Смеющаяся госпожа

Как и было положено, воспитанием султанских детей занимались женщины, от которых они были рождены. Вот и воспитанием принца Мустафы занималась его мать Махидевран. Был у Мустафы и учитель — старый ходжа, приставленный к принцу самой Валиде Султан. Был ходжа человеком старой эпохи, застал он правления и Султана Селима, и Султана Баязида. Имел он за плечами богатый опыт, однако, придерживаясь пережитков прошлого, много времени учитель отдавал религиозному воспитанию. Разумеется, для непоседливого принца подобные уроки не были желанными. Мустафе лишь приходилось делать вид, что он слушает старого ходжу. Он то смотрел по сторонам, то задумчиво выводил какие-то слова на бумаге, то вовсе фантазировал, и ждал, когда урок закончится, придет за ним Гюльшах и отведет принца в сад. Разумеется, Султан Сулейман желал вырастить из своих сыновей не только мудрых правителей, но и настоящих воинов. Потому, достаточное внимание уделялось конной езде, владению оружием, борьбой с противником, сражению на мечах. Вот, что на самом деле любил шехзаде Мустафа. Махидевран видела в сыне эту тягу к военному делу, и не сказать, что была довольна. Естественно, она желала, что бы ее сын вырос настоящим мужчиной и бравым воином, но на сердце ей было не спокойно. Женщине слишком опасными казались увлечения сына. Не нравилось ей и то, что много времени Мустафа проводил в корпусе янычар. Воины султана души не чаяли в Мустафе, готовы были оказать помощь, если бы она вдруг понадобилась. Доходило до того, что шехзаде оставался ночевать в корпусе. Влияние янычар на Мустафу пугало Махидевран. Янычары, которое были последнее время недовольны политикой Сулеймана, вкладывали в голову Мустафы отчасти революционные мысли. В корпусе ходили слухи, что Сулейман засиделся во дворце, став игрушкой грека и рыжей славянки. Похода давно не было, а именно это и было смыслом жизни для янычара. Все свое время эти специально обученные воины проводили на войне. Слишком долгое время мира было для них в тягость. Да и к тому же султан вновь поднял налоги из-за того, что много средств было затрачено на свадьбу. Помочь восполнить казну могли лишь налоги и походы. Но похода не предвиделось, а налоги неминуемо росли. Подобные мысли ум Мустафы впитывал в себя. С непосредственностью принц сам рассказывал матери, что слышал от воинов. Махидевран все запоминала и часто вспоминала услышанное. С одной стороны ей льстила поддержка ее сына янычарами, ведь, как известно, армия — одна из действующих сил при перевороте. Но с другой стороны, женщина понимала, что будет, если армия восстанет против повелителя и захочет видеть новым султаном Мустафу. Сулейман найдет силы и подавит восстание. Он накажет всех, кто был ему непокорен. А ведь всем известно, что султаны могут сделать с шехзаде-бунтарями. Такого Махидевран Султан точно никогда бы не допустила. Махидевран одинаково не любила янычар и детей Хюррем. А потому, предпочитала выбирать из двух зол меньшее. Меньшим злом в понятии черкешенки были дети соперницы — они хотя бы не стали внушать мысли о перевороте ее сыну. Скрепя сердце Гюльбахар отправляла сына за руку со служанкой к пятерым детям Роксоланы. Этих встреч мальчик ждал с большим нетерпением. Он не разделял братьев и сестру на детей от другой женщины. Воспринимал он их как своих, родных. Оттого и не существовало между детьми разницы и соперничества. Особенно Мустафа был привязан к Мехмеду — первенцу Хюррем. Разница в возрасте была между ними пять лет, и, несмотря на это, они были очень близки. Мустафа, как старший брат, пытался научить чему-нибудь младшего, у Мехмеда же старший брат пользовался неоспоримым авторитетом. Гюльшах отвела Мустафу в покои Хюррем, где его уже ждал брат Мехмед. Сын Хюррем отложил в сторону свои игрушки, когда увидел Мустафу, и с радостным воплем подбежал к брату. Мустафа освободился от Гюльшах и приветливо встретил Мехмеда. — Брат Мехмед, — произнес шехзаде, — я принес для тебя подарок. Принц наконец достал одну руку, спрятанную за спиной, и протянул младшему коробку. Что бы ни приносил Мустафа Мехмеду, это всегда было для второго большой ценностью. Мехмед восхищенно взглянул на коробку и поблагодарил принца за подарок. В коробке оказалась те сладости, которые вручила мальчику Махидевран. Однако, с восторга Мехмед быстро переключился, оставил подарок Мустафы на столе и отправился играть с братом. Кроме двух старших шехзаде, в покоях также находился и шехзаде Абдулла и служанка, приставленная к нему матерью. Принцесса Михримах в это время была в покоях Валиде Султан, потому что ее бабушка пожелала ее увидеть, и приходила там в себя после неудачной конной поездке. Рядом с юной особой неизменно находилась одна из женщин-лекарей и ежеминутно наблюдала за здоровьем султанши. Хюррем же отправилась на прогулку с двумя младшими сыновьями — Селимом и Баязедом. Несмотря на нежный возраст обоих мальчиков, Роксолана заметила в их характерах природную вспыльчивость и желание быть лидерами, во что бы то ни стало. Оба хотели казаться в глазах родителей лучше, чем они были на самом деле, а потому искра соперничества между ними проскочила еще в раннем детстве. Мустафа и Мехмед в игре в бравых янычар не заметили, как внезапно стал капризничать их брат Абдулла. Служанка тут же начала успокаивать принца, но тот отказывался ее слушать. Оба шехзаде бросили свои игры и поспешили на помощь к старшему брату. Они начали рассказывать сказки, которые слышали от своих матерей и служанок, разыгрывать сценки из этих же сказок, и вскоре, Абдулла сам не заметил, как перестал капризничать. Он увлеченно слушал истории, попутно отправляя в рот все новый и новый кусочек того самого лукума, которым Махидевран «любовно» наградила сына. Шехзаде Мустафу Гюльшах увела еще до возвращения Хюррем Султан и ее двух сыновей. Но то, что так планировала Махидевран, — почти свершилось, несмотря на ошибку. Сладости достались не старшему принцу, а второму по старшинству. Остановить запущенный механизм было уже невозможно, ибо яд Махидевран медленно начинал отравлять слабый, детский организм маленького сына Хюррем. Роксолана вернулась с прогулки, и привела обоих своих сыновей. Султанша Хасеки пребывала в хорошем расположении духа, ведь погода была чудесной, ее сыновья были, словно примеры для подражания и ни одна ее служанка не вывела Хюррем из себя своей нерасторопностью. Как только раскрасневшаяся и немного устала Роксолана вошла в покои, первое, на что она обратила внимание, было испуганное бледное лицо ее служанки. Лицо Назлы было цветом точно небо в пасмурный зимний день, губы дрожали, а глаза, казалось бы, округлись до такой степени, что вот-вот выпадут из орбит. Хюррем сразу поняла, что произошло что-то плохое, и произошло с ее ребенком. Хасеки помрачнела, а сердце ее заколотилось с такой силой, что она почувствовала, как удары отдаются в висках. — Что произошло, Назлы? Что-то с Мехмедом, Михримах, Абдуллой? — произнесла женщина, услышав свой тихий голос, словно со стороны, и нахмурила брови. — Госпожа, — Назлы чувствовала, как глаза наполняются слезами, и знала, что этим выведет свою госпожу из себя еще больше, — право, я не знаю, как это произошло. Когда вы ушли, шехзаде Абдулла был здоров. Он почувствовал себя плохо совсем внезапно. Назлы зажала рот рукой и молча заплакала, издавая что-то похожее на жалобное скуление. Хюррем жестом приказала ей замолчать и стремительно подошла к сыну. Шехзаде Абдулла лежал на топчане, укрытый двумя одеялами. Глаза были прикрыты, и лишь веки вздрагивали иногда в его полусне. Роксолана приложила ладонь ко лбу сына и едва сама не заболела от ужаса — лоб его был настолько горячим, что трудно было представить, от какой высокой температуры страдал мальчик. Женщина в то же мгновение отбросила в сторону одеяла и увидела, как принц колотился в ознобе. — Лекаря, срочно! — закричала Хасеки, что было силы, — не медлите ни на минуту! Видит Аллах, если вы опоздаете хоть на минуту, хоть на одно жалкое мгновение, я сама лично покажу вам ад на земле. Служанки бросились к выходу и наперебой выбежали за двери. В покоях остался лишь Сюмбюль-ага. Главный евнух решил молча поддержать свою госпожу и остался с ней, шепотом сетуя Всевышнему о бедах, свалившимся на головы Династии. Под горячую руку кизляр-ага решил не попадаться, потому что боялся Хюррем — в гневе эта женщина была ужасна. А тем временем, Абдулле стало хуже. Мальчик буквально сгорал от жара, а его тело сотрясалось в лихорадке. Шехзаде бредил; Хюррем пыталась понять, о чем он говорит, и подхватывала лишь бессвязные отрывки фраз. Она держала сына за горячую руку и сама задыхалась от слез бессилия перед болезнью, осознавая, что ничем не может помочь своему ребенку. Лекарь, который подоспел, сделал вывод, что шехзаде съел что-то плохое, и впал в лихорадочное состояние из-за сильного отравления. Хюррем изо всех сил сдерживала себя, чтобы не заплакать и не закричать гневные слова в лицо лекарю. Даже сейчас ее ум бешено работал, и ей приходилось держаться, чтобы не упасть перед Валиде и Сулейманом, которые находились в этот момент рядом с ней. Ее сердце, сердце матери, чувствовало беду, что повисла над головой ее ребенка. Она была уверена, что он не отравился, а его отравили. Роксолане нельзя было показать, что она о чем-то подозревает. Скажи она хоть слово против слов лекаря — Валиде начала бы презрительно фыркать и жаловаться султану на непочтительное отношение его жены к ней, матери самого повелителя, а Сулейман бы вновь обвинил Хюррем в излишнем недоверии. Именно не показать им всем то, о чем она сейчас думала, — было самым сложным для Хасеки Султан. — Хюррем, — наконец произнесла Валиде, — я заберу своих внуков в свои личные покои. Лекарь ничего не сказал, но вдруг болезнь Абдуллы заразна? Я не хочу, чтобы мои внуки так же слегли. Так будет лучше для всех. Хюррем ничего не ответила. Она молча взглянула на Хафсу, проглотив мерзкий ком, который сдавливал ей горло. Меньше всего ей хотелось сейчас доверять Династии, тем более, — Валиде, как своем хитрому и умному неприятелю. Но и вновь повздорить с ней ей не хотелось, тем более, в такое время. Роксолана лишь кивнула головой, и Айше Хафса, взяв на руки Селима и Баязида, покинула покои. Впереди матери султана шли Мехмед и Михримах, оглядываясь то на идущую позади бабушку, то на сидящую рядом с бьющимся в лихорадке братом мать. Так украдкой они и бросали на мать взгляды, пока дверь за ними не захлопнулась. Рядом с Хюррем остался лишь Сулейман. Мужчина присел на край топчана рядом с женой. Он молча взглянул на сына и перевел взор на Роксолану. Он видел боль в ее светлых глазах. Мужчина также не смог не отметить выражение ее лица, которое прежде не замечал повелитель, — Роксолана не была похожа сама на себя. — Ты останешься со мной, Сулейман? — осторожно спросила Хюррем повелителя. — Нет, Хюррем, мне пора. Скоро собрание Совета, мне следует поторопиться. Я приду немного позже, когда паши разойдутся. У Хюррем не было сил, чтобы возражать ему. Она молча заглянула в его глаза, и Сулейман почувствовал, как холодок прошелся по телу, — так Роксолана никогда не смотрела на него. В ее глазах была какая-то странная гамма чувств. Он распознал ненависть, боль и безнадежность. Султанша схватила его за руку, но мужчина вскоре освободился от нее. Он резко поднялся с дивана и постарался как можно быстрее покинуть покои. Сулейман уходил так быстро, словно в покоях вот-вот начнется пожар, о котором его предупредили заранее. В этот момент Хюррем Султан почувствовала себя брошенной. Ей казалось, что в целом мире она одна. Ее детей отняла у нее, пусть и под предлогом, свекровь, которая не упустит момента ужалить невестку. Повелитель, который назывался отцом детей Роксоланы, струсив, сбежал, сославшись на скорое собрание Совета. Хюррем почувствовала, как гнев переполняет ее душу. Щеки женщины запылали, и она ощутила легкое покалывание в ладонях. От ярости, что овладела султаншей, она схватила попавшийся под руку ей кубок с водой и бросила им вслед уже ушедшему Сулейману. Вода, которая разлилась, замерцала каплями на толстом, пушистом ковре. Кубок, долетев до двери, покатился в угол с глухим бренчанием. — Госпожа, — растягивая последнюю гласную, Сюмбюль-ага оказался рядом с Хюррем, — что вы творите? Хюррем резко обернулась и впилась острыми ногтями в руку евнуха. — Собери всю еду с этого стола, Сюмбюль-ага, — произнесла султанша так тихо, чтобы никто, кроме ее доверенного, этого не слышал, — собери и скорми собакам с заднего двора. Смотри, что даешь этим животным, и наблюдай за их поведением. Если заметишь что-то подозрительное — немедленно отчитайся передо мной. — Неужели, султанша считает, что шехзаде отравили? Вай, Аллах, госпожа моя, — кизляр-ага закивал головой и заохал, все время вспоминая имя Аллаха. Пока евнух собирал со стола всю еду и складывал ее в скатерть, Хюррем Хасеки вновь обратилась к заболевшему сыну. Мальчика все еще лихорадило. Он находился в состоянии бреда, шепча какие-то бессвязные предложения. Роксолана вспомнила, что когда-то давно ей рассказывала ее мать. В детстве Хюррем, а тогда еще дочка Гаврилы Лисовского Настя, заболела так сильно, что местный лекарь дал ее родителям лишь один совет: проще поставить свечу за упокой, чем ее вылечить. Набожная матушка отказалась слушать его и всячески ухаживала за больной дочерью, а ночи напролет молилась за ее здравие. Через пару дней Настя поправилась, а после ее мать, улыбаясь и глядя на нее, говорила: «вымолила». Хюррем не верила, это ей как-нибудь поможет, но все же шепотом попросила помощи у Всевышнего. Она забыла все молитвы, которые знала раньше, а потому молилась собственными молитвами, выдумывая их на ходу. Усталая, она легла рядом с сыном, обняв его одной рукой. Сама того не осознавая, Хюррем заснула, как ей показалось, на пару минут, которые оказались длинною в целую ночь.

***

Хюррем проснулась с первыми лучами солнца, когда посланник света скользнул по ее лицу и прыгнул на подушку. Она осознала с ужасом, что проспала всю ночь. Женщина поднялась с постели и первым делом посмотрела на Абдуллу. Он тоже спал, даже не пошевелившись во сне. Детское лицо выражало абсолютный покой. Султанше на время показалось, что болезнь отступила от ее ребенка. Женщина дотронулась до лба шехзаде Абдуллы и не смогла сдержать крик — принц к утру похолодел, точно лед. Рыжеволосая судорожно пыталась разбудить сына, но все ее попытки были тщетны — шехзаде Абдулла спал, и сон его был вечен. До конца не принимая случившееся, Роксолана закричала. На ее пронзительный крик сбежались слуги, а следом за ними в покоях появилась до конца еще не восставшая ото сна Валиде Султан. Женщина отдала приказ Сюмбюлю, чтобы тот послал за повелителем, который вскоре появился на пороге. Они застали Хюррем, лежащую на шелках рядом с телом сына. Она не кричала и не плакала, — женщина больше напоминала каменного идола выражением лица. Недаром говорят, что немое горе — самое страшное, ибо никогда не знаешь, чего ожидать от человека, который держит все в себе. Даже воздух в покоях был тяжел. Да и не столько тяжел от уже поднимающегося зноя, сколько от раскуренных благовоний, лекарств и от еще одного запаха, который учуяли все, кто пришел в покои, — то был жуткий тлетворный запах смерти. Сулейман, переступив через себя, сделал попытку взять на руки тело сына, но Хюррем в то же мгновение поднялась с постели, точно в нее бес вселился. Она грубо оттолкнула Сулеймана, бросив на него озверевший взгляд из подо лба. Султан не отступал. На этот раз он изловчился и отобрал тело шехзаде, передав его слугам с приказом отнести Абдуллу на омовение. Хюррем взвыла, словно раненный зверь, бессильно рухнув на постель. Сердце Сулеймана смягчилось, и он присел на диван рядом с женой. Мужчина ласково провел рукой по волосам огненного цвета, которые скрывали лицо разрыдавшейся Хюррем. Другой рукой он хотел сжать руку женщины, но она выдернула ее и отодвинула руку Сулеймана. — Хюррем моя, — прошептал султан Сулейман, сдерживая себя, — госпожа моя, но плачь так, не убивайся. Твое горе — и моя горе тоже, ты сама это знаешь. Абдулла был нашим сыном, но у нас с тобой будут еще дети. — Как можешь ты говорить такое? — прошипела Роксолана, отбросив с лица слипшиеся огненные пряди, — Абдулла был моим выстраданным сыном, я едва сама не отдала душу Всевышнему, пока рожала его! И ты мне смеешь такое заявлять! — Хюррем, что ты несешь, женщина? — нахмурил брови Сулейман, чувствуя, как его терпение готово вот-вот взорваться. — Никакая я не Хюррем тебе! — воскликнула женщина, вскочив с потели. — А кто тогда? — удивился падишах. — Я — Настя, Настя. Ей родилась, ей и умру. Хюррем я стала, а матушка меня Анастасией звала.  — Ты не понимаешь, что говоришь. Ты с ума сошла от горя, Хюррем. Я не оставлю тебя, собирайся, — ты будешь жить в моих покоях. — Ненужно мне ни покоев твоих, ни дворцов, ни золота, — ничего, — Роксолана словно выплюнула последнее слово, — я хочу счастья своим детям. Рядом со мной умер мой ребенок. Бедное, невинное дитя! Разве ты сможешь вдохнуть в него жизнь? Нет? Никто не может воскрешать, зато убить каждый может! — Хюррем, — с упреком произнес имя жены султан, — не гневи Всевышнего! Только Великий Аллах имеет право решать, кому даровать жизнь, а у кого забрать. — Ты жесток, — прошептала, придя в себя от услышанного, рыжая, — ты жесток, Сулейман. И бог твой такой жестокий, как ты! Прокричав последнее, женщина выплеснула на окружающих свою ярость. Она била ногами подушки, разбрасывала предметы, сорвала с постели простыню и хотела разорвать ее, но шелковая ткань не подчинилась бешеной женщине. На это раз терпению Сулеймана пришел конец. Мужчина махнул рукой на выходки Хюррем и покинул покои свои жены. Следом за ним, тенью вышла молчавшая до сей поры Валиде Султан и Сюмбюль-ага. Сулейман тихо удивлялся своей законной жене. Все это время повелитель, оказывается, не допускал мысли, что Роксолана может показать свой нрав. Он воспринимал ее как спокойную женщину, вспышки гнева у которой никогда не бывают длительными. — Вот что, Сюмбюль-ага, — произнес Сулейман, слегка потирая щетину на щеках, — не выпускай Хасеки Хюррем из ее покоев, пока тело шехзаде не предадут земле. Следи за ней все это время, чтобы она не навредила себе. — Какой позор, — произнесла Валиде, вспомнив поведение Хюррем, когда кизляр-ага вновь вернулся в покои, — какой позор. — И, поймав на себе взгляд сына, полный немого упрека, добавила: — Какое же горе!

***

Шехзаде Абдуллу похоронили в тюрбе, что носило его имя. Траурная процессия началась еще во дворце. С маленьким шехзаде прощались даже наложницы, покрыв головы черными платками. Даже эти женщины, повидавшие многое во дворце, не могли сдержать слез, глядя на маленький гроб трехлетнего Абдуллы. Чтобы не привлекать к себе излишнее внимание и не навлечь на себя гнев Хафсы Султан, к процессии присоединилась Махидевран. Черкешенка все время подносила к лицу платок, с завернутым в кусочек ткани луком. Не осталось в ней больше ни слез, ни жалости, ни сочувствие. Единственное, что ее беспокоило — случайная смерть не того шехзаде, который был ей нужен. Султанша знала, что за этот поступок гореть ей в адском пламени до конца веков, однако где-то в глубине души она была счастлива, что причинила самую жгучую боль ненавистной ей женщине. Искренним было горе для Валиде Султан. Как бы она не относилась к Хюррем, внуков своих женщина очень любила. Империя потеряла одного из своих наследников — а это могло отразиться нехорошими последствиями в будущем. Султан Сулейман был внутренне опустошенным. Лишь двое могли его утешить — Хюррем и Ибрагим. Но Роксолана все еще была больна, и ее султан не решался выпускать из покоев — для ее же блага. Ибрагима в столице не было давно, потому что падишах отправил Визиря в Египет подавить очередное восстание. О произошедшем он пока ничего не знал. Однако жизнь не стоит на месте. Проходили дни и месяцы, и Хюррем выздоравливала. Она поняла это с удивлением, когда проснулась от голода и приказала принести ей еды. Роксолана вновь начала гулять по саду, хотя ее серебряного смеха давно не слышали в этих стенах. Каждый день ее верный помощник — Сюмбюль воздавал молитвы Всевышнему за то, что вернул к жизни госпожу. Однажды он все-таки решился рассказать женщине о собаках, которым скормил еду со стола султанши. — Госпожа моя, — произнес евнух одним утром, — я выполнил ваш приказ. — Правда? — Хюррем удивленно приподняла брови, — и какой же? — Помните тех собак? Ах, госпожа моя, видит Аллах, вы были правы. Я, — ага запнулся, но вскоре собрался и продолжил, — я скормил те угощения бедным животным. Одна бедняга протянула лапы, когда я бросил ей вот этот лукум. В руках Сюмбюля оказалась коробка с остатками сладостей. Он нехотя протянул ее Хюррем, а та, в свою очередь, задумчиво повертела ею в руках. Коробка ни о чем ей не говорила. Что и требовалось доказать — женщина видела этот предмет впервые в жизни. — Я все узнал, госпожа, — продолжал свою речь главный евнух, — эти сладости принес шехзаде Мустафа нашему шехзаде Мехмеду. — Аллах Милостивый, — прошептала Хюррем, похолодев от страха, но быстро собралась и поблагодарила евнуха. Она наградила слугу с большой щедростью, не пожалев для него никаких богатств. Когда Сюмбюль-ага ушел, Роксолана погрузилась в мысли. Ее сердце говорило ей правду — не все так просто с болезнью шехзаде. Все оказалось так, как она предполагала — ее мальчика убил яд. Причем руку к этому злодеянию приложил неповинный ребенок, который стал куклой в руках его глупой и жадной матери. С этим нужно было что-то делать. К Сулейману Хюррем решила однозначно не обращаться — все равно он пропустит ее слова мимо ушей и в очередной раз обвинит свою законную супругу в излишней мнительности. Ибрагим все еще не вернулся из Египта. Визирь был единственным человек, к которому женщина могла обратиться за помощью, и он бы ей не отказал. Вместе они смогли придумать и осуществить план, и тогда ее невинный шехзаде был бы отомщен. Оставался лишь один человек, который смог бы ей помочь — Рустем-ага. Хюррем Хасеки Султан назначила встречу с поверенным в отдаленной беседке в саду. Место их встречи находилось едва ли не в самом конце сада, и ни одна живая душа не услышала бы их разговора. Рустем был от природы весьма пунктуален и ненавидел, когда кто-то опаздывал на встречи, тем более, на очень важные встречи. К счастью конюшего, Роксолана была таким человеком, который полностью разделял его чувства с опозданиями. Она сама срывалась, когда кто-то из ее людей приходил позже назначенного. Увидев Хюррем, ага поклонился госпоже. Когда она приблизилась, он преподнес ее руку к губам, а после коснулся лбом ее белых пальцев. Роксолана снисходительно улыбнулась уголками губ, присела на скамейку в беседке и жестом указала Рустему на скамейку напротив. — Рустем-ага, — начала она, — я знаю, что ты служишь мне верой и правдой. Но готов ли ты ради своей госпожи пойти на убийство? — Да, султанша, — последовал мгновенный ответ, — ради вас я готов совершить любую подлость, — что бы вы ни попросили, я все исполню. Слова мужчины были как бальзам для ее разбитой души. Она вновь одарила его снисходительной улыбкой и продолжила. — Мой человек разузнал все, что я бы рано или поздно узнала бы сама. Моего шехзаде убили — я была права. Махидевран передала через своего сына отравленные сладости. Глупейшая особа! Более примитивного способа я и не встречала! — воскликнула Хюррем и истерически захохотала. Вскоре смех прекратился и она продолжила: — Я хочу поквитаться с ней. Я знаю, что это мерзко и недостойно. Но я не успокоюсь, пока мой шехзаде не отомщен. Кровь за кровь, Рустем, я хочу, чтобы ты убил сына этой женщины. Она мгновенно взглянула в глаза поверенного и увидела, каким огнем они вспыхнули. Она не ошиблась в выборе человека — Рустем по природе своей был жесток, и теперь его жестокость готова была вырваться на свободу. Он ждал этого момента. Теперь его госпожа и ее рано ушедший из жизни ребенок будут отомщены. И правосудие над их общими врагами свершит он, Рустем. В этот момент мужчина почувствовал себя всемогущим богом. Он едва смог сдержать величественную, полную яда и самодовольства улыбку, и произнес: — Ступайте к себе, султанша. Все будет исполнено в лучшем виде. Как только план будет приведен к исполнению, я доложу вам об этом. Хюррем поблагодарила Рустема и еще раз одарила его своей улыбкой. Она стремительно покинула переделы сада, в то время как ага остался в беседке для того, чтобы осмыслить план. Донельзя дерзкая месть родилась в его голове. Никто и не подумает, что свершилась расплата за грех Махидевран, когда не станет шехзаде Мустафы. На этот раз судьба и жизнь первенца Сулеймана будет в руках не Господа, а человека. Человека, который благодаря своей хитрости поднялся из самых низов, и теперь он готов вершить судьбы не простых людей, а членов Династии. Рустем вновь подумал о собственном величии и на этот раз не смог сдержать ядовитую усмешку.