Смеющаяся госпожа

Михримах вернулась в свои покои после непродолжительной прогулки, которая помогла ей совершить несколько открытий. Она все еще ощущала кожей тепло, исходящее от Рустема-аги. Девушка не совсем понимала, что же двигало мужчиной, когда тот заключил ее в свои объятия. Этот жест остался для нее неразгаданной тайной. Вряд ли он почувствовал к ней нежность, которую бы питал к султанше, если бы та была его дочерью или сестрой. Нет, говорила себе Михримах, это совсем иное. Несмотря на юность и свежесть девушки, она уже кое-что понимала во взаимоотношениях женщин и мужчин. Она с ранних лет ощущала тяжесть своего положения. Михримах Султан унаследовала темперамент от матери, и так же, как Хюррем, тянулась к жизни во всех ее проявлениях. Луноликая, как часто ее называли в кругу семьи, понимала, что по достижению брачного возраста ее наверняка выдадут замуж за какого-нибудь престарелого Пашу, и будет этот брак больше походить на жертву древним богам. Тогда султанша ничем не будет отличаться от наложниц, которых султан и в глаза никогда не видел. Их тоже заперли в золотой клетке, отгородили от красок реальной жизни, отобрали свободу. А потому Михримах желала жить по-настоящему. Окруженная гаремными женщинами, она тянулась к миру мужчин, к такому увлекательному и запретному. С раннего детства опорой молодой султанши были ее братья. Со сводным Мустафой отношения так и не сложились, ибо этому поспособствовала его мать — Махидевран. А вот родной брат Мехмет был всегда частью ее души. Баязид и Селим были слишком малы для Михримах, он оба они так отличались друг от друга, что это не могло не провоцировать ссоры между ними. Девушке не могла нравиться та связь, что была между ее братом и Мустафой. Тогда она еще не могла объяснить, что-то неприятное, покалывающее чувство, называется ревностью. Позже Луноликая госпожа признавалась себе, что ревновала родного брата к сводному. А потому и все свои детские шалости устраивала только для того, чтобы разлучить их. Повелителя поведение, как он искренне полагал, дочери, веселило. А потому он и прощал все османской принцессе. Сулейман позволил ей обучаться тому, чему обучали ее братьев. Он пожелал, чтобы Михримах Султан освоила науку верховой езды вместе с шехзаде. Брал с собой девушку на охоту, чем несказанно огорчал Валиде Султан. А тем временем, Михримах Султан росла и считала, что ее ребячество, ее детские шалости так и будут сходить ей с рук. Она принимала это как должное. Шли годы, и девочка-задира превращалась в молодую султаншу. Отношения с братьями перестали походить на какой-то поединок и превратились в нежную привязанность. Михримах больше не замечала за собой рвения досадить кому-то из удовольствия, как это было в безмятежные годы. Девушка довольно много слышала, какая судьба постигла ее тетушек — сестер султана Сулеймана. Ни одна из них не смогла вдоволь насладиться своей молодостью, красотой. Раз в их жилах текла кровь Династии, значит, они должны были выполнять свой долг: достигнув брачного возраста, распрощаться с домом и выйти замуж за престарелых Пашей для укрепления политических связей. Михримах такой судьбы не хотела. Она наполовину принадлежала к вольному народу, угнетать который не в силах даже рабство. По этой причине девушка несколько месяцев назад попросила свою мать, Хюррем Султан, поклясться, что та позволит Михримах выйти замуж лишь за того человека, которому будет принадлежать сердце османской принцессы. Роксолана гарантировала сдержать обещание, данное своей дочери. И теперь настало время его выполнять. Михримах Султан еще не до конца понимала, что за чувство пустило зеленые ростки в ее душе. Рустем-ага не был похож на тех мужчин, которых ей довелось встретить. Он никогда не преклонялся юной султанше и никогда не заискивал перед ней. Босниец гордился своей свободой и давал знать каждому, что он — человек свободный и требует к себе должного отношения. Конюший бывал ироничным в общении с принцессой. Но это не оскорбляло девушку, напротив — ей нравилась его смелость. Но больше всего султанше нравилось, что он отличался от всех тех, которым она когда-то смогла вскружить голову. Не было в нем трогательной нежности дворцового поэта, что посвящал ей романтические стихотворения. Не было и пылкости воина, что мечтал умереть с ее именем на губах, но из похода вернуться он так и не смог. Рустем не обладал качествами ни первого, ни второго. Он бы предпочел, скорее, отправить в свой желудок зеленоватую жидкость быстродействующего яда, чем писать смазливые стихи, смысла в которых не видел. И уж тем более он бы не испугался ответственности за собственные слова и не стал бы спасаться бегством где-нибудь на поле боя. Михримах замечала, что она тоже вызывает в Рустеме-аге неоднозначные чувства. Он не был способен на любовь в классическом ее проявлении, но принцессе это и нравилось в нем. Султанша невольно улыбнулась, представив себя рядом с Рустемом-агой. Однозначно, ей это понравилось. Ей показалось, что она смогла бы дать пример другим султаншам, что и они могут делать все, что им заблагорассудится. К тому же, Михримах знала, что Рустем — союзник ее матери. Когда придет время, он сможет защитить девушку и ее братьев, если это будет нужно. Если у Михримах получится, то она одновременно сможет убить двух зайцев. С одной стороны, она получит нужного ей мужчину, который сам не против обладать ей. С другой же стороны, этот брак станет выгодным политическим альянсом, который объединит сильных союзников. Михримах Султан была более чем уверена в своей победе. Хасеки Хюррем никогда не откажется от такого зятя, тем более, когда он всецело на ее стороне. К тому же, думала девушка, ее мать будет гордиться ею, потому что она выбрала в супруги такого умного и влиятельного человека. А султан Сулейман… Что же, он никогда не откажет в просьбе любимой женщине, ведь Роксолана наверняка замолвит за дочь и за Рустема несколько слов. Тем более, повелитель не сможет отказать любимой дочери, ведь ее хорошо сложившееся будущее станет залогом и для процветания Османской Империи.

***

Жизнь для Хатидже Султан превратилась в один огромный день, не имеющий конца. Женщина абстрагировалась от всего, что ее окружало — так, внутренний мир заменил ей пугающую реальность. Женщина все чаще страдала от бессонницы, бродила по лестницам и коридорам собственного дворца, пугая слуг. Некогда нежная красота Хатидже поблекла, и султанша больше стала напоминать призрака. Тело госпожи истощилось, кожа практически побелела и стала настолько прозрачной, что сквозь тонкий покров на запястьях просвечивались голубоватые вены. Под темными глазами Хатидже залегли тени, а волосы ее спутанными грязными прядями свисали на лицо. Самым страшным был не внешний вид женщины, а ее поведение. Порой она путала события и не узнавала людей. Хатидже Султан была с ранних лет эфемерным нежным созданием, оттого и не смогла выдержать тот тяжелый груз, упавший на ее хрупкие плечи. Несмотря на то, что она с ранних лет была окружена родными людьми, султанша все равно чувствовала одиночество, давящее на нее. Хатидже всегда была любимой дочерью Хафсы Султан и самой близкой Сулейману сестрой. Шах Султан обладала тонким умом и хладнокровием, которое не единожды помогло ей избежать сложных ситуаций. Бейхан, несмотря на кроткость и некоторую интроверсию, была в состоянии отстоять свою точку зрения и защитить не только себя, но и того, кто ей дорог. Фатьма отличалась ребячливостью и легким нравом, потому и отношение к жизни у нее было философское. Хафса Султан, как и любая мать, переживала за своих дочерей. Все три султанши, выйдя замуж, покинули родной дворец и перебрались к мужьям. Но все же, их судьбы не волновали Валиде так сильно, как судьба Хатидже. Потому султанша и решила оставить дочь подле себя. Конечно, она желала Хатидже Султан лучшую жизнь, и женщине было очень больно видеть, как страдает султанша. Валиде Султан, в который раз за прошедшую неделю, решила навестить свою дочь. Она бы с удовольствием осталась во дворце Хатидже, но Топкапы требовал ее постоянного присутствия: наложницы всегда найдут повод выразить недовольство и привлекут к этому остальных слуг. Компанию Хафсе решила составить Хюррем Султан. Роксолану обязывал статус проявлять уважение к родственникам Сулеймана. Но идея навестить Хатидже пришла в голову рыжей женщины не из чистого этикета, а из-за собственного интереса. Суматоха, вызванная последними событиями, выбила из колеи многих обитателей дворца. Поэтому Роксолане не удалось поговорить с Ибрагимом Пашой. Она видела его несколько раз, но лишь издали. По сосредоточенному лицу мужчины было сложно понять, о чем его мысли были на самом деле, — настолько непроницаем был Ибрагим. А спровоцировать самостоятельно его на разговор было бы слишком опасно. Валиде Султан не проронила за всю дорогу ни слова. Женщина не сменила траурное платье на повседневное, а темно-каштановые волосы Хафсы были все также покрыты легкой черной тканью. Она тяжело переносила смерть любимого внука Мустафы. Слишком много значил для Валиде шехзаде. Своим появлением принц словно бы открыл женщине вторую молодость. Каждую свободную минуту Айше Хафса посвящала внуку. Иногда даже Махидевран чувствовала поселившейся в ее душе маленький огонек ревности. Валиде Султан видела в Мустафе будущее Османской Империи, внук казался ей каким-то героем, сошедших со страниц древних книг, который может подчинить себе весь мир и завоевать новые страны. Но этому не суждено было сбыться. Как бы не переживала Хафса за внука, уберечь его все равно не могла. Не только Всевышний вправе распоряжаться человеческими судьбами: в государстве все равно найдутся те, кто посчитают себя равными богам. Хатидже Султан ожидала своих гостий в беседке, скрытой прохладной тенью зеленого плюща. Она подставила свое изможденное лицо ласковому струящемуся ветерку. Спутанные темные локоны развевались и приятно щекотали спину. Султанша облокотилась на один из столбов, который придерживал крышу беседки. Заприметив приближающихся Хафсу и Хюррем, женщина слабо улыбнулась. Она нуждалась в обществе, желала общения, но Ибрагим не мог дать этого своей жене. Хатидже все еще была слепа от своей фанатичной любви и просто отказывалась признавать, кем на самом деле был ее супруг. Когда Хафса увидела, в кого превратилась ее красивая дочь, она почувствовала, как в ее душе растет еще большая злость к Ибрагиму. Хитрый, изворотливый грек никогда не нравился султанше. Он был слишком умен и амбициозен, чтобы просто наслаждаться своей должностью Великого Визиря. Паше хотелось большего. Он мечтал наслаждаться прекрасным видом, что открылся бы ему с вершины мира. Валиде еще больше ненавидела грека за то, что ее дочь была влюблена в него слепой любовью, а сын видел в нем одновременно и друга, и брата, и наставника. — Хатидже, милая, — Валиде Султан опустилась рядом с дочерью и приобняла ее, — что с тобой? Ты совсем плоха. Хатидже с благодарностью взглянула на мать, а после перевела взгляд на Хюррем. Жестом она предложила Хасеки присесть, и та повиновалась. Женщина убрала мешающий ей рыжий локон с лица и обратилась к Хатидже. Голос ее был неподдельно обеспокоенным: — Султанша, быть может, вам лучше следует отправиться в Топкапы на некоторое время? Валиде, повелитель и я будем рядом все время. К тому же, вы сможете навестить своих племянников. Я уверена, что общение с ними пойдет вам на пользу. — Благодарю, Хюррем. Но это не стоит твоих волнений, — махнула Хатидже рукой и крепче прижалась к матери, — мне уже ничего не поможет. Сначала Всевышний отобрал у меня моего сына, затем — Мустафу, которому я подарила каждое мгновение своей жизни. Он был почти моим сыном, он скрашивал мои часы одиночества, когда Ибрагим пропадал в походах. А вместе с Мустафой ушла и Махидевран — моя единственная подруга, которой я доверяла так, как не доверяла ни одному человеку во всем мире. Она больше никогда не приедет ко мне в гости, и мы не засидимся до позднего времени, делясь новостями и секретами друг с другом. Женщины чувствовали, как надрывается голос Хатидже. Еще чуть-чуть — и из ее глаз водопадом хлынут слезы. Один за другим удары судьбы сыпались на султаншу и практически похоронили ее под своей тяжестью. Это было слишком жестоко для нее. Усугубляла положение и неспособность женщины самостоятельно решать свои проблемы. — Хатидже, — мягко начала Хафса, — мы сможем сами навещать Махидевран в любое время. Старый дворец — место гиблое. Представь, как будет счастлива наша Махидевран, когда мы приедем к ней. — Боюсь, мой брат будет против этого, — жестко оборвала султанша мать. Хюррем была не в силах больше слушать разговор матери и дочери. Правила хорошего тона не позволяли ей зевать от сонливой скуки, а внутренний голос подсказывал воздержаться от участия в этом разговоре. Роксолана должна была найти Ибрагима. Наверняка это хитрец прятался от жены и гостей в своем кабинете. В худшем же случае, внезапно у него могли возникнуть дела подальше от Стамбула. Рука Хюррем внезапно потянулась к виску. Женщине пришлось изобразить на лице выражение совершенной неприязни от пульсирующей боли. Это не осталось незамеченным. Обе султанши с удивлением взглянули на рыжую госпожу и отвлеклись от разговора друг с другом. — Валиде, султанша, — обратилась к ним Хасеки Султан, — я чувствую себя немного уставшей. Вновь эта ужасная боль в висках беспокоит меня. С вашего позволения я покину вас. — Да, конечно, Хюррем, ступай, — участливо ответила Хатидже, — я велела слугам приготовить комнату, в которой ты обычно спишь, когда остаешься у нас. Роксолана поблагодарила женщину и, как можно скорей, удалилась. Ноги сами вели ее в кабинет Ибрагима. Осторожно, словно кошка, она продолжала свой путь. Рыжая женщина ступала так тихо и незаметно для зорких глаз слуг, будто бы она превратилась в невесомую, скользящую по стенам, тень. Хюррем Султан оказалась права. Ибрагим Паша поспешил скрыться от ненужных глаз в своем кабинете. Женщина бесцеремонно вошла внутрь, чем вызвала быструю ухмылку на губах мужчины. Она отметила мысленно, что грек постарался на славу, когда создавал свой кабинет. Кроме стола и нескольких стульев он не забыл поставить топчан. Наверняка, не одну ночь Ибрагим провел, засыпая на нем, потому что желанием возвращаться в их с Хатидже спальню он не горел. Полки были заставлены книгами, корешки которых были на разных языках. На столе находилось множество бумаг и витков, половина из которых была покрыта слоем пыли. Кроме государственных и личных бумаг на столе стояла серебряная чаша с фруктами. Ибрагим Паша не забыл и о вине. Заметив этот напиток, Хюррем Султан не смогла сдержать улыбку. Все-таки, Паше было сложно общаться с некоторыми чиновниками, имея на плечах абсолютно трезвую голову. — Я знал, что ты придешь, — небрежно бросил Визирь и облокотился на высокую спинку стула. — Вот как? — Хюррем удивленно изогнула бровь. Хитрый мерзавец. Он вновь затевает очередную игру с ней. — А, между прочим, очень невежливо с твоей стороны вот так запираться в кабинете, когда к тебе приезжают мать повелителя и его законная жена. — Она знала, что Паша ненавидел ее статус, и бессовестно напоминала ему об этом. — Ты совсем не выглядишь подавленным, а ведь не стало твоего любимого племянника. Она нащупала слабое место и нанесла удар именно по нему. Паша встрепенулся — это не прошло незамеченным для взгляда Хюррем, — хотя он и не подал вида. — Султанша, я не люблю, когда меня держат за глупца, — резко парировал Ибрагим. — Что же так, Паша, — мягко произнесла Хюррем, продолжая ненавистную игру разбрасывания титулами, — я никогда не считала тебя глупым человеком. Но скоро ты заставишь меня совершить что-то подобное. — Неужели ты не поняла, — четко произнося каждое слово, продолжал Визирь, — что я давно обо всем догадался? Ничего не происходит в Топкапы просто так, и своей смертью там умирают крайне редко. И я был уверен с самого начала, что ты приложила руку к смерти шехзаде Мустафы. Если ты, султанша, смогла одурачить всех остальных, то со мной это не пройдет. Голос Ибрагима понизился, и Хюррем чувствовала кожей все внутренние настроения Визиря, ибо он пересек границу позволительного расстояния. Он издевался. Издевался над ней, как это бывало и раньше. Играл на ее тонких, натянутых нервах, и брал верх исключительно над ее женским естеством. В такие моменты Паша чувствовал себя диким зверем, в клетку которого бросили беззащитное животное, которое чувствовало дыхание смерти, но не знало, когда падет жертвой хищника. Ибрагиму Паше нравилось улавливать нотки страха в голосе рыжей женщины, замечать, как меняется выражение ее лица и меркнет дерзкий огонек в ее зеленоватых глазах. Сейчас он словно бы знал каждую ее мысль, чувствовал каждую ее эмоцию и читал немой вопрос в ее глазах. Но отвечать на него сразу было бы не совсем похоже на Ибрагима. Он должен был сначала помучить свою жертву, а после, удовлетворенным результатом, заставить ее расслабиться. Хюррем Султан оказалась совсем не против, чтобы мужчина властно завладел ее губами и старался каждый ее вздох записать на свой счет. Она чувствовала, как его рука оказалась в ее огненных волосах. Локоны султанши, словно золотые змеи, закручивались на пальцах мужчины. Ибрагим оставлял собственнические знаки на ее ухоженном теле и смеялся этому. Хасеки знала, что ей вновь придется сказывать больной, пока эти дьявольские отметины не сойдут с ее кожи. — Как же я тебя ненавижу, — выдыхала Хюррем, — и как же хочу отправить тебя вслед за шехзаде. Ибрагим вновь усмехался ее словам. Ему было совершенно все равно, что Роксолана говорила ему. Их поединок будет длиться вечно. Они одинаково властны, самолюбивы и горделивы, что, даже объединившись, не смогут прекратить соревноваться друг с другом. И оба слишком азартны, чтобы бросить эту игру и заняться чем-то действительно важным. — Ты так и не поняла, госпожа, — произнес Ибрагим, небрежно целуя Хюррем, — если бы я действительно поддерживал шехзаде, то тебя бы здесь уже не было. Этих слов было достаточно, чтобы перед Хюррем Султан распахнулся новый мир. Она чувствовала, как испаряется напряжение, что прежде царствовало в ее теле. Хасеки больше не была натянутой тетивой в руках умелого стрелка. Наконец, она смогла всецело отдаться тем чувствам, что, подобно адскому пламени, охватывали ее в моменты с их Ибрагимом близости. Еще одно перемирие. Еще один никем не подписанный союз двух игроков. Ради подобных альянсов Роксолана с удовольствием уничтожила бы еще несколько врагов, которые преградой стояли между ними. На этот раз очередь усмехаться принадлежала Хюррем.

***

По возвращению в Топкапы, Хюррем Султан все еще ощущала, как жар разливался по ее телу. Большого труда для нее стоило скрыть все метки Ибрагима Паши на своем теле и сделать так, чтобы Валиде Хафса Султан не заметила ничего подозрительного. Рыжеволосая чувствовала, как ее внутренности сжимаются в комок при воспоминании о еще одной унии с Ибрагимом Пашой. Роксолана, знаменитая своим трезвым взглядом на окружающие ее вещи, начинала признавать, что запутывается в этих странных, пугающих отношениях с Великими Визирем. Несмотря на здравый рассудок, внутренний голос противным притворным голосом нашептывал султанше разорвать мир с Пашой и подписать его негласно вновь через некоторое время. Это была какая-то маниакальная тяга друг к другу. Если бы султан Сулейман сошел со сцены, отыграв свою роль в игре за османский трон, то путь для Хюррем и Ибрагима навстречу друг к другу был бы открыт. Тогда, была уверенна Хюррем, их с мужчиной связь постепенно становилась бы тоньше, и, в конце концов, совсем бы порвалась. По природе своей они слишком любили риск, а потому предпочитали бы ходить по острию меча и по раскаленным углям. Хасеки Султан вспоминала свое небольшое приключение — именно такое название женщина дала произошедшему несколько минут назад, — уже находясь в своих покоях. Она все еще ощущала на своем теле незримые прикосновения рук Ибрагима. Иногда в памяти всплывало его влажное дыхание и пламя, исходящее от тела Визиря. От воспоминаний женщину оторвал внезапно поднявшийся в ташлыке шум. Наверняка, наложницы вновь решили напомнить о своих правах или потребовать повышения жалования. Эти девушки раздражали Хасеки своей леностью и глупостью и ассоциировались в ее голове лишь с недалекой домашней птицей. Хюррем поспешила спуститься вниз и опередила Хафсу, на совести которой было управление гаремом. Перед взглядом рыжеволосой султанши возникли две наложницы, которых только сегодня во дворец привез Сюмбюль-ага. Одна была явно подавлена и оказывала особых сопротивлений новой жизни, а вторая распалялась в угрозах Кизляру-аге. — Слава Аллаху, — воскликнул Сюмбюль, поправляя немного съехавшую чалму, — вы здесь, госпожа. Эта окаянная, — он показал маленьким пальцем, украшенным перстнем, на черноволосую девушку, — меня в могилу сведет. И зачем я послушал этого старого пса и купил ее? Главный евнух всплеснул руками и принялся вздыхать. Роксолана шикнула ему, чтобы тот затих, и подошла к девушке. Наложница оказалась совсем юной, возможно, ровесницей Михримах. Ее волосы, черные, словно сажа, доходили ей до поясницы, и были немытыми и слипшимися меж собой из-за пота и грязи. Девушка настолько истощилась, что наряд, который был на ней в момент похищения, висел на ней. Хюррем отметила про себя, что, хотя платье на рабыне и повидало многое, было оно сложного покроя. Лицо новоприбывшей наложницы нельзя было назвать красивым, вернее, под принятые каноны красоты оно совсем не подходило. Губы девушки были изогнуты так, словно она родилась с самодовольной ухмылкой. Острые скулы были точно вырезаны умелой рукой скульптора. Причудливым был и разрез темно-карих, почти черных глаз. Хюррем Султан долго вглядывалась в лицо рабыни, пока та не вскинула голову и не опустилась на колени перед Роксоланой. Она заговорила быстрым, высоким и эмоциональным голосом: — Королева, королева, помогите мне, пожалуйста, — раздалась живая итальянская речь, — я из очень знаменитой семьи. Мое имя — Сесилия Веньер-Баффо, и мои родные заплатят за меня большие деньги. Девушка заплакала. Материнская нежность проснулась в сердце Хюррем Султан по отношению к итальянке. Она напомнила ей, какой Хасеки была шестнадцать лет назад. Когда-то ее, бедную Анастасию Лисовскую, точно также оторвали от родного дома и бросили сюда — в глубину ада, которая только поможет существовать на земле. Только тогда Роксолане никто не помог. Ей дали понять, что теперь она сама за себя, и, чтобы выжить среди волков, она должна усвоить принципы их существования. Хасеки приказала девушке подняться, и та повиновалась. Женщина прекрасно понимала, о чем говорила Сесилия, потому что решила освоить итальянский язык еще во времена своей первой беременности. Позже она пожелала, чтобы и ее дети обучались этому языку. — Пойми, Сесилия, — мягко произнесла Хюррем на языке девушки, — когда кто-то попадает в этот дворец, то обратной дороги он не имеет. Отныне ты принадлежишь Османской Империи, но я смогу помочь тебе. Ты слишком сильно напоминаешь мне одну девушку, которая, как и ты, попала сюда много лет назад. — А что же с ней стало? — немного успокоившись, спросила Сесилия. — Ты узнаешь об этом позже, — улыбнулась Хюррем Султан, отметив любопытство итальянки. За всем происходящим со стороны наблюдала Хафса Султан. Она не решалась вступиться в их разговор, хотя и чувствовала, как гнев закипает в ней. Наконец, когда Хюррем выдержала паузу, Валиде громко произнесла: — Хюррем, ты начинаешь забываться. Управление пока еще, слава Всевышнему, принадлежит мне, а не тебе. Соответственно, решать судьбу этой девчонки буду я. Она и дня не протянула здесь, а уже нарушила сколько правил! Я прикажу положить ее на фалаку, — быть может, так спеси в ней убавиться. О, как я жалею, что не сотворила с тобой подобного в свое время, Хюррем, — Валиде прошипела последние слова в лицо своей рыжей невестки. Роксолана лишь улыбнулась ей и отвела Сесилию за свою спину. — Валиде, наш повелитель, если вы не забыли, уравнял нас в правах. Следовательно, я имею полное право распоряжаться судьбами гарема. И то, что будет с этой девушкой — решать мне. Хюррем Султан повернулась к юной рабыни и приказала не отставать. Она медленно удалилась из ташлыка, ведя за собой Сесилию и Сюмбюля. Валиде же осталась одна в общей комнате наложниц, сжимая от бурлящей ярости кулаки. Так ее авторитет еще никто и никогда не подрывал. Сесилия бросила быстрый взгляд из-под опущенных ресниц на мать султана, пока та этого не видела. Хюррем заметила это и не смогла не улыбнуться. Так судьба свела Роксолану с еще одним ее верным союзником.