Смеющаяся госпожа

Скрывшись за поворотом ташлыка, Хюррем Султан наконец-то смогла шумно освободить легкие. Ей не давало покоя ощущение, будто гаремные женщины, возглавляемые Валиде Султан, метнули в ее спину каждая по заточному кинжалу. Они вполне были в состоянии совершить такое, если бы им дали волю. Подумав об этом, Хюррем невесело улыбнулась. За годы, проведенные в месте, закрытом от нормальной человеческой жизни, на Роксолану вылилось столько ведер грязи, что невозможно их было сосчитать. Но рыжая славянка была из тех чудесных женщин, которые выходи чистыми даже из болотной топи, и оставляли после себя светлый, не запятнанный, след. Когда-нибудь, говорила себе Хасеки, сжимая кулаки от ненависти, власть в гареме в полной силе будет принадлежать ей, только ей. Ни Валиде, ни одна из сестер султана, которая посмеет развязать войну против рыжей султанши, не будут преградой на ее пути. А если ум их подведет, и они встанут на тропу кровопролитной борьбы с Роксоланой, то, в таком случае, очень скоро им выпадет честь увидеться со своими знаменитыми предками. На этот раз Хюррем честно призналась самой себе, что не пожалеет никого. Никто в свое время не помог ей, не презрел на груди оторванную от родной земли совсем молоденькую девушку, — никто. Теперь настала ее очередь отыграться за обиды и унижения. Махидевран — ее первый противник, самый глупый и недалекий, которого Роксолана и не воспринимала серьезно, был повержен. Мустафа, главная преграда для ее детей на пути к престолонаследию, тоже пал в результате многоходовой игры. Как цинично отмечал Рустем-ага, шехзаде просто не повезло быть рожденным Махидевран. Оставалась Айше Хафса — умная, коварная женщина, от которой избавиться не так уж и просто. Роксолана обещала себе в случае необходимости отправить к праотцам всю Династию, и, если так будет нужно, даже самого султана Сулеймана. Роксолана разжала кулаки и взглянула на ладони: на нежной ухоженной коже розовели полумесяцем следы от ногтей. Женщина перевела взгляд на Селилию, понуро опустившую голову. При виде юной рабыни, злость Хасеки стала постепенно испаряться. Женщина дала некоторые распоряжения, касающиеся итальянки, и слуги, по приказу госпожи, повели девушку в хаммам. Сесилия проводила взглядом скрывшуюся Хюррем и отправилась за слугами, которые повели ее в хаммам. Незнакомое девушке слово немного пугало ее, но она была уверена: рыжеволосая госпожа желает ей добра и не причинит ей ничего дурного. Слуги открыли перед Веньер-Баффо двери и пропустили ее в помещение. Как только девушка оказалась внутри, двери за ее спиной шумно закрылись. Помещение больше напоминало павильон, и было оно полностью мраморным. Девушка почувствовала, как на коже от жара выступил пот. Она догадалась, что помещение это было турецкой баней — хаммамом. Сесилия сняла свое изношенное платье, которое раньше видело лучшие времена, и бросила его на пол. Девушка опустилась на мраморную скамейку и открыла кран. Рабыня чувствовала, как вода забирает все плохое, что случилось с ней за все это время. Вместе с грязью, что въелась в кожу, уходили и тревоги, плохие воспоминания. Сесилия Веньер-Баффо закрыла глаза и расслабилась. Душный воздух бани, а также всевозможные ароматы и благовония действовали на девушку как хорошее снотворное. Немного передохнув, она вновь продолжила купание. На столе, таком же мраморном, как и скамейка, стояли стеклянные баночки и разноцветные пузырьки с различными косметическими средствами. Сесилия потянулась к прозрачной бутылке с синей жидкостью, откупорила ее и вдохнула волшебный аромат лаванды. Недолго думая, девушка вылила на себя достаточно жидкости и принялась неторопливо втирать ее в кожу. Аромат вскружил ей голову, и рабыне показалось, что она скоро заснет. К девушке подошла смуглая женщина, похожая на трость: такой же высокой и худой она была. Гостья не говорила на языке Сесилии, но девушка догадалась, что ее приставили к ней, чтобы та помогла освоить все тонкости купания в хаммаме. Женщина взяла несколько бутылок и смешала их содержимое на своей ладони, а после стала быстрыми проворными движениями втирать получившееся в кожу Сесилии. Девушке было несколько больно и неприятно, к тому же, она краем глаза видела, как с нее сходит, словно чешуя, старая, омертвевшая кожа. Рабыню успокаивал лишь невероятно прекрасный запах масел — служанка оказалась настоящей волшебницей, ибо как иначе объяснить ее мастерство в области запахов? Женщина длинными пальцами, благодаря которым она могла прославиться и как хороший музыкант, стала распутывать волосы Сесилии. Запутанные на кончиках в узелки локоны служанке пришлось очень аккуратно отстричь. После того, как эта процедура завершилась, умелица начала втирать что-то в кожу головы девушки, а также в ее волосы. Рабыня по запаху узнала жидкость: это было оливковое масло. Наконец, когда купания подошли к своему концу, служанки принесли Сесилии ее новую одежду. Девушка с ужасом посмотрела на то, что ей принесли. Однако показывать характер она не решилась, ибо понимала: пусть Хюррем Султан и была добра к ней, гнев ее страшнее, чем турецкие пираты. Поэтому Сесилия повиновалась и вскоре облачилась в новое одеяние. Вещи значительно отличались от тех, которые она привыкла носить. То были не красивые бархатные платья, отороченные мехом и тесьмой, созданные по последней европейской моде, а простые белые широкие и длинные рубахи, схваченные синими передниками. Нельзя сказать, что девушка была рада новому платью. После того, как Сесилия оделась, за ней пришла молодая светловолосая девушка, которая назвалась Чичек, и молча повела ее за собой. Всю дорогу рабыня мысленно произносила это имя, пытаясь привыкнуть к османским словам. Девушка почему-то чувствовала, что ее ведут к рыжеволосой госпоже, а не в общую комнату наложниц, ибо отправляться ей туда было бы небезопасно. Она уже нажила себе врагов, как бы это не звучало, не враждуя с ними. Через какое-то время Сесилия оказалась в просторных покоях, от вида которых она испытала восторг. Покои выглядели очень пышно и парадно, такое ощущение возникало из-за преобладающих красно-золотых цветов. Потолок и выступы в стенах украшал разноцветный спектр арабесок, а на полу лежали мягкие узорчатые персидские ковры. Хюррем сидела на топчане, откинувшись на подушки. На женщине было темно-синее платье, кафтан которого был украшен драгоценными камнями. Из-за красивого богатого оттенка платья огненные волосы Хасеки казались еще ярче. В одной руке женщина держала посеребренный стаканчик с мятным шербетом. Увидев вошедшую Сесилию, Роксолана другой рукой сделала жест, как бы приглашая девушку присесть рядом. Рабыня повиновалась и вскоре оказалась подле султанши. Она одобрительно улыбнулась и произнесла: — Что же, Сесилия, я рада, что ты повела себя более чем разумно, и не поразила своим темпераментом мою прислугу, — Хюррем улыбнулась на последних словах, — я оценила это. Ты кое-что должна знать: пусть ты богата и знаменита была на своей родной земле, но ты оказалась здесь, в Империи Османов, и никто не отправит тебя домой. Выхода отсюда нет. С провинившимися здесь обходятся жестоко: зашивают в кожаный мешок со змеями и бросают в холодные воды Босфора. Я не смогу помочь тебе попасть вновь домой, но я в силах помочь тебе начать новую жизнь, благодаря которой ты сможешь прославиться. Ты хочешь этого? Сесилия утвердительно кивнула, и Хюррем заметила, что глаза девушки наполнились слезами. Она сжала руку рабыни в своей и продолжила: — Тогда у меня к тебе лишь одна просьба. Расскажи мне свою историю. Сесилия была несколько удивлена просьбой султанши, однако перечить ей не стала. Девушка собралась с мыслями и начала рассказ истории своей недолгой прежней жизни, что осталась за стенами османского сераля.

***

Любовь призвана делать людей счастливыми, однако кого-то она может сделать напротив — несчастным. Николо Веньер, губернатор острова Парос, был страстно влюблен в женщину из другого известного венецианского дома — Виоланту Баффо. Вдвоем они были не свободны, на плечах их лежал тяжелый груз — долг перед своими древними домами. Однако страсть затуманила их разум, и часто им приходилось встречаться тайно, под покровом ночи, точно были они ворами, а не родовитыми аристократами. Результатом этих тайных свиданий стала девочка, рожденная Виолантой одним осенним утром. Девочка получила имя Сесилия, но законный супруг Виоланты отказался признавать ребенка своим. Николо же был рад новорожденной дочери, но омрачало его радость лишь ее происхождение. Сесилию посчитали незаконнорожденной, а потому и фамилию ей дали двойную, ибо ни один из двух домов не признал ее наследницей. В истории Николо и Виоланты Сесилия и стала тем самым слабым звеном, и именно ее любовь сделала несчастной. Она не могла в полной мере наслаждаться теми благами, которые были предоставлены законным детям собственных родителей. А единственным регулярным событием в ее жизни стал переезд. Детство девочки прошло в извечных переездах из дома отца в дом матери, — и наоборот. Бастард. Сесилия ненавидела это слово больше, чем какое-нибудь иное слово в ее певучем языке, и мечтала ударить его изобретателя. Оскорбительным она считала применение этого слова по отношению к ней. Ночами девочка от досады закусывала край одеяла, чтобы не расплакаться от порой захлестывающей ее обиды. На праздниках она желала сидеть рядом с законными наследниками, на равных посещая различные культурные места вместе с ними. Но вместо этого Веньер-Баффо считала себя чем-то вроде дорогой прислуги. День, который изменил ее жизнь, наступил буквально через два дня после ее двенадцатилетия, которое, как и все ее предыдущие дни рождения, прошло весьма скромно. Тогда Сесилия проводила время в доме своего отца. Николо назначил на вечер того дня пышный прием и пожелал, чтобы его дочь-бастард приняла в нем прямое участие. По природе своей умная и любознательная Сесилия догадалась, что все это задумано не просто так. Скорее всего, отец, не без подсказки своей законной жены, решил избавиться от дочери, портившей всю репутацию его знаменитого дома. Девушка почувствовала, как в ней закипает кровь, и в сердцах пожелала, чтобы ни одному потенциальному жениху не повезло сегодня. — Сесилия, — Николо подошел к дочери и взял ее под руку, — веди себя достойно. Ты не единожды пыталась опорочить честь дома Веньер, и на этот раз с рук тебе ничего не сойдет. Тебе уже двенадцать лет, пора бы в твоем возрасте быть хотя бы обрученной. Сесилия стиснула зубы и ногтями впилась в черный бархатный рукав отца. Ей хотелось бы пустить с языка какую-нибудь колкость, но в этот миг она сжалилась над Николо. — Отец, — четко произнося каждую букву, начала Сесилия, — я ведь знаю, что это все козни вашей жены, Катарины. Она настраивает вас против меня и против моей матушки, потому что боится, что вы любите мою мать больше, чем эту наглую женщину. А еще ей не нравится, что я порчу все великолепие дома Веньер, позорю ее и ваших с ней детей даже присутствием в общей столовой. Николо не ожидал услышать подобного от своей любимой, пусть и незаконнорожденной дочери. Он боялся себе признаться, что его жена, Катарина, на самом деле делает все, чтобы рассорить его с дочерью и бывшей любовницей. Она, как и всякая женщина, ревновала. Но ревность ее была отравляющей. Золотоволосой венецианкой правил страх потерять мужчину, отца семерых ее детей, который мог бы вспомнить былую свою любовь, взглянув на Сесилию, и уйти к ее матери. — Ты не права, Сесилия, — произнес Николо, прочистив горло, — ты уже достигла того возраста, когда стоит подумать о заключении брака. Маргарита, родная сестра английского монарха Генриха VIII, вышла замуж за короля шотландского, будучи именно в твоем возрасте. Прости, дорогая, я вынужден отойти. Вот там твой жених, если что, — Николо Веньер махнул рукой в ту сторону, где стоял высокий светловолосый юноша, и поспешил навстречу к своему родному брату — венецианскому дожу. Сесилия на миг посмотрела туда, где находился бледный молодой человек, — ее жених, француз по происхождению. Он поймал ее взгляд и густо покраснел. Девушка рассердилась на француза и, поджав губы, отвернулась. Тогда ни Сесилия, ни Николо, ни его жена Катарина, да и никто из присутствующих на приеме, не понял, что произошло. В один миг площадка у прекрасного дома стала заполняться какими-то страшными смуглыми мужчинами в странных головных уборах — тюрбанах. — Это турки! — Послышался пронзительный женский голос. — Турки! Бегите! Гости бросились врассыпную: кто в дом, кто за его пределы, кто прямо к морю. Все это было бессмысленным, потому что от опытных захватчиков, чьи глаза остры, а лошади быстры, невозможно скрыться. Одна-единственная мысль била ключом в голове Сесилии Веньер-Баффо: она должна найти отца, последнего родного человека в ее жизни. Она видела его, облаченного в пышный выходной наряд, сиротливо озирающегося в толпе — Николо искал любимую, пусть и незаконную дочь. Повинуясь порыву, девушка бросилась к отцу, но не успела: грубые мозолистые руки турка крепко схватили ее. Сесилия, что было силы, лягнула захватчика по ноге, за что на нее обрушились удары кнутом. После ее грубо, точно она была мешком зерна, перебросили через спину низкорослого коня со спутанной гривой, и пристегнули ремнями к седлу. Сесилия плохо понимала, что происходит вокруг нее. В ушах стоял дикий крик гостей и дьяволический хохот турецких пиратов. Тело ныло и жгло от ударов кнута, а ноги и руки предательски отказывались слушать свою хозяйку. У девушки не выходило даже пошевелиться. Сесилия попыталась открыть глаза, но веки слиплись из-за запекшейся крови. Она отказывалась воспринимать происходящее, надеясь, что это лишь страшный сон. Внезапно в ее голове всплыла холодная отрезвляющая мысль, точно кто-то свыше шепнул ей эти слова: «Никогда назад не вернешься». Приняв это, девушка даже не смогла в последний раз взглянуть на родные места. Судьба приготовила ей новый дом, новое имя и новую семью.

***

Когда Сесилия закончила свой рассказ, она заметила, что глаза ее слушательницы стали еще ярче от выступивших слез. Хюррем, слушая свою собеседницу, вспоминала, как татары украли ее с собственной свадьбы. Обида захлестнула Хасеки за всех женщин, которые попадали в Османскую Империю рабынями и были вынуждены зачеркнуть свою прежнюю жизнь, которая была иногда более удачной, чем новая. Роксолане еще больше захотелось помочь этой девушке. Тыльной стороной ладони она вытерла слезы и произнесла: — Я не родилась султаншей по крови. Для того чтобы возвыситься, мне пришлось пройти все круги ада. История моей прошлой жизни очень похожа на твою, поэтому я хочу помочь тебе. Отныне ты будешь воспитываться и учиться наравне с моей дочерью Михримах, — Хюррем бросила взгляд на высокую светловолосую девушку и та кивнула, — ты будешь, что называется, ее компаньонкой. А после, Сесилия, ты станешь моими глазами и ушами в гареме. Я помогу подняться тебе на вершину, когда придет твое время. Готова ли ты познать интриги и лишения, дружбу и любовь, коварство и ненависть? Сесилия кивнула. Роксолана довольно улыбнулась и продолжила: — Тогда тебе следует взять иное имя. — Хюррем немного призадумалась и после произнесла: — Ты будешь Нурбану, что означает «излучающая свет». Это первый мой подарок тебе — не опорочь его. В ташлыке я жить тебе не позволю — там тебя изведут. Ты будешь делить покои вместе с моей Михримах. И раз у тебя есть новое имя, то ты должна принять новую веру. Сюмбюль-ага позаботится об этом. Нурбану не могла поверить в то, что только что произошло на ее глазах. Она в слезах благодарности бросилась на пол и начала касаться губами подола Хюррем. — Как мне благодарить вас, госпожа? — Лишь одним вопросом осыпала Нурбану Роксолану. — Поднимись, Нурбану, — жестко сказала рыжая женщина, — не смей унижаться, никогда и не перед кем. Служи мне верно и честно — большего мне не нужно, — смягчившись, добавила Хюррем Султан. Голова у Нурбану все еще шла кругом. Она чувствовала себя героиней сказки, которая в одно утро проснулась принцессой. Девушка поняла: она вытянула счастливый билет, а, значит, упускать его ни в коем случае нельзя.

***

Уже много ночей подряд Рустем-ага не мог прогнать из головы образ стройной светловолосой девушки. Днем он уходил в работу, и думать о чем-то, не связанным с работой, было некогда. А вот ночью все было наоборот. Сейчас мужчина корил себя за жест, который едва его не выдал. Он так и не смог объяснить себе, что заставило заключить султанскую дочь в свои объятия. Это было слишком не свойственно для Рустема, а уж тем более, для его сладострастных мыслей, связанных с султаншей. Он прекрасно помнил тот день, когда начал воспринимать Михримах как женщину. Тот день перевернул мир Рустема с ног на голову, заставил посмотреть на окружающую его действительность под совсем иным углом. Ага в очередной раз обвинил мысленно принцессу в провокации. Если прежде его привлекала ее гордая заносчивость, то сейчас Михримах Султан предстала перед мужчиной трогательным и нежным созданием, немного расстроенным смертью сводного брата Мустафы. Михримах обычно одаривала Рустема голубым огнем своих глаз и удалялась к себе, величественно вздернув подбородок. Девушка, возможно, осознавала комичность собственного вида, и от этого выглядела еще привлекательнее. Рустем-ага смеялся ей вслед, но она воспринимала это, как нормальную составляющую отношений близких людей. Еще Рустема поражали метаморфозы, происходящие с молодой султаншей. Добрую улыбку в мгновение ока могла сменить ядовитая ухмылка, а заносчивость — старательность. Именно последнее качество больше всех нравилось Рустему в Михримах, когда она была только лишь его ученицей. Она, хоть и была принцессой, все время боролась, пытаясь доказать, что она ничем не хуже своих братьев. Училась с ними и наукам, и искусству, и верховой езде, и даже стрельбе. Поэтому и пошла о ней по столице слава, будто бы султаншу воспитывают как шехзаде. Несомненно, Михримах и умна, и способна, и старательна, но кроме этого, она еще юна и красивая. Высокая, голубоглазая, золотоволосая, стройная, с красивой бархатной кожей. Губы у нее налиты соком и податливы, точно выражают немой призыв. Иногда Рустем одергивал самого себя: нельзя думать о ней в таком ключе, ведь Михримах — султанша, пусть и бывает порой слишком задиристой. А после мужчина вновь одергивал себя: ведь если бы он не был бы сам собой, то он так бы не думал о принцессе. А серебряный смех Михримах и ее чувственные губы не давали покоя аге. Одним утром он вдруг решил, что хочет подарить ей какой-нибудь подарок. Не украшение, или что-то подобное, а что-нибудь запоминающееся. От пришедшей в голову идеи мужчина тихо рассмеялся. Он подарит ей лошадь, несмотря на то, что точно такой же подарок Михримах уже до Рустема сделал повелитель. Ну и пусть, подумал Рустем-ага, все равно его лошадь полюбит принцесса больше, чем лошадь султана Сулеймана. С этими мыслями ага отправился на самый большой рынок Стамбула, где можно было найти все, что душа пожелает. Лучшими лошадьми торговал старый татарин. И правда, животные, купленные у него, славились не только своей красотой, но и выносливостью и силой. Некоторые породы он выводил самостоятельно, некоторых ему поставляли. Все животные были красивыми, ухоженными, сытыми. Татарин действительно любил своих подопечных и всячески старался улучшить им жизнь. Рустем выбирал подарок долго и кропотливо. Торговец кругами ходил вокруг аги, то и дело всплескивал руками, обращаясь к Всевышнему, и нахваливал товар. Продолжалось это до тех пор, пока Рустем не прикрикнул на него. Тогда опытный глаз определил в мужчине профессионала. Наконец, выбор был сделан. Рустем-ага остановился на красивой черной длинноногой лошади. Была она здоровой, крупной, а грива, словно водопадом, спускалась почти до земли. Животное не было предназначено для длительных походов, скорее, для мелких прогулок. Когда татарин узнал, что Рустем — служащий султанских конюшен, то, не думая, сразу же опустил цену на лошадь. А получив деньги за свой товар, долго хвастался перед другими торговцами тем, что у него приобрел лошадь сам главный конюший султана Сулеймана. Когда со всей оторожность лошадь была отправлена в Топкапы, Рустем-ага решил не сразу порадовать Михримах своим подарком. Со свойственной ему осторожностью он стал ожидать того момента, который сам приведет к нему султаншу. Мужчина был уверен, что султанша будет счастлива такому дару. Подумав об этом, Рустем хитро прищурился: теперь он соревновался с самим султаном Сулейманом за то, чья лошадь покорит сердце принцессы.

***

Тем же вечером Хюррем Султан направилась покои султана Сулеймана, хотя он и не звал ее. Приглашение повелителя было простой условностью, которую за годы, проведенные вместе, они решили опустить. Солнечные лучи пробивались сквозь цветные кусочки витражей, и Хюррем с улыбкой наблюдала, как разноцветные блики скользили по ее коже. В час, когда последние лучи солнца пробивались сквозь вечерние облака и не желали передавать всю власть сумеркам, Роксолана чувствовала себя оживающей. Днем у нее часто разыгрывалась жуткая головная боль, потому что гарем утомлял ее. Вечные крики, склоки, разбирательства, раздражали ее. Часто ей приходилось выслушивать жалобы наложниц, потому что у Валиде Султан не хватало здоровья заниматься этим самой. Власть постепенно переходила к Хасеки Султан. Хафса злилась, но поделать ничего не могла — сердце болело все чаще и чаще. В отличие от прошлого раза, когда Сулейман даже не поднял головы, приветствуя Роксолану, он ожидал свою жену на пороге покоев. Хасеки безмерно удивилась, но виду не подала, потому что испугалась навлечь на себя сомнения повелителя. Она должна быть в его глазах чистейшей и достопочтенной женщиной, которая способна и наказать, и пожалеть. Повелителю этого было достаточно. — Хюррем, госпожа души моей, — по обыкновению начал Сулейман, — свет мой, проходи. Тосковал я по тебе, а ты не озаряла собой эти покои. Роксолана, которая не любила высоких речей с полным отсутствием смысла, снисходительно улыбнулась. Лишь она одна знала, что это снисхождение, смешанное с презрением, но Сулейману эта улыбка показалась счастливой. Султан взял женщину за руку и помог опуститься на пол. Было заметно, что султан готовился к приходу возлюбленной. Круглый низкий стол ломился от всевозможных блюд, подушки на полу были взбиты и возвышались горой. Устроясь между двумя вышитыми серебром подушками, Хюррем увидела, что рядом с одной из них лежала стопка бумаг. Присмотревшись, Хасеки поняла, что это были письма, но написаны были они не на языке Османов. Пергаменты были исписаны красивыми ровными латинскими буквами. Женщина вчиталась в первое предложение и поняла, что были они на французском языке. Хюррем нахмурилась. Сулейман заметил, чем увлеклась его жена, и поспешил спрятать письма в ящик своего письменного стола. Султанша поняла, что падишах вел переписку с французским королем, и, вероятно, перемирия у них не вышло. За окном догорал последний луч вечернего солнца. Хюррем проводила взглядом тонкую полоску света, что спряталась за пушистым облаком. На землю опустились одурманивающие синие сумерки. Это время суток казалось Роксолане каким-то волшебным и, порой вглядываясь в персидский орнамент ковра, она представляла, что узоры оживают и превращаются в диковинные растения. Они переплетаются друг с другом, звенят, купаются в утренней росе, которая позже становится драгоценными камнями-самоцветами. — Мой повелитель, — тихо произнесла Хюррем, — что-то произошло? Ты выглядишь обеспокоенно. — Хюррем, — Сулейман мягко улыбнулся, — это не стоит того, чтобы мы говорили об этом прямо сейчас. Вновь эти неверные… Мужчина не договорил. Вернее, сделать это ему не позволила Роксолана. Она придвинулась к нему ближе и положила свою голову на его грудь. Султан провел рукой по ее волосам, отмеченных когда-то солнцем. — Повелитель, — говорила женщина, — наши дети, они такие чудесные! Мехмет так повзрослел, скоро придет время отправлять его в собственных санджак. Михримах стала настоящей молодой султаншей: такая стройная, учтивая. А по эрудиции совсем не уступает Мехмету! Селим и Баязед еще совсем дети. Им хочется, чтобы ты, Сулейман, заметил их, они еще не понимают, как много значат для тебя, для меня, для Империи. Ничего, скоро и они станут взрослыми. В такие моменты Сулейман не мог представить себе, как дорога ему эту женщина, некогда преставшая перед ним бойкой, строптивой, но очень умной рабыней. Ценней, чем ночи, он считал вечера, когда Роксолана была проста и весела, как прежде, рассказывала ему о детях, о гареме. Тогда Сулейман чувствовал себя совершенно спокойно, он забывал свою мнительность и готов был открыто идти навстречу новому дню. Ум падишаха всячески отрицал, что в такие моменты повелитель открыт для различных манипуляций им. — Хюррем, — произнес Сулейман, словно выдохнув ее имя, — ты даже представить себе не можешь, как осчастливила меня своим приходом в мою жизнь. Никакие слова ни одного из языков мира не смогут рассказать тебе, как я рад, что именно ты стала матерью моих детей. Роксолана слегка приподняла голову, и повелитель увидел, как светится ее лицо счастьем, и какая трогательная улыбка играла на ее губах. Даже Хасеки, увидев себя со стороны, поверила бы в свою игру: так неподкупно искренне она говорила и улыбалась. — Сулейман, — тихо приступила рыжеволосая к выполнению своей задумки, — главный конюший, Рустем-ага, однажды спас нашу Михримах. Если бы не его доблесть, боюсь представить, что бы стало с нашей дочерью, — вздрогнула Хюррем. — А после он взялся за ее обучение. Я обязана ему, Сулейман. Я обещала замолвить за него словечко перед тобой. Введи агу в Совет Дивана, уверяю, что ты не разочаруешься в своем решении. — Как скажешь, Хюррем, — спокойно согласился с женой Сулейман, — я верю тебе. К тому же, Рустема-агу я знаю давно, мы вместе прошли несколько воин. Не раз он спасал положение своими познаниями в нашей главной силе — в лошадях. — Спасибо, Сулейман, — как бы случайно, Роксолана мягко прикоснулась губами к губами повелителя. От захлестнувших его чувств мужчина закрыл глаза. Когда Хюррем в очередной раз грудным обволакивающим голосом произнесла его имя, султан окончательно оказался в ее плену. Ее голос проникал, точно хмель, в его ум и отравлял, опьянял его. И, несмотря на борьбу своих внутренних демоном, Хюррем была вынуждена остаться с повелителем. А наутро султан Сулейман издал фирман, согласно которому Рустем стал Пашой Дивана. Диван пребывал в состоянии отчаяния, ведь многие знали Рустема, как хитрого, умного и беспринципного человека. Но больше всех был зол Ибрагим. Он один хотел иметь влияние на Династию по крови, и желанием делить свою власть с бывшим конюшим Великий Визирь не горел.

***

После заседания Дивана, на котором присутствовал Рустем, уже носивший титул Паши, Ибрагим отправился в свой дворец. В Топкапы он не пожелал остаться, потому что не сдержал бы свою злость на столь длительное время. Поэтому Визирь в скором времени уже был в своей резиденции. Он был взбешен. Повелитель начинал все больше и больше уходить из-под контроля своего верного Визиря, и назначать опасных для Ибрагима людей. Без вмешательства этой рыжей женщины не обошлось. — Дьяволица, — фыркнул Ибрагим Паша и от досады с силой ударил по столу. Она издевалась над ним, смеялась, стремилась доказать ему, что он вовсе ничего не значит ни для повелителя, ни для нее, ни для Империи. Пусть Паша и не видел Хасеки в этот момент, он твердо знал: псы Хюррем донесли ей обстановку, воцарившуюся в Совете, и она усмехается, медленно потягивая шербет в своих покоях. Женщина вновь нарушила их перемирие и вновь вышла победителем в этом сражении. Больше всего на свете Ибрагим боялся потерять власть, по крупицам которую отвоевывал в течение стольких лет. И вот сейчас, Роксолана засылает в Диван верного ей амбициозного и хитрого Рустема, который явно будет довольствоваться титулом «Паша» недолго, и скоро захочет сместить Ибрагима с должности Великого Визиря. Ибрагим Паша почувствовал, как бьется сердце, загнанного на охоте зверя. Этим зверем сейчас был он. Ему следует быть отныне еще больше осторожным, чтобы не упасть в глазах Сулеймана. Иначе, повелитель, словно охотник, выпустит в него стрелу собственноручно, и назад пути уже не будет. В сознании Паргалы Хюррем и правда была огнем, который не щадил никого, кто осмеливался встать на его пути. Ибрагим, будучи облаладетем трезвого ума и холодного сердца, не всегда мог противостоять ей. Она отравляла его ум, точно яд проникала под его кожу, вытягивала из него жизнь по каждой капле крови. Она убивала своим чувством, смешанным с пригоршнями страсти и ненависти. И не существовало в природе определения этому чувству. Ибрагимом Пашой овладела слепая злая ярость, животная сила, и он опрокинул на пол все, что находилось в тот момент на столе. На грохот падающих серебряных блюд в кабинет прибежала Хатидже. Она была бледна и взволнованна, руки ее била крупная дрожь. — Ибрагим, — начала султанша, но обращенные к ней глаза мужа, пылающие черным дьявольским огнем, заставили ее осечься. — Госпожа, я же просил вас, никогда не приходить в этот кабинет, даже, если, по-вашему, здесь происходит что-то невообразимое. Здесь, — Ибрагим провел рукой, как бы показывая комнату, — находится слишком много государственных бумаг, которые касаются лишь меня и повелителя, но никак не вас. Хатидже Султан слушала своего мужа с неприкрытым ужасом. С момента их никяха она не видела его в добром расположении духа ни разу, однако сейчас он переходил границу вседозволенного. Паша полагал, что султанша прощала ему все, даже самые горькие унижения в свою сторону. Даже в момент их самой страшной ссоры он не был таким жестоким. Собравшись с мыслями, женщина решила защищаться: — Вот, как ты заговорил. Я и не знала, какой ты на самом деле неблагодарный. Не забывай, что именно я привела тебя к власти, и ты обязан мне, Ибрагим, до самой смерти обязан. А потому, изволь посвящать меня в свои государственные дела, — на последних словах Хатидже удовлетворенно хмыкнула. — Я обязан лишь повелителю, госпожа, а не вам, — Паша процедил каждое слово, — он сделал меня хранителем своих покоев, ввел в Диван, назначил Великим Визирем. И именно с его легкой руки я стал вашим супругом. « А также, благодаря прошению Хюррем Султан» — мысленно добавил Паргалы и усмехнулся. Ухмылка, рассекшая складку у его губ, была больше похожа на звериный оскал. Хатидже невольно сделала шаг назад, потому что ее супруг напомнил ей дикого кровожадного зверя, который в два счета набросится на свою жертву. Нервная дрожь завладела султаншей еще с большей силой. Ее гложила обида на Ибрагима за то, как он обошелся с ней, проигнорировал все то, что она сделала для него. Жадно вдохнув воздух, госпожа взяла себя в руки и произнесла слово, которое давно мечтала бросить в лицо Ибрагиму Паше: — Развожусь! Ибрагим опешил. Он никак не ожидал, что его слабохарактерная жена, слепо любившая его, найдет в себе силы, чтобы произнести это слово. Ему подумалось, что это — очередной способ султанши привлечь к себе внимание. Произнести «развожусь» еще дважды она не осмелится. От осознания этого Ибрагим рассмеялся раскатистым смехом в лицо Хатидже. Это оскорбило ее. Женщина сжала кулаки, чтобы почувствовать себя сильнее, и громко и отрывисто произнесла: — Развожусь! Это начинало настораживать Ибрагима. Если она еще раз произнесет это слово, то их брак будет считаться расторгнутым. В этот момент Паргалы понял, что далеко зашел. При всей его смешанной гамме чувств по отношению к Хатидже, он осознавал, что развод недопустим. Тогда наружу выплывут все превратности их сложных отношений, и Династия уничтожит его. За одну долю секунды, Ибрагим оказался рядом с султаншей. Он с силой взял ее за лицо, впиваясь пальцами в ее скулы. Хатидже заметалась, как зверь в клетке. Сейчас она по-настоящему боялась человека, которого любила до безумия в прямом смысле, ведь именно он привел ее к этому состоянию. — Ты не посмеешь, — угрожающе рычал Паргалы в лицо султанши, — не посмеешь сказать это! Ты сама будешь сожалеть о сказанном. Ты уничтожишь не меня, а себя, прежде всего. — Раз, — всхлипнула Хатидже, — развожусь. Я развожусь с тобой! Ибрагима словно бы окатили ледяной водой. Он не мог поверить своим ушам. Это создание, которое погибнет без него, матери и брата, нашло в себе силы угрожать ему, Великому Визирю, разводом? Нет, это было невозможно. Если бы Ибрагим узнал об этом со стороны, то никогда не поверил этому. Однако он был прямым свидетелем разыгравшейся сцены. Ибрагим разжал пальцы и отпустил Хатидже. Пошатнувшись, она потеряла равновесие и упала на пол. Она чувствовала себя униженной, но почти свободной. Это единственное, что могло ее утешить. После стольких лет ее глаза наконец-то открылись, и она поняла, кого любила все эти годы с такой яростной самоотдачей. Но ее любовь, как и саму султаншу, растоптали. От обиды горячие слезы хлынули из глаз женщины и обожгли, точно каленое железо, ее щеки. Сквозь пелену слез Хатидже видела, как Ибрагим уходил. После того, как полы его кафтана исчезли, дверь закрылась с такой силой, что ваза, стоявшая в нише у входа, упала на пол и разбилась. Вместе с ней рассыпалась на части и счастливая, пусть и для глаз посторонних, жизнь Хатидже. Она нашла в себе силы подняться и вытереть слезы. Хатидже показалось, что на миг она почувствовала себя свободной. Это чувство вскружило ей голову и поселило в ее душе новую надежду. Немного подумав, султанша решила отправиться в Топкапы и предстать перед матерью и братом именно в таком состоянии, в каком пребывала ныне. Хатидже пожалела, что не послушала Валиде в свое время. Очень сильно пожалела. Настал момент принести свои извинения.

***

Айше Хафса Валиде Султан нервным шагом измеряла площадь своих покоев. Горечь от ссоры со славянкой переполняла ее. Но еще больше, чем горечь, Валиде была одержима яростью. Никто и никогда не смел выставлять ее в невыгодном свете перед гаремом, ведь управление именно этим местом принадлежало Хафсе. Султанша подумала, что вот уже сколько лет не знает покоя. До появления рыжей наложницы она жила спокойной размеренной жизнью, если не считать, что каждый день Айше приходилось наблюдать за своим сыном, Сулейманом, чтобы успеть предупредить опасность. С ужасным страхом женщина вспоминала, когда ее муж, султан Селим, прозванный жестоким, посчитал, что будет жить вечно, и что его сын, шехзаде Сулейман, когда-нибудь захочет его свергнуть с османского престола. В тот день султан послал своему сыну роскошный зеленый кафтан, расшитый золотом и изумрудами. Молодая Хафса удивилась такому подарку, ибо от мужа никогда не ожидала широких жестов. В ее душу сколькой змеей закралось подозрение, и она не позволила юному Сулейману надеть восхитительную одежду. Вместо этого, она предложила примерить кафтан евнуху, который давно провинился перед Хафсой Султан. Спустя пару часов евнух умер, покрывшись гнойными язвами. Материнское сердце не подвело женщину, и с тех пор страх за жизнь ее детей возврос до небывалой высоты. Айше Хафса смогла вздохнуть спокойно лишь после смерти султана Селима. За этот грех она не раз просила прощение у Всевышнего. Но спокойная жизнь длилась недолго. Вскоре в Топкапы появилась она. Рыжеволосая, веселая, вспыльчивая и умная наложница, прозванная Роксоланой, заставила ожить даже дворцовые стены. Кроме того, что она была умна, она еще тянулась к власти. Хафса не могла позволить, чтобы те полномочия, принадлежавшие ей, Валиде, перешли Хюррем. Но чем больше проходило времени, тем Валиде сильнее понимала: ей осталось недолго. Годы и ослабевшее здоровье давали знать о себе. У султанши была цель — защитить сына и государство от людей, которых Сулейман собственноручно возвеличил. На Махидевран в этом деле Хафса не полагалась. Не потому, что она, потеряв единственного сына, была в ссылке, а потому, что по своему существу черкешенка была глупа. Хатидже тоже была в не игры, с болью признавалась сама себе Валиде Султан. Решение быстро пришло в голову женщины: она пригласит в столицу еще одну свою дочь вместе с семьей. Хитрая и коварная султанша поможет своей матери, ее даже не придется долго просить. К тому же, в Стамбуле ее давно не было. Хафса, игнорируя легкое покалывание в сердце, принялась составлять письмо для дочери. Наконец, когда оно было готово, женщина еще раз перечитала его, а после сложила свитком. Убирая чернильницу, Валиде взглянула в окно и улыбнулась: в этой войне следующий удар будет за ней. Осталось лишь дождаться армии.