Смеющаяся госпожа

Навестив Хатидже в числе многих других Османов, Махидевран вернулась в Топкапы в подавленном состоянии. Сестра султана Сулеймана была единственным человеком, к которому женщина была искренне привязана. Валиде Султан ранее проявляла симпатию по отношению к Махидевран, однако с тех пор, как Роксолана затеяла свои интриги, женщина стала относиться к бывшей возлюбленной своего сына прохладно. Айше Хафса едва ли не в лицо говорила своей невестке, что она глупа. Сулейман отказался от матери своего сына Мустафы, а Ибрагим и вовсе занял центристскую позицию. Паша открыто говорил об этом, но не так-то прост был этот хитрый шайтан. Он оказывал большую поддержку детям Хасеки Хюррем, хотя и не мог отказать шехзаде Мустафе. Лишь с Хатидже женщина смогла сохранить теплые отношения. Трогательное, на первый взгляд, создание всегда положительно относилось к Гюльбахар. К сожалению, жена Великого Визиря властью и влиянием не обладала. Как и всякая мать, Махидевран чувствовала, что великая опасность грозит ее ребенку. Порой она корила себя за начатую негласную войну. Хюррем никогда не останется в долгу. В силу своего характера, Хасеки нанесет удар, когда Махидевран потеряет хватку. Махидевран не спала ночами. Она лежала в своей постели и прислушивалась к шагам в коридоре. Если бы она услышала, как немые палачи тяжелыми шагами идут по дворцовым коридорам, чтобы забрать ее сына, султанша бы постаралась выиграть время для спасения своего шехзаде. Иногда она поднималась с кровати и бродила по покоям, украдкой поглядывала на сына. Женщина думала, что Хюррем проделывает то же самое. Пусть рыжая славянка и умна, и влиятельна, но, в первую очередь, она все-таки мать. Если раньше она боролась за собственную жизнь, то сейчас ей предстоит сражаться за другие жизни, которые были дороже ее собственной. Махидевран была в растерянности. Она опустилась на пол, прижавшись спиной к стене, и обняла руками свои колени. Так она делала в детстве, когда кто-то задевал ее словом или действием. Но в детстве у нее были братья — смелые и отважные, точно рыцари. На них нежная Бахарай могла положиться. А сейчас у нее никого нет. Махидевран показалось, что она осталась в этом мире одна. Нет, конечно, ее братья были живы, с ними все было в порядке, но помочь они ей не смогли бы уже ничем. Все-таки, Бахарай выросла и превратилась в Махидевран, а это значит, что свои проблемы пора бы решать самой, ни на кого не полагаясь. Отчего-то мысль о взрослой Бахарай ее рассмешила. В глубине души, Махидевран понимала, что она вовсе не такая женщина, как Хюррем. Рыжая султанша не боялась ни людей, ни богов, и охотно шла против первых и вторых. Махидевран знала, что не пойдет против воли Всевышнего, если тому будет угодно покарать ее. С ранних лет ей внушили такое понятие, как «Мактуб», и это короткое слово, несущее в себе великий смысл, так крепко закралось под ее кожу. Махидевран говорила себе, что-то, что предначертано, изменить невозможно. А, следовательно, она не может выступить против воли Всевышнего. Какая-то гордая сила овладела Махидевран в тот же миг, как она вновь повторила это фаталистическое слово. Она захотела бороться вплоть до кровопролития. Тот покой, что воцарился в ее жизни, был на самом деле лишь затишьем перед бурей. И женщине очень не хотелось, чтобы та буря обрушилась на их с сыном головы. Махидевран судорожно соображала. Единственно, что казалось ей самым лучшим выходом — побег. Но как это совершить? В этом дворце даже стены все слышат и видят. Если бы это вышло у султанши, то путь привел бы ее в родную Черкесию. Там бы ее принял отец и ее братья. При мысли о семье Махидевран улыбнулась. Женщина вспомнила, какими беззаботными были дни ее юности. Кроме принадлежности к роду черкесских князей, тогда еще, будучи Бахарай, у нее было великое благо — свобода. Пятнадцать лет счастливой жизни завершились тем, что княжна Бахарай стала еще одной фавориткой редкой красоты в гареме шехзаде Сулеймана. С тех пор началась ее история восхождения и падения. И так княжна Бахарай Канукова стала Махидевран Султан. Мысль о побеге начинала казаться женщине все более правдоподобной. Одними своими силами ей не обойтись. Конечно, шехзаде Мустафу поддерживают многие. Большая часть Пашей Дивана на стороне ее сына. Но этого будет недостаточно. Прекрасно бы иметь союзников поблизости, чьей помощи можно попросить в любое мгновение. При таком раскладе мысль Махидевран о побеге смогла бы превратиться в реальность. Но обратиться султанше было не к кому. Чем больше Гюльбахар думала об этом, тем сильнее впадала в отчаяние. Она вновь обвинила Хюррем в потерянном покое. При упоминании имени рыжей султанши, женщина вспомнила ее сына Абдуллу. Махидевран просчитала, и волей случая погиб не старший сын — второй наследник трона после Мустафы, — а средний ребенок. Порой Махидевран просыпалась от ночных кошмаров, в которых героем был погибший шехзаде. Ей становилось страшно за себя и за собственного ребенка. А вдруг это был знак, предупреждение? Несмотря на то, что Махидевран верила в знаки, судьбу и прочее, она старалась выбросить это из головы. Ибо от таких предположений страх, что поселился в ее душе и каждый день червем точил ее, становился каким-то мистическим. Бросить вызов своим страхам — означало бы встать на путь борьбы с ними. Женщина желала этого, но что-то все равно мешало ей. Махидевран поднялась с пола и принялась считать деньги, которые припрятала до наступления черных дней. Хвала Всевышнему, но спрятанного жалования ей хватило бы вполне. К золоту женщина также мысленно добавила все свои украшения. Гюльбахар осталась довольной. Султанша решила отправить служанок под видом прогулки на рынок в порт, чтобы те разузнали о том, когда и куда будут держать путь корабли в ближайшее время. Интересовали Махидевран и цены. О последствиях своей выходки и о том, что пропажа шехзаде и его матери вызовет мгновенную реакцию, Гюльбахар почему-то предпочла не думать.

***

По возвращению в Топкапы султан Сулейман пожелал видеть свою возлюбленную у себя в покоях. Роксолана вернулась в приподнятом настроении, и ей удалось это скрыть. Зеленые глаза мерцали лукавым блеском. Легкий румянец цвета чайной розы нежным прикосновением дотронулся до фарфорово-бледной кожи на щеках. Пропали и залегшие у уголков губ морщинки. Это больше было похоже на магию. Порой до оцепенения ее поражали эти удивительные отношения с Ибрагимом Пашой. Будучи состоявшейся умной женщиной, Хюррем понимала, что ни к чему хорошему они не приведут их обоих. Но прекратить их султанша была не в силах. Механизм самоуничтожения был уже запущен, и направить его в сторону войны с Династией и их союзниками могли только они вдвоем. Больше всего во взаимоотношениях с Ибрагимом рыжеволосой нравилась борьба. Несмотря на то, что они негласно объединились со стремлением завоевать власть, они вдвоем боролись между собой. Первоначально это была борьба за внимание султана Сулеймана. И лишь потом они осознали, что зашли куда дальше словесных перепалок где-то в темных коридорах Топкапы. Почти идеальные враги, Визирь и султанша, неумолимо тянулись друг к другу. Ибрагим и Хюррем были очень похожи. Выходцы из бедных семей, рабы Османской Империи, они возвысились благодаря своему уму и определенным способностям. Паргалы Ибрагим и Роксолана желали жить и судорожно хватались за любую возможность обойти во влиянии, хитрости, уме своих недоброжелателей, как утопающий хватается за тростинку. Он был вынужден выживать на поле боя, на заседании Дивана и даже в собственном доме — таких важных фигур в государстве, как Паша, смерть готова заключать в свои ледяные объятия в два раза чаще, чем простых обывателей. Хюррем же должна была сохранить свою жизнь, от которой зависели жизни ее детей, в гареме. Это место больше напоминало клубок переплетенных меж собой ядовитых змей. Роксолана не понимала тех девушек, что добровольно приходили в гарем. Она осознавала, что все они были бедны, но ведь существовали и иные способы, позволяющие избавиться от ненавистной нищеты. Девушки мечтали, что попадут в сказку, что будут носить великолепные платья и танцевать для повелителя, который непременно оценит их красоту. Но как только двери сераля закрывались за их спинами, романтические грезы разбивались о суровый быт гарема, как морская пена о камни. Попасть в это место означало бы фактически похоронить себя. Девушки, словно экзотические глупые пташки, оказывались запертыми в золотой клетке. Хюррем не понимала, как можно было так опрометчиво распрощаться со своей свободой, обменять ее на вечное существование в расписанных арабесками стенах, а после — встречать одинокую старость и жалеть о годах, которые прошли мимо. Пусть Роксолана и была возведена в ранг свободной женщины и единственной законной жены падишаха, она почему-то слабо в это верила. Это были лишь прекрасные козыри в игре против своих врагов, но по-настоящему свободной славянка себя не ощущала. После произошедшего между ней и Ибрагимом Пашой, Хюррем Султан почувствовала, как она вновь возрождается. Какая-то сила, происхождение которой было явно демоническим, всецело овладела ей. Женщина ощущала, как пальцы вновь принадлежат ей и становятся такими же цепкими, какими они были до начала этих страшных событий. Плечи распрямились, подбородок вновь поднялся вверх. Оказалось, что для начала ее выздоровления Роксолане достаточно было просто чувствовать себя женщиной. Она желала, чтобы мужчина сам шел к ней тогда, когда он почувствует беспощадную тягу к ее телу, к ней самой. С Сулейманом было иначе. Руководящая роль была взвалена на ее женские плечи. Роксолана сама приходила к султану в определенные дни или являлась по его первому зову. Условности дико досаждали женщине и не позволяли накаляться ее чувственности. Хюррем Султан поморщилась от мысли, что ей пора идти к Сулейману. Султан захотел видеть у себя свою Хасеки и его не смущал тот факт, что траур еще не завершен. Султанша все также была облачена в черный наряд, однако, волосы она так и оставила в небрежном состоянии. Она немного сожалела о порванной вуали. В последний раз, перед выходом взглянув на себя в зеркало, женщина осталась довольна метаморфозами, что случились с ней благодаря их с Ибрагимом авантюре — именно так мысленно это называла Хюррем. Когда Роксолана вспоминала о произошедшем пару часов назад, ее губы растягивались в хитрой усмешке. Ядовитый жар воспоминаний отравлял ее кровь. Хюррем все еще чувствовала волнительное томление, что теплым потоком разливалось по ее телу. Но мысли о падишахе были точно ледяная вода — так отрезвляюще действовали они на нее. Сравнив ощущения даже от прикосновений обоих мужчин, Хасеки попыталась подавить смешок. Еще больше приподняла настроение женщине мысль о том, что, если бы Паргалы и Сулейман узнали бы, что их сравнивает друг с другом одна и та же женщина, их самолюбие с грохотом опустилось бы на землю. Сулейман не встречал Хюррем на пороге собственных покоев, как это было прежде. Роксолана невольно поджала губы и почувствовала, как недовольство закипает в ней. Падишах занимался ювелирной работой, сидя за своим столом. Он даже не поднял голову. Роксолана приняла это как проявление неуважения в свою сторону. — Проходи, Хюррем, — на мгновение Сулейман оторвал взгляд от аметистов и похлопал по сидению стула, что стоял поблизости, таким образом, приглашая Роксолану присесть. Женщина повиновалась. Медленно пройдя вдоль комнаты, она заняла свое место рядом с падишахом. Невольно она засмотрелась, как в фиолетовой бездне камня, поблескивая, играло пламя свечи. Падишах не отличался горячим темпераментом, а потом никогда ничего не бросал, не доведя работу до конца. Женщина стала свидетельницей проявления этой черты его характера. Мужчина, окончательно обработав камень, отложил его в сторону и накрыл темной тканью, чтобы пыль не оседала на него. — Хюррем, моя дорогая, — начал падишах, быстрым взглядом окинув ее мрачное одеяние, — тебе пора бы снять траурные одежды. Абдулла был и моим сыном тоже. Кроме того, наш сын был шехзаде Османской Империи, и, прежде всего, наше великое государство лишилось одного из своих наследников. Много воды утекло с той поры. Жизнь не стоит на месте, и у нас могут быть еще дети. Еще сыновья, и, возможно, в будущем кто-то из них унаследует престол. В голове Роксоланы пронеслись слова Сулеймана, когда не стало их сына. Он говорил ей, что на все воля Всевышнего и что они — всего лишь люди, которые не смеют спорить с высшими силами. Он даже не пустил свою законную жену проводить в последний путь шехзаде Абдуллу, заперев ее в покоях. Эту жестокость Хасеки не могла простить падишаху. Хюррем поняла уже давно, что он разделял своих детей, не воспринимая их всех одинаково, потому что большая их часть была еще в достаточно малом возрасте. Разумеется, гордостью Сулеймана были Мустафа и Мехмет — первенцы от двух его женщин. Не мог не восхищаться он дочерью Михримах, искренне считая, что она похожа на Хафсу Султан в молодости, хотя ее происхождение не имело никакого отношения к роду Сулеймана. — Возлюбленная сердца моего, — пафосно продолжал Сулейман, прервавшись на минуту, — здесь, в этом дворце, все напоминает тебе о горе. Ты должна приносить радость в мою жизнь, быть моей смеющейся госпожой. Мне больно видеть тебя такой. Я предлагаю съездить тебе на пару дней в Старый дворец. Там спокойно, светло и просторно, — это именно то, что тебе нужно, чтобы вернуться в прежнее состояние. Трудно сказать, что в этот момент почувствовала Хюррем. Ей показалось, что она — надоевшая хозяевам собака, которую отдают в другие руки, пусть и на некоторое время. Ей хотелось назвать Сулеймана бездушным, глупым индюком, но здравый смысл брал вверх. Как только гнев был подавлен, ибо выплеснуть прямо сейчас женщина не могла, ей пришла в голову отличная идея. В Старом дворце у нее появится возможность продумать все свои планы в полном одиночестве, что означало только одно: ни одна живая душа не сможет отрывать ее от умственного труда, буквально дергать за рукава по незначительным причинам. А также поездка смогла подарить бы ей возможность все также плести интриги во дворце Топкапы, но лишь находясь за его пределами. Сулейман, не догадываясь, сам сделал ей щедрое подношение. Хюррем всегда умела надавить на падишаха. Она, стараясь скрыть свои истинные чувства, заговорила с ним нежным, тихим голосом: — Сулейман, ты очень добр ко мне. Ты делаешь для меня все, что считаешь нужным, и я ценю это. Потому что ты, как никто другой знаешь, что лучше будет для меня. Ее руки потянулись к лицу Сулеймана. Тонкие женские пальцы слегка поглаживали кожу на его лице. Роксолана не удивлялась тому, как легко дается ей ложь. А вот султан Сулейман, кажется, был сражен ее кроткостью и искренне верил в ее любовь. Хюррем показалось, что ее желудок был сжат какой-то железной рукой. Внутренне она ощущала всю мерзость происходящего. Ее не пугали собственные действия, ибо женщина очень хорошо усвоила главные принципы выживания и восхождения на вершину. Хюррем умела промолчать, где нужно, а также показать свой истинный нрав, когда ситуация требовала этого от нее. И сейчас, несмотря на то, что ее желудок был готов вывернуться на изнанку, султанша продолжала нежно улыбаться и смотреть на Сулеймана огромными влюбленными глазами. Мужчина же полагал, что он сможет развеять печаль Роксоланы, даже не догадываясь, что ее траур прекратился несколько часов назад, и этому поспособствовал человек, которому он доверял больше всех в жизни. Хюррем осталась в покоях султана Сулеймана, как бы внутренне она не противилась этому.

***

Как и у всякого дворцового служащего, у Рустема-аги были собственные апартаменты. Конечно, слово было слишком пышным для маленькой, аскетично обставленной комнаты. Мужчина полагал, что это — лишь временное жилье, одна из лачуг, — а сколько таких было в его жизни! Он стремился к роскоши. Должно быть, это стремление было естественным для каждого, кто пережил годы бедности и лишений. Конюший был уверен, что от новой жизни богатейшего человека его отделяет лишь тонкая хрустальная стена. И скоро, как только он исполнит поручение своей госпожи, он сможет разбить ее. Все последние дни он проводил в думах. Мужчина славился среди знакомых своей резкостью, однако даже те, кто привык к такому его поведению, были удивлены его новым состоянием. Казалось, что взгляд Рустема был невидящим, и он игнорировал окружающих с еще большей силой. Но стоило его задеть, как мужчина вспыхивал, словно спичка. От этого по отношению к Рустему стали проникаться еще большим страхом. Единственная эмоция, которую Рустем-ага позволял себе проявлять, была ненависть. Он трепетно любил это чувство, потому как считал его самым сильным. Рустем полагал, что именно такая разрушающая эмоция сделала его тем, кем он, в сущности, являлся. Мужчина питался ненавистью, — своей и чужой, — и наслаждался, что его ненавидят за то, чего он добился. Но с недавних пор он заметил, что еще одно чувство подвластно ему. Скорее всего, это была страсть, основанная на каком-то желании, влечении. И Рустем был весьма удивлен, ведь прежде ничего подобного с ним не происходило. Ранее женщины были для него чем-то вроде материала для потребления. С этой же девчонкой все было иначе. Михримах не была похожа на своих предшественниц. Прежде всего, отличала ее принадлежность к роду великих Османов. А Рустем был таким человеком, который предпочитал любить королеву. Несколько дней назад мужчине приснился сон, который окончательно определил его отношение к Михримах. Ему снились такие великолепные покои, какие могут быть только у повелителя великой империи. Его маленький демон уже ожидал его внутри, бесстыдно раскинувшись на роскошных шелках постели. Молодая султанша представлялась Рустему не невинным созданием, а почти женщиной, во взгляде которой читалось, чего она желает добиться. Ее руки покрывали рыжевато-коричневые рисунки, сделанные хной. Это могло означать, что совсем недавно была сыграна свадьба султанши. Михримах выражала безмолвный призыв, в ее глаза танцевали искорки. Султанша словно бы смеялась, ситуация казалась ей забавной. Даже когда Рустем оказался сидящим на постели, она словно продолжала свою игру. Несмотря на молодость, неопытность и благородное происхождение девушки, мужчине совершенно не хотелось быть с ней осторожным и внимательным. Михримах сама провоцировала поверенного своей матери, дразнила каждым своим прикосновением. Рядом с этой девушкой, что неумолимо влекла своей молодостью, красотой и свежестью, он не мог быть сдержанным. А потому даже его поцелуи больше напоминали животные укусы. В эти минуты Рустем-ага даже не сомневался в своей звериной натуре и природе своих инстинктов, что время от времени просыпались в нем. Он ощущал, какой нежной была ее кожа, султанша, должно быть, тратила много времени на уход за своим телом. А потому мужчина словно бы оставлял свои метки на ее теле. Михримах, как и ее мать, обладала насмешливым нравом, и Рустем-ага читал это в ее светлых глазах. Он чувствовал, как по его телу волнами прокатился импульс наслаждения. Мужчина был уверен, что молодая султанша чувствует то же самое. Она обхватила его тело своими стройными ногами — и это послужило подтверждением его мыслям. Рустем довольно усмехнулся. После этого сна Рустем-ага окончательно осознал, как велико его желание обладать османской принцессой. Она была редкой и драгоценной жемчужиной в короне империи, и ему бы очень хотелось иметь такую ценность в своей коллекции. Когда он ходил на конюшни, проверяя качество труда своих работников, первым делом он заглядывал в стойло лошади Михримах и оценивал условия, в которых содержится животное. Оставаясь довольным, мужчина покидал конюшни, надеясь, что ему на пути попадется вновь дочь Хюррем Султан, но этого не происходило. Должно быть, у нее не было времени на уроки конной езды. Хотя Михримах принадлежала к тому числу людей, которые найдут время в любом случае, если это на самом деле важно для них. Рустем стал замечать, что часто предается фантазиям, главной героиней которых является Михримах. Иногда ему казалось, что, попадись она в его руки в момент, когда султанше вновь захочется поиграть и посмеяться, он бы грубо завладел ею, вжимая в стену, разрывая подол ее бежевого платья. Рустем бы заставил молчать ее, взяв власть над ее губами. Ее прерывистое дыхание и хрипы, разрывающие горло, принадлежали бы всецело ему. Но это были лишь фантазии. Бесчестные, грубые, имеющие под собой лишь примитивную базу. Рустем знал, что не способен на нежность. Такое качество не входило в его природу. А вот страсть и желание — это было как раз то, что он мог проявлять в полном спектре красок. Мужчина был уверен, что его фантазии скоро станут реальностью, и эта стройная нимфа попадет в сети, умело расставленные хитрецом-охотником. Скоро Рустем должен привести в исполнение еще один план, не менее коварный и грязный. Лишь не обремененные умом верили в улыбку вероломной Фортуны. Рустем же верил лишь в себя.

***

Хюррем вернулась в свои покои, как только небо окрасилось в зеленовато-голубой оттенок. Тело по-прежнему отзывалось болезненно. Женщину мутило; она хотела смыть прикосновения Сулеймана с каждой клеточки своего тела — настолько в свете всех событий он стал неприятен ей. Она почувствовала, как от неприязни сводит скулы, а губы презренно сжимаются в нить. Перед глазами иногда всплывало его лицо, в голове воспроизводилось тяжелое дыхание падишаха. Хюррем Султан зажмурила глаза так сильно, что тупая боль запульсировала в висках. Через пару секунд она открыла глаза, и ей показалось, что цвет комнаты варьируется от багряного цвета до оранжевого. Эта иллюзия растаяла, словно сахар в горячем чае, как только женщина поморгала несколько раз. Роксолана отдала приказ Сюмбюлю-аге, чтобы тот проконтролировал ее сборы в Старый дворец. Кизляр испугался, что его госпожу отправляют в ссылку, но женщина поспешила убедить евнуха в обратном. Шумно выдохнув, Сюмбюль поднял на уши служанок и евнухов. Калфы тоже не остались в стороне. К обеду вещи Хюррем были упакованы в сундуки и перенесены в кареты. За тем, чтобы все было в порядке, строго следил Сюмбюль-ага. После того, как евнухи, находящиеся у него в подчинении, относили сундуки с вещами, ага проверял, чтобы они ничего не оставили и не потеряли. Хюррем была раздражена. Она то и дело срывалась на нерасторопных служанок. Сборы всегда вынуждали ее нервничать и волноваться. Под горячую руку султанши в то утро попали многие. Женщина сидела на топчане и, задумавшись, не заметила, как рядом с ней присела ее дочь. Михримах коснулась рукой плеча матери и положила на него свою голову. Хюррем от неожиданности отпрянула от девушки. Султанша подняла руку в готовности нанести удар, но, увидев дочь, резко опустила руку. Михримах удивленно взглянула на мать. — Извини, Михримах, — произнесла Хюррем и улыбнулась, — я задумалась, а ты сильно напугала меня. Женщина поняла, что подобное оправдание не понравилось ее дочери. Молодая султанша постаралась ничем не выдавать себя. Она накрыла ладонью руки матери и начала разговор: — Мама, можно мне поехать вместе с вами в Старый дворец? — Михримах обезоруживающе улыбнулась. Но ее обаяние не подействовало на Хюррем. — Тебе там делать нечего, — серьезно произнесла Хасеки, — если хочешь гулять — иди в сад. Природа там не хуже. Я отправляюсь в Старый дворец для того, чтобы отдохнуть там. Будь моими глазами здесь, Михримах. Обязательно присматривай за братьями, в особенности, за Селимом и Баязидом. Если эти двое вновь устроят соревнования, чтобы выяснить, кто из них умнее, хитрее, быстрее и сильнее, — смело награди их порцией нравоучений, а лучше — подзатыльником, — женщина смягчилась и добавила: — Скоро я вернусь. Михримах улыбнулась вновь и порывисто обняла Хюррем. Женщина видела, чей нрав унаследовала ее дочь. Михримах была насмешливой, веселой, легкой на подъем. Она любила себя и желала получать лишь самое лучшее. В ход для этого принцесса пускала все средства: от милых улыбок до коварных планов. Когда приготовления к отъезду подошли к концу, Хюррем в последний раз бросила взгляд на свое отражение в зеркале и набросила на голову темно-фиолетовый платок. Спустя некоторое время она уже была в Старом дворце. Вместе со своей госпожой во дворец прибыли две служанки — Чичек и Назлы. Этим девушкам султанша доверяла больше, чем остальным рабыням, бывшим в ее услужении. Они не раз доказывали свою верность Хасеки Хюррем. Наверняка, рассуждала Хюррем, за время ее отсутствия недоброжелатели решат устроить ей какой-нибудь неприятный подарок, а потому двух этих девушек лучше взять в Старый дворец — для их же безопасности. Поздно вечером, когда вещи султанши были разобраны и обрели свое новое местоположение, женщина решила выйти на прогулку. Она отказалась от сопровождения и вскоре отправилась в сад. Сад Старого дворца очень отличался от сада Топкапы. Он не был таким ухоженным, на многих клумбах рядом с цветами росла и сорная трава. Кусты разрастались, ибо их никто не подстригал. Много воспоминаний Роксоланы было связано с этим местом. В Старом дворце она пережила свою первую ссылку. Тогда ее обвинили в убийстве гаремной девушки, которая несколько дней провела в постели Сулеймана. Хюррем спрашивала себя, почему в то время она была так слепа, что верила в красивые сказки, которые шептал на ухо ей ночами падишах. Он не удосужился разобраться во всем, что произошло. Вместо этого, он обвинил Роксолану во всех смертных грехах и отправил ее в ссылку. Она бродила по саду и наслаждалась вечерней прохладой. Солнце купалось розовато-золотых облаках, точно в теплых водах, и стремительно опускалось к горизонту. В кронах старых, раскинувшихся, полусухих деревьев прыгали и трещали маленькие дикие птички. Хюррем вспомнила, что в тот вечер, когда к ней приехал Ибрагим со своей сумасшедшей сделкой, она точно также бродила по этому саду. Женщина уже не возвращалась в мыслях к тому дню, единственное, что она осознала — это был первый раз, когда султанша почувствовала себя настоящей женщиной — пусть не любимой, зато желанной. В ту самую ночь с ее глаз упала пелена, и все сказки, которые ей рассказывал Сулейман пафосным языком, были лишь проявлением его эгоизма. Хюррем Султан не заметила, как набрела на заброшенную, полуразрушенную беседку. Дерево начинало гнить, а уцелевшие стены обвивал изумрудно-зеленый гибкий плющ. Роксолана увидела, что на скамейке, оперевшись спиной о зеленую от растительности стену, сидела женщина. На вид ей было около сорока-сорока двух лет, но выглядела она весьма эксцентрично. Несмотря на молодой возраст, женщина была почти полуседой. Ее голову украшал странный головной убор, подобный тюрбану, расшитый бисером, камнями и монетами. На женщине было черное парчовое платье с длинными широкими руками. На талии платье было подхвачено красным поясом, главным элементом которого служили монеты. Особа отличалась и обилием драгоценностей на ней: на одном только правом ухе Хюррем насчитала три серьги. На каждом ее пальце было нанизано по два кольца. Сама женщина была черноглазой и смуглолицей. И, несмотря на то, что ухоженной она не выглядела, в молодости она явно блистала красотой. Женщина курила. В голубых сумерках и в дыму она казалась вовсе гостьей из иных миров. Хюррем подошла к ней ближе и устроилась на скамейке рядом. Женщина безразлично взглянула на нее и отвернулась вновь. — Ты кто такая? — спросила незнакомка, затягиваясь и не поворачивая головы к Хюррем. — Я — Хасеки Хюррем Султан, законная жена повелителя этой могущественной империи и мать пятерых его детей, — гордо представилась Роксолана. Вот только цифра пять в отношении к ее детям звучала как-то отчужденно и непривычно. — Могу ли я поинтересоваться вашим именем? — Мое имя Фюлане. Фюлане-хатун зови меня, султанша, — Роксолана почувствовала, что последнее слово из уст этой женщины звучало немного зло. — Вы позволите узнать, Фюлане-хатун, что вы делаете здесь, — Хюррем махнула рукой, как бы показывая окрестности, — совсем одна? И кто вы? Прежде я вас здесь не встречала. Женщина вновь крепко затянулась и начала: — Видишь ли, Хюррем Султан, в то время, когда я была молода, красива и здорова, султаны не женились. А сейчас им, должно быть, наплевать на устои, которым тысяча лет. Я была наложницей султана Сулеймана и матерью его первенца — шехзаде Махмуда. Хюррем почувствовала, как кровь хлынула к ее лицу. Дрожь в руках она смогла унять, а вот смыть краску с лица вышло бы едва ли. Разумеется, она знала, что первый ребенок родился у Сулеймана, когда тот еще был совсем молодым принцем, только отправившимся на управление санджаком. Но познакомиться с его первой женщиной Хасеки никак не ожидала. Воистину, жизнь полна чудес. — Повелитель рассказывал мне о вас и о вашем погибшем сыне, но я не думала, что сама когда-нибудь увижу вас. Когда я была здесь много лет назад, я не видела вас. Признаться, я даже не знала, что вы, Фюлане-хатун, окажетесь здесь. — Интересно, что же падишах рассказывал обо мне? — Фюлане горько усмехнулась, — Не думаю, что он рассказывал тебе нашу историю. А вот обвинить меня в смерти его сына он мог. Не было в том моей вины, я не располагаю силами Всевышнего, чтобы останавливать болезни. Страшная черная смерть унесла жизнь моего Махмуда. Женщина заплакала. Из недр ее горла вырвался столь ужасный звук, что нервы Хюррем натянулись словно струны. Хасеки попыталась помочь бывшей возлюбленной своего супруга и взяла ее руки в свои. — Не плачьте, Фюлане-хатун, — мягко произнесла Роксолана, — я разделяю вашу боль. Недавно я потеряла сына. Фюлане прекратила плакать. На мгновение она застыла, точно заколдованная, и внимательно взглянула в лицо Хюррем. Она вырвала свои костлявые руки из ее холеных рук и дотронулась пальцами до лица рыжеволосой. Хасеки Хюррем почувствовала, как неприятно оцарапали длинные, почти загнувшиеся на кончиках, ногти опальной фаворитки ее кожу. — Ты, — прохрипела Фюлане дрожащим голосом, — ты не такая, как мы все. Твоего маленького львенка убили, и ты сама знаешь это. Такие женщины рождаются раз в столетие, когда на небесах зажигаются звезды, несущие разруху и смерть. Ты все уничтожишь, все в этой империи, все! Ногти Фюлане впились в кожу Хюррем. Она попыталась схватить женщину за руку, но не смогла поспорить против физической силы безумицы. Роксолана не ждала помощи, и в это мгновение до ушей обеих женщин донесся крик: — Фюлане-хатун! Фюлане-хатун! Госпожа, оставьте! Хюррем обернулась на голос и увидела, что к беседке стремительно приближалась полная светловолосая женщина. Через несколько секунд она смогла с силой отвести Фюлане в сторону. С опальной женщиной и прежде случались приступы, но таких — никогда. Хатун брыкалась, шипела, закатывала глаза, а из ее рта текла пена. Светловолосая увела Фюлане во дворец, предварительно извинившись за поведение своей госпожи перед Хюррем. Роксолана еще долго смотрела, как отдалялись от нее две женские фигуры, и не могла понять, что же произошло на самом деле. Ей было жаль безумную первую возлюбленную Сулеймана. Но с другой стороны ей хотелось бы знать: то, что прошипела ей в лицо Фюлане, своего рода пророчество или бред больной женщины? Разумного ответа у Хюррем не получалось подобрать. Спустя день рыжая узнала, что та полная женщина — Элмас-хатун, и она играла роль служанки, сиделки и подруги Фюлане-хатун одновременно. С тех пор Хюррем Султан больше не видела безумную. Ее служанки донесли ей, что несчастную содержат в отдельном крыле дворца, ибо женщина наводит страх одним своим видом на всех остальных обитательниц Старого дворца. Оставшиеся дни Хасеки Хюррем провела, изнывая от скуки. Ей казалось, что от тоски ее разум помутнеет, и она лишится рассудка. Роксолана думала, что от этой лености, мерзкой, липкой хандры болотного цвета, ее мозг начинает вариться. Женщина страдала от нехватки активной жизни, что царила в Топкапы. Однажды поутру Хюррем получила записку от Рустема-аги. Текст был выполнен на клочке бумаге, испорченной потекшими чернилами. Наверняка мужчина набросал послание второпях. В письме было всего лишь несколько строк: «Госпожа, завтра все свершится». Однако эти четыре слова вселили великую радость в сердце женщины. Она предчувствовала приближающуюся победу. Роксолана бросила записку в камин и с удовольствием наблюдала, как пламя пожирает клочок бумаги. Через пару минут бумага обратилась в пепел. Это показалось ей символичным. Как огонь поглотил мелкий кусочек бумаги, так и султанша уничтожит своих врагов и соперников. Завтра все свершится.

***

Султан Сулейман отдал приказ о подготовки к охоте. Несмотря на жестокость, охота была одним из самых любимых развлечений падишаха. Мужчина славился как непревзойденный охотник и меткий стрелок. Соперничать в этих категориях с ним мог только Ибрагим Паша. Но, зная, что на самом деле представлял собой Сулейман, Визирь предпочитал подыгрывать ему как малому ребенку. А тем временем, самолюбие и самооценка султана только росли вверх. Узнав о том, что собирается затеять Сулейман, Рустем поднялся с постели еще до рассвета и вместе со «своими людьми» отправился в лес, в котором по обыкновению охотился султан Сулейман. Ночь укутывала всадников, словно полы плотного плаща. Мужчины рассчитывали траекторию пути султана, его старшего сына и их приближенных. На основе полученных от шпионов сведений, расставляли ловушки и сами садились в засаду. Как только все было подготовлено, Рустем вернулся обратно во дворец. На этот раз он был один: его спутники остались в лесу, дожидаясь команды действовать от своего главы. Рано утром падишах выехал вместе со своим сыном шехзаде Мустафой и Ибрагимом на охоту. Кроме того, за ними ехало огромное количество всадников. Среди них были Паши Дивана, достопочтенные беи, а также штат дворцовых слуг, ведь их помощь была незаменимой. Среди сопровождающих султана был и Рустем. В числе слуг находилось несколько его шпионов. Зоркие темные глаза мужчины неотрывно наблюдали за шехзаде Мустафой. Каждый жест юноши не оставался незамеченным конюшим. Султан веселился. Его охота удачно завершилась, почти не начавшись. Повелитель гордился, что смог застрелить огромного вепря. Добычу Ибрагима составили несколько диких хищных птиц. Мужчина повелел остановиться всадникам около реки и отпраздновать удачное начало их охоты. Сулейман пил вино вместе с Ибрагимом. Мужчины вспоминали их прошлые добычи и военные победы. Вскоре повелитель стал плохо понимать происходящее вокруг него, но, невзирая на это, Ибрагим оставался трезв. Недоволен был лишь шехзаде Мустафа. Для него охота на этот раз оказалась провальной. Принцу хотелось казаться в глазах отца таким же восхитительным охотником, как и он сам. Мустафа почему-то подумал, что после такой неудачи Сулейман вряд ли возьмет его с собой в следующий раз. Вместе него с отцом отправятся его сводные братья. Шехзаде взял свой лук, колчан со стрелами и оседлал свою лошадь. Юноша заметил, что сегодня его черная лошадь была какой-то нервной и агрессивной, животное даже укусило своего наездника. Он и мысли допустить не мог, что такое поведение было не случайным. Рустем в это время полулежал в тени старого дерева. Он был абсолютно трезв и занимался беседами со своими подчиненными. Однако все это время мужчина не спускал глаз с Мустафы. Как только он увидел, что принц оседлал свою лошадь, ага дотронулся пальцами до чалмы, как бы поправляя ее. Это был знак к началу действия. Шехзаде Мустафа отправился в чащу. Лошадь долго противилась, норовилась скинуть принца, но он удерживался в седле. Пыль, летевшая из-под копыт агрессивного животного, становилась столбом. Он увидел, как что-то мелькнуло вдали за деревьями. Шехзаде принял это за передвижение животного. Стрелять с такого огромного расстояния Мустафа побоялся, а потому решил подъехать ближе. Лошадь никак не желала переходить на обычный шаг. Животное поскакало галопом и попало в ловушку. Умелыми руками было подстроено так, что на тропинках в чаще было пролито средство, которое находилось вне досягаемости для обоняния человека. А вот лошадь реагировала на него фантастически. Рустем-ага знал о парнокопытных все, если не больше. Он и заказал такую коварно действующую жидкость у самого лучшего специалиста по ядам и прочим убийственным средствам. Лошадь громко и резко заржала. Она встала на дыбы, и Мустафа почувствовал, как колотится ее тело. Всеми силами он пытался удержаться в седле, но зверь был мощнее молодого принца. Лошадь выгнула спину, и Мустафа не смог удержаться. Испуганное животное ударило о землю своего хозяина и помчалось в обратную сторону. Где-то вдалеке послышалось, как подъезжали сопровождающие Мустафы, которых шехзаде обогнал и значительно вырвался вперед. Они и не предполагали, какую страшную картину им предстоит увидеть через несколько минут.