ты сблизишься с людьми казначея также близко, как и со мной. Усталая Хюррем не отреагировала на издевательства Ибрагима. За годы их вражды и странного сотрудничества она привыкла ко многим его выходкам.

***

Лошади, которые подарил султан своим детям, были прекрасны. Все крепкие, здоровые, с густой, развивающейся на ветру длинной гривой, на крепких, массивных ногах. Лошади соответствовали своим размером возрастам шехзаде и султанши. Все животные стояли недалеко от султанских конюшен и с нетерпением били сильными копытами оземь. Поблизости хлопотали конюхи. Хюррем вместе с детьми и слугами отправились к конюшням. Это был приказ повелителя — научить его детей искусству конной езды. Роксолана морщилась от мысли, что ее детям придется забраться на молодых лошадей и, преодолевая собственные страхи, пуститься по пыльным дорогам. Страхи Роксоланы прошли мимо ее детей. Все утро шехзаде и султанша бегали вокруг своей матери и осыпали ее вопросами. С помощью служанок Хюррем смогла усмирить и собрать своих детей, а после благополучно вывести их из дворца. Возле султанских конюшен их встречал молодой, немного мрачного вида мужчина. Приблизившись к нему, Хюррем отметила его тяжелый взгляд, от которого ей стало немного не по себе. Стоит сказать, что не только взгляд его был тяжел. Всем своим видом он производил впечатление человека серьезного, неэмоционального, не подвластного сильным чувствам. Кроме свинцового взгляда темных глаз, Роксолана не обделила вниманием и лицо мужчины в целом. Лицо его было острым, с высокими скулами. Орлиный профиль был очерчен резкими контурами. Эфенди часто любил иронически ухмыляться — Хасеки Хюррем сделала вывод по глубокой морщинке, прорезавшей глубоко смуглую кожу у губ. Мужчина этот оказался главным конюшим Султана Сулеймана — Рустемом-агой. Рустем уже давно был одним из известных Сулейману людей. Вместе они воевали, но ага не был успешным в бою. Однако ему покорялись самые непослушные, дикие, своенравные и необъезженные лошади. А потому падишах определил Рустема на свои конюшни, да не простым конюхом, а главным конюшим. Вот так, простой босниец мгновенно поднялся, и опять же — с легкой руки Сулеймана. Его ненавидели, а он упивался этой ненавистью. Считал, что ненависть других сделает его сильнее. Своим главным талантом Рустем считал умение быстро выбрасывать из головы и сердца тех, в ком он ошибся, а своим достоинством — свободу. Да, именно свободу, ведь Рустем был одним из немногих, кто не являлся рабом. Он был свободным человеком, и пришел в Османскую Империю свободным мальчиком вместе с другими боснийскими беженцами, которые искали лучшей жизни. Как бы то ни было, Рустем ее нашел, чего не скажешь о других. Ага почтенно склонился перед султаншей и ее детьми. Он помог султанским детям забраться на лошадей и показать им правила обращения с этими грациозными животными. Пока дети весело смеялись и привыкали к своим лошадям, Рустем-ага ближе подошел к Роксолане, и они отделились немного от скопления людей. — Госпожа, — произнес конюший, глядя ей прямо в глаза, — вы можете доверять мне. Я — человек нашего нового казначея, и человек проверенный. Вы можете доверять мне так сильно, как это делает достопочтенный эфенди. Хюррем посмотрела на мужчину с подозрением, но он протянул ей маленький свиток, который мог бы поместиться в детской ладони. Хасеки развернула бумагу и быстро просмотрела текст. Казначей, еще один союзник, писал ей все то, о чем говорил ей Рустем-ага. Хюррем смяла в руках письмо и поспешно спрятала его за пояс. Не успела султанша сказать и слова, как до ее ушей донесся голос ее дочери Михримах: — Мама, мама, смотри, как умеет моя лошадь! Хюррем и Рустем в одно время повернули головы туда, откуда доносился голос дочери госпожи. Они увидели, как Михримах пустила свою лошадь галопом и готовила ее к прыжку через препятствие, которое было слишком большим и высоким. Принцесса поняла, что может произойти что-то плохое, испугалась и со всей силы тянула на себя поводья. Девочка всхлипывала и кричала. Рустем не думая пустился на помощь Михримах. Он один умел прекрасно ладить с лошадьми и знал, как избежать страшного. От ужаса Хюррем сильно зажмурила глаза, и отвратительная смесь звуков звоном отдавалась в ее голове. Женщина сама не знала, когда ей в голову пришла мысль открыть глаза. Она открыла их нехотя и облегченно вздохнула. С Михримах было все хорошо. Ее, трясущуюся от страха, держал на руках Рустем, с силой прижимая ее к себе. Не менее напуганную лошадь уводили, держа за поводья, конюхи. — Михримах, солнце мое! — воскликнула Хюррем и подбежала к мужчине, который держал ее дочь, — все хорошо? Принцесса кивнула, а за нее ответил Рустем-ага: — Все хорошо, госпожа, беда миновала. Юная султанша напугана, ее следует осмотреть врачу. Возможно, мелкими травмами не обошлось. — Спасибо тебе, ага, — тихо, но благодарно произнесла Хюррем, — ты остановил на скаку лошадь, а это стоит огромной смелости и выдержки. Повелитель и я поощрим тебя, скажи лишь, что тебе нужно. — Служить вам, госпожа, — незамедлительно последовал ответ. Пока Михримах относили во дворец, и к ней подоспел врач, Роксолана сказала Рустему настолько тихо, чтобы никто не слышал, слова, предопределившие ни одну судьбу: — Как только моя дочь будет готова, я позволяю тебе продолжить ее обучение верховой езде. Пока ты будешь ее наставником, ты будешь моими глазами, ушами, и, если надо, руками, за пределами стен Топ-Капы.

***

Стол в покоях Махидевран был усыпан всеми сладостями, которые только можно попробовать. К ним Махидевран даже не прикоснулась, а вот ее сын, Мустафа, съел всевозможные угощения на несколько лет вперед. — Мустафа, лев мой, — приговаривала Махидевран, — съешь хоть еще немного. — Я больше не могу, мама, — канючил шехзаде, — мне надоело. — Ты даже не хочешь отведать лукума? — в руках женщины появилась заветная коробочка. Игра была опасной. Один неверный шаг — и пострадает ее собственный сын. А такого она никак не могла допустить. Охрана жизни Мустафы была единственной целью бывшей возлюбленной султана Сулеймана. Мустафа потянулся за коробкой лукума, и вскоре она была в его руках. Сердце женщины судорожно пропускало удар за ударом. Волей судьбы и ее глупости жертвой может стать Мустафа. Нет! Нет, кричала она себе мысленно, это свершится лишь после ее смерти. Мустафа будет жить, он займет трон — только эти слова проговаривала себе Махидевран Султан. — Я хочу встретиться с братом Мехмедом, — сказал Мустафа, и султанша выдохнула, — я отнесу ему этот лукум. Ему понравится мой подарок. Мустафа благополучно покинул покои, держа в руках коробку с отравленным лукумом. А сердце Махидевран застучало еще сильнее. — Аллах, — молилась женщина, сильно сжимая кулаки, — отгороди моего сына от беды. Навлеки смерть на гаденышей этой змеи. Махидевран молилась и плакала, а отравленный лукум был почти в руках шехзаде Мехмеда.