Смеющаяся госпожа

Ибрагим вернулся в столицу Османов, спустя несколько месяцев проведенных в Египте. В этот санжак своего зятя отправил султан, чтобы тот решил проблемы, которые с давних времен не были разрешены. В первую очередь, жителей Египта обирали чиновники, назначая огромные долги. Наместником Египта султан Сулейман назначил одного из пашей Дивана, которому доверял. Паша же, в свою очередь, не мог представить себе, какую неограниченную власть он получил. Народ был недоволен политикой наместника, и то и дело в разных частях Египта вспыхивали восстания. Восстания подавлялись со стороны власти, и заканчивались они показательными казнями особо ярых бунтовщиков. Сколько бы жалоб на бесчинства паши ни было бы отправлено султану, по каким-то странным обстоятельствам дошло лишь самое малое количество. Когда Сулейман прочел жалобы народа на его поверенного, он был в ярости. Султан и предположить не мог, что Египет будет почти на краю своей гибели, что народ будет раздавлен налогами и экзекуциями. В еще больший ужас повелитель пришел, узнав, что деньги, выделенные из государственной казны на содержание Египта и египтян, почти растрачены, а огромные налоги идут не на восполнение казны, а на нужды наместника и его чиновников. Сулейман всегда в таких случаях отправлял своего зятя Великого Визиря Ибрагима-пашу для решения подобных вопросов. Политика Ибрагима отличалась еще большей жестокостью, и вскоре наместник был казнен, а на его место был назначен новый. Остальные коррупционеры отправились вслед за своим предводителем. Бунты потухли сами собой, и скоро сложная ситуация разрешилась. Выполнив все поручения падишаха, Ибрагим вернулся в Стамбул. Он еще не знал о том, что случилось с шехзаде Абдуллой. Больше всего на свете мужчине не хотелось возвращаться в свой дворец. Его задорное настроение быстро улетучилось, как только он и его всадники въехали в Стамбул. Возвращаться во дворец было слишком поздно. Ибрагиму нужно время, чтобы подготовить отчет, с которым он позже предстанет перед падишахом. К тому же, ему нужно увидеться с Хюррем. Наверняка, у нее есть, что ему рассказать. Но все это случится немного позже, он не готов заниматься сейчас своими любимыми занятиями — политикой и интригами. Следует дать себе кое-какое время, которое лишним не будет никогда. Но и в собственный дворец Великому Визирю возвращаться не хотелось. Должно быть, еще больше, чем в Топкапы. Атмосфера собственного дома его угнетала. Ибрагим ухмыльнулся от собственных мыслей. Это заметил один из воинов и как-то неодобрительно взглянул на своего командира. Ибрагиму-паше было удивительно, что дом, который он фактически построил, пожирает своего создателя. Он вспоминал, как по крупицам собирал внутренний интерьер своего дворца, приглашая на работу заграничных мастеров. В памяти паши всплывали образы, с каким упоением он рассматривал роспись стен и потолка, как обедал, сидя на любимых стульях за огромным столом, как давал указания, где стоит вешать картины из его коллекции. Сейчас же, дворец отталкивал Ибрагима. Ему казалось, будто убежище отказывается впускать своего господина. Казалось, что дворец потерял свой былой блеск. Атмосфера теперь была какой-то мрачной, пугающей. Так казалось из-за вечно задернутых штор из тяжелого темно-зеленого бархата. Подсвечников в доме Ибрагима-паши и Хатидже Султан всегда было предостаточно, однако ими стали пользоваться не так часто, как прежде. От этого пустые подсвечники напоминали больше ветви раскинувшихся сухих деревьев. Массивный стол из темного дерева, местом пребывания которого была комната, по типу европейской столовой, часто окружала полутень, и в блеклом мерцании нескольких догорающих свеч стол был больше похож на черный гроб. Усугубляла и без того гнетущую атмосферу Хатидже. Молодая женщина чувствовала, как с каждым днем ей становится все хуже. Слишком тяжелый груз упал на плечи и без того слабой султанши. Иногда она впадала в забытье, переставая вспоминать окружающих. Она пребывала в состоянии меланхолии, которое порой менялось приступами взрывного смеха. Хатидже Султан мучили ночные кошмары. После столь жутких и реалистичных снов султанша была и вовсе плоха. Это была еще одна причина, почему Ибрагим избегал собственного дома. Но и не возвращаться после столь длительного похода ему не хотелось. Паша не мог изменить ситуацию и решил ее принять. Во дворце его ждала Хатидже Султан. Несмотря на позднее время суток, она не спала. Молодая женщина сидела за огромным обеденным столом. На ней было легкое белое ночное платье. Темные волосы были распущены, и запутанные пряди ниспадали на ее бледное лицо. Взглянув на женщину, больше напоминающую призрака, Ибрагим-паша поморщился. Не спеша он подошел к столу, отодвинул стул и опустился на него. Хатидже подняла голову, и на ее лице скользнуло какое-то подобие улыбки. — Ааа, — протянула она, — это ты, Ибрагим, ты вернулся. Я ждала тебя, а ты не прислал мне ни одного письма. Слова жены укололи мужчину. Он и сам прекрасно знал это, однако ей удалось его задеть. Он поспешил оправдаться, ведь ссора и без того с нервновозбудимой Хатидже не могла привести ни к чему хорошему. — Простите, госпожа, но я считаю, что мой приезд гораздо лучше любых писем. Вот, взгляните: я перед вами в полном здравии и имею честь вновь наблюдать вас. Несмотря на свою наивность, Хатидже заметила, что яд сквозит в речах Ибрагима. Она неудовлетворительно постучала пальцами по крышке стола и откинула с лица спутанные темно-каштановые пряди. Паша отметил, что под ее карими глазами залегли темные тени. — Смеешь издеваться надо мной? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла женщина, — ты забываешься. Ты всего лишь раб, которого возвысила моя семья. Ты им и умрешь, несмотря на несметные сокровища и мнимое величие. Ее слова звонкой пощечиной ударили Ибрагима. Больше всего на свете он не любил, когда ему припоминали его происхождение. Этого он не забывал и не прощал. С шумом отодвинув стул, Ибрагим поднялся и навис над Хатидже. Он заметил, как тень страха промелькнула на лице женщины. Этим он остался доволен. — Никто, никто и никогда, даже вы, госпожа, — паша словно бы выплевывал каждое слово, — не смеет указывать на мое происхождение. Я — Великий Визирь этого государства, правая рука нашего повелителя. И называть меня рабом, — на последнем слове черты его лица искривила гримаса призрения, — повторюсь, не можете даже вы. Хатидже чувствовала, как в ней закипает кровь. Она шумно вздохнула, но это не помогло женщине совладать с собой. — Ты хочешь, чтобы я развелась с тобой? — ее голос срывался на крик, — Мне это ничего не будет стоить. А вот ты потеряешь многое. Пока я жива, ты находишься при власти. И ты поймешь, кто ты на самом деле, лишь потеряв меня! Вот тогда, я буду упиваться собственным величием, глядя как ты, беспомощный и жалкий, снова окажешься на том дне, с которого возвела тебя моя семья — Династия великих Османов. Ибрагим, издав звук, больше напоминающий рык животного, одним жестом отправил все, что было на столе, на пол. Хатидже испугалась и с криком вскочила со стула. Она подумала, что рано или поздно, но она должна будет расплатиться за все сказанное, хоть и в порыве гнева. Ибрагим никогда не прощал. Он не остановится не перед чем, особенно в расплате для того, кто задел его неприкосновенную личность. Визирю показалось, что он готов убить эту женщину. Сомкнуть свои сильные руки на ее тонкой шее. Или же выбросить ее из дворцового балкона, наблюдая, как ее кости разбиваются о камни. Он ненавидел труднодоступных женщин, как Хюррем, но еще больше он не переносил тех, которые забыв о своей гордости, готовы возводить храмы в честь его и создавать новую религию, называя богов его именем. Такой была Хатидже. Первоначально эта тщедушная особа преклонялась перед ним, словно он был божеством. Но как только османская кровь взыграла в ней, женщина почувствовала вкус власти. Ей доставляло удовольствие указывать на место Ибрагима. А он, в свою очередь, мечтал уничтожить султаншу. С шумом разбросав стулья, которые мешали Ибрагиму, мужчина покинул дворец. Уходил он с такой скоростью, словно за ним гнался сам шайтан. Он знал, куда стоит держать путь — в Стамбуле были весьма сомнительные заведения, которые помогали забыться. Хатидже же скрылась в своей комнате, прикрыв за собой плотнее дверь. Только сейчас она дала волю слезам. Греховные мысли давно закрадывались в голову впечатлительной султанши, и маленький нож для чистки фруктов, который лежал в тарелке на прикроватном столике, оказался весьма кстати.

***

На следующий день, выбросив произошедшее накануне из головы, Ибрагим предстал перед Сулейманом. Великий Визирь зачитывал свой отчет о проделанной в Египте работе. Рассказывал он долго, но интересно, разбавляя свой рассказ живыми жестами. Однако на Сулеймана это произвело не достаточно сильное впечатление. Он слушал пашу с достаточно флегматичным лицом. Гораздо больше падишаха волновали новые серьги с сапфирами, которые он решил создать для матери. Хафса любила глубокий, насыщенный оттенок синего цвета, и подобное украшение женщина приняла бы с большой радостью. Выслушав до конца Ибрагима, султан оторвался от благородного камня и взглянул на зятя. Визирь нахмурился, почувствовав неладное. Выражение, которое приняло лицо султана Сулеймана, не предвещало ничего хорошего. Посмотрев словно через плечо Ибрагима, мужчина так же отстраненно произнес: — Ты хорошо справился с моими поручениями, Ибрагим. За это я хорошо отблагодарю тебя. А пока — иди, я не нуждаюсь в тебе сегодня. — Благодарю вас, повелитель. С вашего позволения, — уголок губ паши саркастично дернулся. Этого султан, к счастью, не заметил — так увлечен он был своей ювелирной работой. Порой Кануни Сулейман напоминал Ибрагиму ребенка — такая ребячливость просыпалась во взрослом мужчине. К своим увлечениям он относился, казалось бы, с большой серьезностью и ставил их едва не на одну ступень с делами государства. Паша тяжело вздохнул. Ему предстояло увидеть Сюмбюля-агу. Евнух всегда оставался «глазами и ушами», когда Ибрагим покидал дворец надолго. Трудно сказать, чьего гнева Кизляр-ага боялся больше — гнева своей госпожи — Хасеки Хюррем, или же гнева Ибрагима, который мог бы в одно мгновение уничтожить любознательного евнуха. Поэтому после долгих отъездов Ибрагима Паши Сюмбюль-ага информировал Визиря о всем произошедшем в его отсутствии. Ибрагим отворил дубовую дверь, украшенную тонкой резьбой, и оказался в своем кабинете. Внезапным для него стало присутствие в помещении фигуры, облаченной в черное одеяние. Фигура обернулась на звук открывшейся двери, и мужчина узнал Хюррем. Она сидела на одном из стульев так, что свет из открытого окна почти не падал на нее. На женщине было черное платье из какой-то плотной ткани. Руки прятались в длинных широких рукавах, а поднятый ворот закрывал шею. Огненно-рыжие локоны госпожи умелыми руками служанки-арабки были уложены косами вдоль всей головы. Прическу Роксоланы покрывала тонкая черная ткань. — Госпожа, — Ибрагим нахмурился, окинув взглядом еще раз ее наряд, — что произошло? — Как это так легли карты, что вести обходят стороной всевидящего Ибрагима Пашу? — Хюррем заносчиво вскинула подбородок. Ибрагим преодолел расстояние в несколько шагов, отделяющее его от этой женщины, и спустя пару секунд оказался рядом с ней. Он предпочитал разговаривать с ней стоя, сложив за спиной руки. Так он не чувствовал себя на равных с ней. — Мой шехзаде, — продолжила Роксолана, не дождавшись ответа Визиря, — мой шехзаде Абдулла, мой сын… Эти твари убили его, забрали его жизнь так беспощадно, — она чувствовала, как губы предательски задрожали, — словно они были богами! Ибрагим Паша слушал Хюррем и не мог до конца поверить в то, что она говорит. Ее слова были больше похожи на вымысел, чем на правду. Дав ей договорить, мужчина решил подойти к главному издалека: — Шехзаде Абдулла был не только твоим сыном, но и моим племянником. Но, султанша, уверена ли ты, что его убили? Его слова больно ужалили Хюррем. Она резко встала со стула и прошипела ему в лицо: — Почему, почему, когда ты мне нужен, ты предпочитаешь пропадать и пребывать в неведении, а когда мне и без тебя проблем предостаточно, ты крутишься вокруг меня и собираешь информацию? — Хюррем, — Ибрагим произнес ее имя строго, проговорив каждую букву, — ты должна обосновать мне каждое свое предположение, хотя это и будет тяжело для тебя. На редкость, он пытался говорить с ней как можно медленнее и осторожнее — от женщины, а уж тем более такой, как Хюррем, можно ожидать всякого, когда она в состоянии почти истерики. Ибрагим придвинул стул и сел рядом с ней. Великий Визирь был готов слушать ее рассказ. — Пока ты был в Египте, — начала она, — моему шехзаде стало плохо. Все было очень похоже на обострившуюся болезнь, но я знала, что ничего случайного и простого в этом дворце не бывает. Иногда мне казалось, что моему мальчику становится лучше, а иногда его состояние пугало даже видавших виды лекарей. В одно утро Абдулла не проснулся, — Хюррем всхлипнула, и, сделав усилие, продолжила дальше, — он не проснулся, и я была вне себя от горя. Я, все отдавшая для защиты своих детей, потеряла сына! Не без помощи Сюмбюля-аги и прочих моих подданных правда вскоре всплыла. Мой Абдулла был отравлен, он съел отравленный лукум, который принес шехзаде Мустафа моему Мехмеду. А дала Мустафе коробку сладостей Махидевран. Ибрагим не мог поверить в то, что ему рассказала Хюррем. Когда-то он обещал Махидевран, что защитит ее и Мустафу, и, если нужно, его поддержит. А сейчас эта женщина с огненными волосами пытается убедить его, что его подопечная виновата в смерти сына Хюррем. Это было сложно даже воспринимать. Ибрагим глубоко вдохнул и, медленно проговаривая каждое слово, обратился к Роксолане:  — Султанша, все, что ты сказала мне больше похоже на сказку. Ты уверенна в том, что это — дело рук Махидевран? Речь Ибрагима вызвала в Хюррем взрывную реакцию. Она ненавидела, когда ей отказывались верить. Женщина любила себя, и для ее натуры это было почти оскорбление. Роксолана резко встала и теперь она возвышалась над Ибрагимом. Он тоже встал, не желая сидя разговаривать с Хасеки. — То есть, ты считаешь меня сумасшедшей? — Прошипела султанша в лицо мужчине, — Все знают о том, как мы с Махидевран относимся друг к другу, но я никогда не стала бы говорить такое, не имея доказательств. А вот она — могла бы, потому что ума у этой женщины не больше, чем у одной из садовых птиц. Ибрагим так не успел ей ответить — в этот момент двери распахнулись, и на пороге кабинета возник Сюмбюль-ага. Слуга взглянул на свою госпожу и быстро перевел взгляд на Великого Визиря. — Паша, из вашего дворца идут плохие вести. Хатидже Султан едва не покалечилась, — задыхаясь, проговорил евнух. — Шайтан! — сквозь зубы выплюнул Ибрагим и тут же добавил: — Сюмбюль-ага, вели подготовить карету, я еду в свой дворец. Сюмбюль кивнул и поспешил ретироваться. Ибрагим схватил со стола чалму и поспешил из кабинета. Следом бросилась и Хюррем. Кабинет Ибрагима находился недалеко от покоев султана, и, по стечению обстоятельств, Хюррем столкнулась в коридоре с Сулейманом. Слова, которые рыжая женщина собиралась сказать в свое оправдание, мгновенно родились в ее голове. Она заметила, как в глазах Сулеймана промелькнула тень недоверия. Однако он ничего не сказал. Сулеймана волновала его сестра, и все остальное казалось ему менее важным. Роксолана же решила сыграть роль заботливой золовки. Ей на самом деле было интересно, что такого случилось, что Хатидже едва, как выразился ага, не покалечилась. Женщина призналась сама себе, что в ее душе ничего не дрогнуло, когда она услышала эти слова. Слуги суетились. Благодаря их скорости, которые мысленно отметил почти каждый член семьи султана, Сулейман, Хюррем, Ибрагим, Валиде и Махидевран вскоре сидели в карете. Лошади гнали с предельной скоростью, а карета ужасно тряслась на пыльной дороге. Кучер приложил все свои усилия, чтобы господа добрались как можно быстрее. Вскоре султан и его семья прибыли во дворец Ибрагима и Хатидже. Их встретила заплаканная Гюльфем. Она провела прибывших к Хатидже. Первой в спальню Хатидже вошла Айше Хафса. Женщина невольно ахнула, взглянув на дочь. Хатидже Султан спала. Должно быть, ей снился какой-то тревожный сон, ибо сомкнутые веки ее трепетали. Лицо молодой женщины было бледным, болезненного цвета. Когда Хафса перевела взгляд на запястья дочери, она заметила, что они были перевязаны бинтами. Ибрагим-паша не мог оставаться в стороне. Он должен был сыграть роль любящего супруга. Пробившись сквозь скопление людей, он присел на кровать, рядом с Хатидже. Мужчина провел рукой по руке жены и спросил у Гюльфем, которая стояла с остальными слугами около двери: — Что произошло с султаншей, Гюльфем? Ты же знаешь обо всем, что происходит в этом дворе. Хафса требовательно посмотрела на Гюльфем, словно бы соглашаясь с Ибрагимом. — Паша, — Гюльфем приложила к носу платок и тут же отняла его от лица. Ей не хотелось озвучивать некоторые слова, особенно, в присутствии повелителя и Валиде, — вчера вечером, когда вы, — женщина остановилась, подбирая слова для правдоподобной лжи, — отправились во дворец Топкапы, с Хатидже Султан сделался припадок. Ей было очень скверно, но за вами никто не решил послать. Султанше удалось нас обмануть. Когда госпожа отправилась в свою комнату, она в очередном припадке перерезала свои запястья. Почуяв неладное, я отправилась за султаншей. Слава Аллаху, я и еще несколько служанок оказались на месте вовремя — мы успели спасти госпожу. — Благодарю тебя, Гюльфем, — наконец-то произнес Сулейман, подойдя ближе к кровати сестры, — ты — верная женщина. Если бы не ты, боюсь представить, что случилось бы с моей сестрой. Гюльфем поблагодарила султана и поклонилась. — Оставьте нас с повелителем наедине с Хатидже, — после недолгого молчания сказала Хафса Султан. Оставшиеся люди послушали Валиде и покинули покои султанши. Выйдя из спальни, Ибрагим заметил, что Хюррем среди присутствующих не было. Следовательно, она удалилась незаметно еще до просьбы Валиде. Почему-то Ибрагим знал, где ее искать. Он отправился в свой кабинет и был прав: Хюррем с любопытством рассматривала книги, что лежали на его столе. Она так увлеклась книгами, что не заметила, как в кабинет вошел Паша. Или же, сделала вид, что не заметила. — Я заметил, что ты питаешь страсть к моим кабинетам, — самодовольно проговорил он, — и, если вдруг тебе захочется спрятаться, я буду знать, где тебя искать. Ибрагим отметил, что уголок ее губы дрогнул. Сейчас он не понимал, что происходит с женщиной. Роксолана еще пару часов назад шипела проклятия в его лицо, а сейчас она с совершенно сосредоточенным лицом изучала его вещи. Удивительные метаморфозы произошли с ней с приходом детей в ее жизнь. Мысленно Ибрагим сказал себе, что все женщины, имеющие детей, становятся точно одержимыми. — Жаль, что я не видела, как ты играл напоказ там, в комнате султанши. Хотя, признаюсь, попытки залезть в твою голову, узнав, какую литературу ты читаешь, — более заманчивое занятие. На этот раз ухмыляться настала очередь Ибрагима. Хюррем с силой захлопнула книгу и положила ее на стол. В воздухе закружились пылинки, которых прогнали со страниц. — И что же, госпожа, твоя попытка увенчалась успехом? — Ибрагим, словно кот, подкрался к Хюррем сзади. — Естественно, — женщина облизнула губы, — хотя это и нелегкое дело. Паша, ты — отличный игрок, тебе удается одурачить многих, но не меня. Я же знаю, что не дает тебе покоя ни днем, ни ночью. Сколько времени прошло, а ты все забыть не можешь. Женщина повернулась к Ибрагиму лицом. Ее ловкие пальцы легко вспорхнули вверх по пуговицам кафтана Паши. Этот жест она регулярно позволяла себе в отношении Сулеймана. Это была очередная игра Хюррем — ей нравилось провоцировать Ибрагима. Паша сразу догадался, что нужно этой женщине, и охотно подыгрывал ей. Хюррем совсем не сопротивлялась, когда Визирь завладел ее губами, напротив, — она сама подставляла ему свои губы, шею и грудь, почти избавившись от ненавистной плотной ткани ее черного платья. Позволяла Ибрагиму-паше едва ли не вжимать себя, свое тело, в каменную стену. Чувства почти обезумевшей женщины были накалены. Она больше не испытывала обычных, человеческих эмоций. Ею овладело почти маниакальное желание — впадать из одной крайности в другую. Ее влечение должно граничить со страстью, какой-то болезненной, почти животной. Месть Хюррем должна стать едва ли не божественной карой, а власть, которую она отвоюет, — принадлежать всецело лишь ей. Хюррем на мгновение оторвалась от губ Ибрагима. Ей показалось, что его глаза мутны, почти как глаза опьяненного вином человека. Он был слеп от желания, охватившего его. Хюррем была удовлетворена. Отметив это, женщина сама задрала подол черного платья, позволяя его рукам двигаться дальше. Руки Ибрагима скользили по мягкой, нежной коже рыжеволосой, разжигая еще больше огонь в ее крови. Хюррем вытащила несколько шпилек из своей прически — и огненные косы распустились вдоль ее спины. Пальцы Ибрагима путались в них. Его рука словно бы задела клубок переплетенных между собой золотых змей. До ушей Хюррем донесся легкий треск — это порвалась легкая вуаль, что покрывала ее волосы. Роксолана была охвачена всепоглощающим чувством. Скоро свершится ее главная месть — она накажет убийц своего сына. А сейчас она вполне не прочь отдать себя другому пламени, которое также сильно, как и то, что сжигало ее душу по сей день.

***

Пока Хюррем Султан проводила время в обществе Ибрагима Паши, Рустем осуществлял подготовку к своему дерзкому плану. Он уже знал, что ему предстоит сделать. В силу своей природы, мужчина был уверен: тень подозрения никогда не падет на его госпожу или ее окружение. Ведь все знали, что Мустафа довольно мечтательный шехзаде, нрав его прост и немного покладист. Его гибель будет лишь на его совести, ибо не стоит в ответственный момент предаваться своим мечтам. Рустем-ага действовал различными методами — от подкупа до откровенного запугивания. Благо, денег и прочих благ Хюррем Султан предоставила ему, не скупясь. Рустем был прирожденным психологом и дипломатом. Мужчина умел договариваться, но, если вдруг договоры не соблюдались, он действовал силой. Первый этап плана Рустема подходил к концу. «Его люди» были настроены решительно. Ни одного конюший не обделил работой. Кто-то исполнял роль шпионов, кто-то занимался организационной работой. Все было почти готово, оставалось лишь дождаться главного момента — тогда и будет отдана команда действовать. Хищная улыбка блуждала на губах Рустема, когда тот выходил из конюшни. Мужчина уже начинал гордиться собой. Ага никак не ожидал, что около конюшни его будет ожидать юная особа османских кровей. Этой особой оказалась Михримах Султан. Рустем невольно вспомнил, чем закончилась для принцессы конная прогулка. Мужчина наконец-то смог рассмотреть дочь своей госпожи. Внешне она отдаленно напоминала свою мать. Однако если при одном только взгляде на Хюррем было возможно разгадать ее страстную порывистую натуру, то с юной султаншей подобное бы не прошло. Михримах казалась спокойнее своей матери. Светло-русые локоны обрамляли ее лицо, как бы подчеркивая свежесть и юность султанши. Еще не девушка, но уже не девочка, она осознавала свою женскую привлекательность и готова была открыто пользоваться этим. Не по годам была зрелой Михримах. Подождать еще чуть-чуть — и она превратится в настоящую маленькую женщину. Рустем поклонился юной госпоже в знак своего приветствия. Михримах Султан удовлетворенно кивнула и первой заговорила с помощником своей матери: — Рустем-ага, мне очень жаль, что все так вышло в прошлый раз. Мне бы хотелось вновь прокатиться на лошади, но под вашим чутким руководством. Я хочу, чтобы вы наставляли меня. Рустем отметил про себя, что фраза «я хочу» была любимой фразой Михримах. Однако ему льстила просьба султанши. Эта девчонка привлекла его внимания еще тогда, в день неудачной прогулки. — Как вам будет угодно, госпожа, — ответил Рустем, удовлетворяя и ее, и свое себялюбие, — приступим прямо сейчас. Конюший вернулся обратно в конюшни и через пару минут вывел оттуда прекрасную белую лошадь с длинной гривой и крепкими ногами. Кроме лошади султанши, он вывел также и своего коня. — Для начала, султанша, — заговорил Рустем, — вы не должны бояться лошади. Животное чует ваш страх. Поймите, что зверь боится вас не меньше, чем вы его. Михримах слушала Рустема и улыбалась. Она лишь воображала себя заинтересованной примерной ученицей, на самом же деле интересовала ее вовсе не наука конной езды. Действуя так, как советовал ей мужчина, девушка легкими прикосновениями гладила лошадь по морде. Когда Михримах привыкла к лошади, Рустем помог ей взобраться на нее. Принцесса задержала свою руку в руке мужчины, словно бы не хотела нарушить их контакт. Конюший понял, что за игру затевает девушка, и поспешно освободил ее руку из своей и отвернулся. В душе он был рад заинтересованности дочери его госпожи. Ведь она тоже привлекла его, так, как и он ее. Так уж устроена женская натура: женщина на подсознательном уровне тянется к своему спасителю. Она видит, что такой человек будет способен ее защитить. Михримах чувствовала то же самое. Она была уверена, что Рустем сможет обеспечить ее защитой. Кроме тяги к защищенности, Михримах была переполнена благодарности к мужчине. Они прогуливались так долго, сколько позволяли приличия. Михримах оказалась довольно способной наездницей. Рустем быстро разгадал ее увлекающуюся природу. Если девушка была увлечена чем-то — она выполняла работу качественно и тщательно. Но если что-то было ей не по душе, она становилась несносной. Настолько несносным могло быть лишь воплощение шайтана. Когда незапланированный урок конной езды был завершен, мужчина проводил принцессу во дворец, а после отправился к себе. Он все еще помнил вид ее развевающихся по ветру светлых локонов. Что-то всколыхнулось в нем после того, как под его пальцами оказалась ее мягкая податливая плоть. Для того чтобы это ощущение повторилось, он готов был подсаживать принцессу на лошадь круглые сутки. Рустем призадумался. За качественно и грамотно проделанную работу Хюррем Султан не пожалеет для него ничего. Даже собственной дочери.