Смеющаяся госпожа

Сопровождающие шехзаде Мустафу аги, наконец, достигли чащи. Обоим мужчинам гадкий внутренний голос шелестел, что что-то произошло страшное, и им не в силах этого изменить. Спокойные, мирные, до этого времени лошади начали нервничать, и, чем дальше охотники пробирались сквозь заросли диких колючих кустов и раскинувших свои огромные ветви деревьев, тем более агрессивными становились их лошади. Мужчины не могли дать этому объяснение, а потому решили, что надежнее будет привязать животных к стволу дерева и отправиться дальше пешком. Когда один из сопровождающих убрал ветви дерева, мешавшие обзору, перед его глазами предстала поляна, которую окружали кусты. Картина не была бы такой ужасной, если бы не шехзаде Мустафа, который лежал среди камней, веток, листьев. Все еще было видно, как в воздухе кружились золотые пылинки песка, которых заставили танцевать мощные лошадиные копыта. Мужчина все понял, когда увидел лежащего Мустафу и заметил отсутствие его лошади. Ага, не раздумывая, перелез через кусты и ринулся к османскому принцу. Мужчина присел рядом с Мустафой и потрепал его по щекам. Но чуда не свершилось: шехзаде по-прежнему неподвижно лежал, веки его были прикрыты. — Махмуд-ага, — прокричал охотник своему знакомому, — отправляйся к повелителю и приведи помощь. Кажется, наш шехзаде упал с лошади. Второй мужчина кивнул, и, что было силы, помчался к отдыхающим у реки охотникам. Ага пытался привести шехзаде в чувства, но все попытки были тщетны. Пытаясь придержать голову Мустафы, ему почудилось, что его пальцы покрывает нечто вязкое, теплое. Худшие догадки сопровождающего аги подтвердились: на его пальцах и ладонях алела кровь наследника Османов. Ждать помощи долго не пришлось. Уже скоро за поворотом виднелись всадники, возглавляемые Махмудом-агой и султаном Сулейманом. Повелитель остановил своего коня и лихо спрыгнул с него. Он бежал к своему сыну. Если и существует выражение «протрезветь за секунду», то султан почувствовал на себе его значение. Как только этот мужчина на одном дыхание сообщил о происшествии, падишах, не помня себя от ужаса, тотчас же оседлал своего коня. Всю дорогу он молил Всевышнего отвести беду от Мустафы. Больше всего на свете Сулейман боялся застать Мустафу уже мертвым. Повелитель упал на колени рядом с сыном. Он долго вглядывался в бледное лицо, от которого отхлынула кровь. Мужчина заботливо придерживал голову шехзаде, даже не ощущая, как к его пальцам прилипает алая жидкость. Из горла Сулеймана вырвался звериный крик — не помня себя, так он звал лекаря. Лекарь растолкал вех пашей и беев, окруживших падишаха и шехзаде, и вышел в цент поляны. Он мягко отстранил султана и начал осмотр Мустафы. Для того чтобы констатировать смерть османского принца, у лекаря долго времени не ушло. — Повелитель, — негромко произнес лекарь, — мне очень жаль, но шехзаде Мустафа мертв. Нескольких слов было достаточно, чтобы Сулейман почувствовал, как окружающий его мир разбился вдребезги, словно стеклянная стена от удара камнями. Ему казалось, что осколки осыпаются прямо на него. Сердце словно бы замерло, сжалось и ушло в желудок. Мужчины что-то кричали, но султан не слышал их голосов. Вокруг него точно стеной высилась какая-то жуткая, смертельная тишина. В этот миг мир падишаха застыл, выцвел, прекратил существовать, как только жизнь его сына, вышедшая с кровью, стала чернеть на камнях, на его ладонях. Султан Сулейман не мог поверить, что его первенец, сын, которого он видел на троне после себя, мертв. К повелителю поспешили Ибрагим и Рустем. Осторожно поддерживая его, мужчины попытались привести его в себя. Сулейман на каждое их движение слабо реагировал, но пытался их заверить, что он в порядке. В этот момент султан чувствовал, что перед ним по-настоящему верные люди. Он никогда бы не подумал, какие на самом деле чудовища скрываются под их масками. Один из конюхов держал по уздцы лошадь Мустафы. Мужчина потратил много сил, чтобы поймать сошедшее с ума животное. Он понимал, что этому зверю прийти на ум может все, что угодно, а потому одному ему не справиться. К лошади подошел Рустем и попытался потрепать ее по морде. Но зверь разозлился и увернулся. Мысленно мужчина сказал себе, что все прошло более чем удачно. Никто не будет подозревать в гибели Мустафы его госпожу, Хасеки Хюррем. Смерть первенца стала ударом для Сулеймана. Для Махидевран это станет болью на всю оставшуюся жизнь. Валиде Султан будет долго горевать над телом любимого внука и, в силу своего ума, не поверит, что шехзаде разбился при падении с лошади. Если она и пошлет своих людей в лес, то никому и в голову не придет принюхиваться к дорогам в чаще. Тем более, убийственный аромат не ощутим для человеческого обоняния. Рустем посчитал смешным думать о Хатидже Султан. — Повелитель, — произнес Рустем-ага, жестом показав конюху, чтобы тот увел лошадь принца, — лошадь больна. Что прикажете с ней делать? — Убейте ее, — холодно произнес Сулейман. Султан Сулейман и сопровождающие его мужчины вновь въезжали в пределы Стамбула. Исчез тот смех, задор, шум, с которым они выезжали на охоту. Позади всех ехали несколько пашей, среди которых был и Ибрагим. Они везли самодельные носилки, на которые положили тело шехзаде. Любопытные жители столицы Османов пытались кольцом окружить всадников, но янычары, войны Сулеймана, что отчаянно защищали своего шехзаде Мустафу и видели в нем будущего великого завоевателя, отгоняли любопытствующих. Рустем-ага был единственным человеком, который скрывал свои истинные чувства. Он был прекрасным физиогномистом. Его было сложно обмануть, он всегда с легкостью угадывал внутреннее состояние любого человека. Мельком он поглядывал на всех присутствующих, что находились в досягаемости для его орлиного зрения. Ага видел искреннюю печаль, боль от потери шехзаде Мустафы. У кого-то был рассеянный взгляд и полное замешательство на лице. Один он, Рустем, скрывал свои истинные чувства. Ему приходилось делать вид опустошенного произошедшем служителя Династии. Но на самом деле, мужчина ликовал. Он кожей ощущал приближение триумфа, когда у власти окажется его госпожа. Мужчина станет у правления Дивана, и не так важно, что пост Великого Визиря принадлежит Ибрагиму. Рустем-ага стоял у порога в рай Михримах Султан. Еще совсем немного, и девушка окажется в его руках, из которых даже не пожелает вырваться. Всадники добрались до дворца Топкапы. Султан Сулейман приказал отнести тело Мустафы в покои, где жил шехзаде при жизни. Жители дворца сразу заподозрили, что произошло что-то страшное, раз это пока от них скрывают. Наложницы в ташлыке не упустили шанса глухим шепотом обменяться своими предположениями друг с другом. Падишах велел послать за Махидевран Султан. Несмотря на некоторую слабость, неспособность решать свои проблемы самостоятельно, он, все же, решил лично сообщить бывшей возлюбленной о гибели их сына, их первенца, их надежды. Махидевран вошла в покои на почти несгибаемых ногах. Несколько дней ее терзало чувство опасности за сына. Она ощущала, как ее тело пронизывает холод, пробирается до костей и вызывает крупную дрожь в руках женщины. Гюльбахар увидела, что ее сын лежит на своей постели. Она поняла, что с ним произошло нечто ужасное. Султанша пыталась выбросить из головы плохие мысли, но мерзкий внутренний голос нашептывал ей, что все ее черные догадки подтверждаются. В горле образовался огромный ком, не позволяющий ей сказать ни одного слова, как только несчастная подошла к кровати. Увидев смертельно-бледное, синеющее лицо Мустафы, и его одежду, испорченную почерневшей кровью, женщина поняла, что ноги ее больше не держат. Махидевран упала около шехзаде, а ее руки потянулись к такому дорогому лицу, некогда единственного важного человека для нее на всем свете. Дрожащими руками женщина касалась тонких очертаний его лица, словно бы стараясь запомнить их на всю оставшуюся жизнь. Слезы градом катились по щекам Махидевран, капали на кожу Мустафы. В какой-то момент султанша поверила, что ее слезы, словно живая вода, подействует на шехзаде, и восстанет из мертвых. И все окажется лишь очередным ночным кошмаром, которые так отчаянно мучили Махидевран. — Мой бедный безвинный сыночек, — шептала убитая горем Махидевран, — кто эти подлые люди, сотворившие это с тобой? Найдут ли они покой после своего подлого дела? Что же мне делать без тебя? Мне, лишенной смысла жизни, несчастной матери? Ты не заслужил этого, Мустафа, не заслужил. Не здесь твое место! Не здесь! Вставай, мой дорогой, вставай! Ну же, милый, я прошу тебя! Воздух, точно острый ятаган, прорезал крик Махидевран. Ее крики были слышны в дальних уголках Топкапы, дворца, который видел и не такие зверства на протяжении своей истории. Махидевран Султан положила голову на грудь Мустафы. Его сердце было холодеем и замерзшим, словно лед, и ему было не суждено пропустить хотя бы еще один удар. Тело безутешной матери сотрясалось в рыданиях. Султан Сулейман был не в силах выносить это больше. Он подошел к Гюльбахар Султан и, как бы нехотя, провел рукой вдоль ее спины. От его прикосновения женщина увернулась, как от летящих брызг кипящей воды. Ее лицо перекосило от боли, страдания и отвращения к человеку, ставшего отцом ее сыну. — Убери от меня свои руки, Сулейман, — прорычала она, как дикий зверь, и блеснула глазами, — мне омерзительно понимать, что свои последние минуты мой бедный львенок был предоставлен жестокой судьбе. Ты не был с ним, можешь не врать мне: твои глаза все говорят за тебя. — Махидевран, это не так, — поспешно оправдался повелитель, — это был несчастный случай. Нет в том моей вины, что лошадь скинула Мустафу. — Лошадь, значит? — ухмыльнулась Махидевран. Ее улыбка стала больше похожей на звериный оскал. — Ты лжешь, Сулейман, самой отвратительной и гнусной ложью. Я теперь понимаю Хюррем, когда умер Абдулла. Ты помнишь, что сказала она тебе? Она обвинила тебя в жестокости, и сейчас я согласна с ней. Она говорила тебе, что ты жесток. О, она была права! Сулейман чувствовал, как гнев закипает в нем и готовится вулканическим потоком устремиться наружу. Челюсти мужчины яростно скрежетали друг о друга, а кулаки то сжимались, то разжимались. В миг, когда Сулейман был готов выплеснуть свою ярость на Махидевран, двери в покоях с шумом отворились. На пороге показался высокий темноволосый юноша с точеными чертами лица. Это был первенец Хюррем — Мехмет. Шехзаде, несмотря на разницу в возрасте, что разделяла их Мустафой, всегда был привязан к старшему брату. Он был благодарен погибшему шехзаде за все то, чему он успел его научить. В глазах юного льва стояли слезы, которые он плохо скрывал. Шехзаде медленно подошел к Мустафе и взял его за руку — так, как они брались при его жизни. — Брат мой, — проговорил Мехмет, — ты был для меня лучшим примером. Я никогда не забуду тебя, и, клянусь, ты еще будешь гордиться своим младшим братом, наблюдая за ним с небес. — Прекрати свою игру! — взревела Махидевран и схватилась за плечи принца, с силой оттащив его от Мустафы, — я никогда не верила в ваши братские чувства, — хмыкнула женщина, — ты — сын Хюррем, и ты впитал яд с материнским молоком. Мехмет не пытался сбросить руку женщины со своего плеча. Он осознавал степень ее несчастья и не мог быть жестоким с ней. Спустя мгновение, в покоях оказалась Михримах. Ее глаза были красными, раздраженными, но девушка не решилась долго оставаться рядом с Мустафой. Луноликая султанша лишь припала губами к ледяной руке сводного брата. Затем, отстранившись, взяла Мехмета за руку и отвела его от Махидевран Султан на безопасное расстояние. — Сочувствую, госпожа, — вежливо произнесла Михримах Султан, — нет большего горя для матери, чем потерять своего ребенка. Мустафа был мне братом, пусть лишь по отцу. Но я не потерплю, чтобы вы оскорбляли Мехмета, ибо мой брат всегда искренен в своих чувствах. Махидевран пребывала в изумлении. На несколько секунд женщина словно отрезвела. Но, как только смысл сказанного был ею понят, ее рука взмыла в воздух, в надежде ударить девушку. Но руку султанши перехватил Сулейман железной хваткой. — Убирайтесь из моих покоев, змеиные дети! — проревела Гюльбахар. — Чтоб вы всю жизнь так страдали, как я! Михримах, стараясь не слушать бедную женщину, поспешила выйти из покоев вместе с Мехметом. Как только они исчезли, падишах произнес: — Ты безумна, Махидевран. Дети никогда не будут страдать за грехи их родителей. Оставив безутешную мать наедине со своим горем, Сулейман покинул покои. Он подошел к двум внушительным евнухам, что охраняли вход в покои, и приказал им вывести Махидевран насильно из покоев шехзаде Мустафы. Мужчина встретил Рустема, когда отправился к себе. Он остановил конюшего и произнес: — Поезжай в Старый дворец, Рустем, и привези Хюррем Султан. Ее отдых окончен. Моя законная жена должна быть со мной в тяжелый для империи час. Рустем кивнул и удалился. Вскоре султан Сулейман услышал, как где-то за поворотом раздались пронзительные женские крики: охрана силком оттащила Махидевран от тела Мустафы и пыталась запереть в ее личных покоях.

***

Хюррем Султан сидела в беседке в саду Старого дворца. Она позволяла ветру освежать каждым дуновением свое лицо и играть с непослушными огненными кудрями. С той поры, когда султанша повстречала в недрах сада Фюлане-хатун, больше ее она не видела. Хасеки узнала от Элмас-хатун, бывшей в услужении у Фюлане, что безумную женщину больше не выпускали из покоев. Припадки у нее участились, да и своим видом она пугала остальных жительниц дворца. Иногда Роксолане казалось, что слова первой фаворитки Сулеймана до сих пор гулом отдают в ее ушах. А ведь хатун была права. То ли пребывая в состоянии истерики, то ли в экстазе от окутывающих ее дымов, она прокричала верные слова. Хюррем готова была разрушить империю, и иногда, во сне, Хасеки снилось, как с купола дворца Топкапы стекают струи пролитой в борьбе за трон крови. Женщина прогоняла прочь мысли о встрече с Фюлане-хатун из своей головы, точно они были пчелами, мешавшими покою султанши. Она была взволнована, но не позволяла волнению овладеть собой. Текст записки, посланной султанше Рустемом, всплывал в ее сознание. Что скрывалось за этим «завтра», наступление которого так обещал ей Рустем-ага? Хасеки Султан не сомневалась, что у верного помощника все получится, но некоторые сомнения закрадывалась в душу Роксоланы. Хюррем очень беспокоило то, что ни весточки не пришло к ней со столицы. Было лишь два варианта: либо в Топкапы жуткая суматоха из-за того, что что-то случилось, либо она провалилась в своей затее. Наконец-то где-то вдалеке, за деревьями, послышался топот конских копыт. Еще через пару минут Хюррем услышала, как открылась и захлопнулась дверь кареты. Сердце Роксоланы лихорадочно забилось, а ладони стали влажными. Она увидела, как к ней приближался Рустем. И чем ближе к ней был ага, тем сильнее стучало ее сердце. — Госпожа, — вместо приветствия Рустем поклонился, — повелитель послал меня за вами. Вы возвращаетесь во дворец Топкапы. Хюррем Султан почувствовала, как сердце сжалось и очутилось где-то на дне желудка. Неужели, это конец? Конец, который готовился для иных, постиг своих создателей? Нет, такого не может быть. Никому не придет в голову обвинить Роксолану и ее приспешников. Слишком много козырей пряталось в их рукавах. — Ну же, Рустем-ага, — подбородок рыжей султанши дернулся, — не томи. Расскажи, что произошло в мое отсутствие? Рустем по-звериному улыбнулся. Всякая его улыбка была оскалом волка, готового к прыжку. Хасеки поняла, что все произошло так, как она представляла. Она почувствовала, как воздух покидает ее легкие с шумным, протяжным выдохом. — Шехзаде Мустафа мертв, госпожа. Он убит собственной лошадью на охоте. Все прошло без трудностей, Хюррем Султан, повелитель никогда не догадается о вашей причастности к смерти шехзаде. Рустем заметил, каким лихорадочным огнем загорелись светлые глаза Роксоланы, и какая улыбка поддернула ее губы. — Прекрасно, Рустем, я не сомневалась в тебе, — снисходительно проговорила женщина, — мне было бы интересно узнать, как так вышло, что лошадь стала убийцей шехзаде? — Все просто, госпожа, — мужчина развел руками, — мне бы не хотелось снабжать вас кое-какими подробностями, потому что они несколько грубы для вас. Одно я скажу точно: дороги в чаще были политы жидкостью, не ощутимой для человеческого обоняния. Но на лошадь она влияет очень остро, и животное начинает испытывать влечение к другой особи. Хюррем жестом оборвала Рустема-агу, тем самым показав ему, что дальнейшее ей понятно. Она верила в этого человека, была уверена, что он исполнит ее приказ в лучшем виде. Но изощренность, какая-то черная изысканность, потрясли Роксолану. В душе султанша ликовала, что смогла переиграть Махидевран, и не могла скрыть этого. Яд уже давно потерял былое очарование и превратился в обыденность. И к такому способу она, Хасеки Хюррем, не стала бы прибегать. Неподалеку от разговаривающих Роксоланы и Рустема, на траве расположились две служанки Хюррем. Двум этим девушкам султанша доверяла, но они не злоупотребляли доверием своей госпожи. А потому, они нашли себе место для дружественной беседы на достаточно далеком расстоянии, чтобы не слышать разговора Хюррем Султан и аги. — Рустем-ага, — проговорила рыжая женщина с нескрываемой улыбкой, — ты сделал то, что обещал. Теперь ответ за мной. Ты войдешь в совет Дивана с легкой руки нашего повелителя. Мужчина понял, о чем она говорила. Он знал, что Хюррем Султан умело приподнесет Сулейману прошение о введении Рустема в Диван, и падишах не будет после сомневаться, что такое решение принадлежит исключительно ему. Ага поблагодарил свою рыжеволосую госпожу и осознал, что стал на еще один шаг ближе к ее дочери. — Чичек, Назлы! — прокричала Роксолана, — соберите мои вещи. Мы отправляемся обратно в Топкапы. Служанки, кивнув, удалились исполнять приказ Хюррем. Спустя час они уже направлялись по пыльной извилистой дороге в столицу Османов. За всю дорогу Роксолана не проронила ни слова.

***

День, когда тело шехзаде Мустафы засыпали землей, был самым страшным днем для Махидевран. Несчастной женщине врезалась в память каждая подробность, и она нередко обращалась воспоминаниями к тем моментам. Утром, когда Мустафа должен был отправиться в последний свой путь, лил дождь. Холодный, косой, он пробирал своей синей сыростью до костей, и найти спасение от промозглости можно было лишь под одеялом. На похоронах присутствовали наложницы. Гаремные девушки накинули на головные черные платки и тихо выстроились в ряд. Некоторые из них молчали, потупив взор, некоторые украдкой вытирали слезы. Две девушки даже потеряли сознание — их поспешно отвезли в лазарет. Для наложниц шехзаде Мустафа был объектом наблюдений и перешептываний. Многие мечтали, что наступит день, когда молодой человек отправится управлять санджаком, и Махидевран Султан обязательно выберет кого-нибудь из них в гарем для собственного сына. Гроб, обитый зеленым бархатом, пронесли через весь ташлык. Несли его шестеро мужчин, среди которых был Сулейман, Ибрагим и Мехмет. Женщины, представительницы Династии, столпились у выхода, ибо скоро они должны были отправиться в башню и наблюдать за процессией через оконные решетки. Хюррем Султан, облаченная в черное, стояла в окружении своих детей. Она не проронила ни слезинки, а лицо ее не выражало ни одной эмоции. Женщина думала, что некогда была на месте Махидевран, а теперь они с ней были квиты. Где-то в самом отдаленном уголке ее души отзывалась жалость. Шехзаде был молод и еще не успел погрязнуть в интригах. Однако где есть политика и игры во власть, не может быть жалости, любви и иных человеческих качеств. Шехзаде не считал детей Роксоланы своими врагами, но сам, неосознанно, был им. Мустафа был слишком наивен и глуп, чтобы понять это. Махидевран не успела достаточно повлиять на него и вложить соответствующие мысли в его юную голову. Но, через какое-то время, отправившись в санджак, османский принц бы понял свое положение и попытался бы нанести удар сначала отцу, а потом — сводным братьям. Хасеки Султан была окружена своими детьми. Мехмет был задействован в процессии, потому рядом со своей матерью были лишь Михримах, Селим и Баязед. Михримах была больше похожа на струну — тонкая, высокая, стройная. Мрак черного цвета делал молодую султаншу еще тоньше и стройнее. Единственным светлым пятном на ее траурном наряде светились лишь золотые распущенные волосы, достигавшие почти пояса девушки. Михримах Султан держала мать под руку и прятала покрасневшее лицо под черной вуалью. Около принцессы находились два ее брата — слишком юные, чтобы принимать участие в процессии. Неподдельно невыносимым было горе Валиде Хафсы Султан. Шехзаде Мустафа был ее самым любимым внуком, ее первым внуком, который своим появлением наполнил светом дворец Манисы. Заботясь о нем, женщина словно бы переживала вторую молодость. Минуты, проведенные с наследником, были для Валиде единственными, когда она не думала о своем жестоком венценосном супруге и о сыне, на которого собственный отец был не против устроить очередное покушение. Крымская княжна больше не плакала. Женщине казалось, что она выплакала все слезы одинокой ночью и вечером, в присутствии лишь верной прислуги. Валиде Султан не могла понять, отчего же на ее семью падает несчастье за несчастьем. Почему-то она сказала сама себе, что ее больное сердце не выдержит еще одного такого испытания. Приказом Ибрагима Паши две женщины, среди которых была Гюльфем, держал под руки Хатидже Султан. Первоначально грек не желал, чтобы его жена отправилась вместе с ним в Топкапы, но позже сдался ее мольбам. Он боялся, что ее приступы станут чаще, и он этого не выдержит. Хатидже долго не могла поверить в случившееся. Мустафа был ее любимым племянником, который все детство провел на ее руках. Он был ей почти сыном, и вот Аллах вновь отбирает у нее ребенка. Должно быть, говорила себе султанша, Всевышний не желает, чтобы она оставила после себя на земле свой след. В тот день у каждого, кто взглянул на Махидевран, сжималось сердце. Женщина, которая еще пару дней назад блистала своей благородной красотой, стала совсем иным человеком. Она похудела и осунулась. Овальное лицо прорезал клинок острых скул. Нежная, с персиковым отливом, кожа приобрела какой-то бледный, с голубоватым оттенком, цвет, а под карими глазами лани залегли черные синяки. Каштановые с отливом волосы потеряли блеск, были запутанными, и свисали прядями на лицо. Махидевран плакала, не прекращая. Весь прошлый день, затем ночь и нынешнее утро из ее покоев доносились звуки рыданий, больше похожих на звериный рык. Ее держали служанки, но даже их силы не хватало, чтобы помочь убитой горем женщине. Султанша, когда ей удавалось вырваться, бросалась на пол и пыталась отогнать мужчин, несущих гроб с телом ее сына. Как только шехзаде Мустафа был предан земле, султан Сулейман немедленно приказал выслать Махидевран в Старый дворец. Такой жестокости от падишаха не ожидала даже Валиде Султан. Она попыталась встать на защиту опальной невестки, но повелитель отказался слушать мать и пригрозил тем же. Когда вещи Махидевран Султан были разложены по сундукам и шкатулкам, специально для нее подготовили кареты. Хюррем Султан, заприметив Гюльбахар, подошла к ней и произнесла: — Мне жаль, Махидевран. Для матери нет страдания более жестокого, чем пережить собственного ребенка. Я понимаю тебя, ведь я сама пережила недавно такое горе. — Я теперь понимаю тебя, — сквозь зубы процедила султанша. Ее слова были как бы немым признанием в убийстве Абдуллы. — Я сегодня же покину эту преисподнюю, ибо меня ждет следующий круг моего личного ада. Ты — настоящий дракон, Хюррем, дракон, который своим огнем сожжет все, что встанет на пути. Ты все уничтожишь, а я этого не увижу. В это мгновение к разговаривающим друг с другом женщинам подошел Сулейман. Он слегка загородил собой Хюррем и обратился к Махидевран: — Твоя карета ждет тебя. Надеюсь, ты найдешь покой в Старом дворце. — Нет мне покоя на этом свете, — прорычала Гюльбахар, — нет, и не будет. Мой бедный сыночек не оставил после себя детей, не успел пожить, он даже не управлял санджаком! Наступила моя зима, Сулейман, и, надеюсь, снежные вихри зимы моего сердце смогут заставить тебя умереть от холода. — Уезжай, я не желаю тебя видеть, — сухо произнес повелитель. — У меня последняя цель осталась: я построю мавзолей для своего сына. Пусть мой бедный Мустафа найдет последнее пристанище в таком грандиозном сооружении, которое не знал мир прежде. С этими словами женщина забралась в карету. Карета тронулась и вскоре начала все дальше и дальше отдаляться в бескрайнюю даль. Небо постепенно становилось розового цвета: закат раскрашивал небесное полотно своей теплой акварелью. То был закат не только этого тяжелого дня, но и закат самой Махидевран Султан.

***

Спустя несколько дней после похорон шехзаде Мустафы, Михримах Султан вновь потребовала продолжить уроки верховой езды, которые она брала у Рустема-аги. Хюррем Султан была против их продолжения. Однако ее протест был лишь показательным для ее дочери. И Михримах искренне поверила, что ее мать против конных прогулок, потому что совсем недавно остыло в земле тело шехзаде Мустафы, чьей убийцей стал именно этот зверь. Однако Хюррем Султан не выдержала жалостливого взгляда дочери и сдалась ее уговорам. Дочь Роксоланы вобрала в себя некоторые качества своей матери, и Хюррем видела ее насквозь. Понимала, что Михримах льстит внимание взрослых мужчин, и что она, по своей неопытности, легко может попасть в плен харизматичного Рустема-аги. Как бы не сопротивлялась этому рыжеволосая султанша, она понимала, что именно он в будущем может составить выгодную партию ее дочери. Осталось лишь помочь свободному союзнику подняться на более высокие вершины Империи. Рустем-ага уже ожидал Михримах, держа под уздцы ее лошадь. Заметив приближающуюся султаншу, он отметил, что она никак не выглядит расстроенной. О произошедшем всего пару дней назад напоминал лишь ее черный наряд и платок, скрывающий золото волос. Она вежливо поздоровалась с конюшим и улыбнулась. Улыбка ее была не такой, как у жеманных аристократок, любое движение которых продуманно заранее. Нет, девушка улыбалась искренней улыбкой, почти такой, как у ее смеющейся матери. Луноликая, как называли ее в семье, научилась весьма неплохо самостоятельно забираться на лошадь, но Рустем вызвался ей помочь. Девушка не понимала, что он совершает это действие специально, чтобы пробудить в себе вновь те ощущения, которые ему довелось испытать впервые, как только начались их уроки. Конная прогулка длилась недолго. Михримах Султан чувствовала себя сегодня в седле немного неуверенно, и ага поспешил снять ее. Он учтиво предложил девушке вернуться обратно в Топкапы, но получил в ответ резкий отказ. Мужчина видел по лицу султанши, что она чем-то взволнована, и что ей бы хотелось высказаться. — Госпожа, — осторожно начал Рустем, — вы так взволнованы. Должно быть, гибель шехзаде Мустафы так повлияла на вас? — Иногда в моей голове всплывают слова Махидевран Султан, — Михримах взглянула на своего сопровождающего, — она произносила такие гадкие вещи о моей матери, брате, обо мне. Я не могу простить эту женщину. Сюмбюль-ага рассказывал мне, какие интриги она плела против моей матери, даже когда та была беременной. Аллах покарал Махидевран, и я ее никогда не пожалею. Должно быть, вы станете называть меня чудовищем, — девушка горько усмехнулась. — Я никогда бы и в мыслях не допустил подобного, султанша, — проговорил Рустем-ага, — вы еще слишком молоды и не встречали истинных чудовищ. — Знаете, Рустем-ага, а я ведь даже почти не плакала по брату Мустафе. Я знала, что так когда-нибудь произойдет, ведь закон Фатиха пока еще никто не отменил. Пусть Мустафа и был мне братом, хотя бы только по отцу, но он был соперником моим родным братьям. Рано или поздно, взойдя на престол, он бы казнил их. Мы с моей матерью очень близки, и, разговаривая с ней, я давно поняла, что там, где есть престол, нет места любви. Он бы убил их, хотя и клялся при жизни своими братскими чувствами. Однако Всевышний решил, что Мустафе никогда не придется восседать на троне. Рустем усмехнулся. Он, а не Всевышний, избавил шехзаде Мустафу от тяги к трону. Но Михримах Султан этого пока не знала. Она и не узнает, думал мужчина, пока не станет его женой. Ему уже было интересно, как она отреагирует на такую новость. Рустем еле подавил смешок. Ага заметил, как нервно задрожала девушка. Она скрестила руки на груди, как бы пытаясь защититься от окружающего мира. Это был отличный призыв к действию. Рустем-ага, переборов позывы к более масштабным действиям, притянул к себе Михримах. Она не сопротивлялась и была рада укрыться в объятиях человека, рядом с которым ей было не страшно. Михримах, словно мотылек, летела на пламя, которое было способно превратить в пепел ее крылья.