Смеющаяся госпожа

Валиде Султан, будучи в хорошем расположении духа, еще один раз торопливо прочла письмо, а после отправила его своей дочери. Проживала она вместе со своей семьей недалеко от столицы, но бывала в Стамбуле редко. Обычно раз в год она навещала свою семью, если, конечно, праздники не вынуждали делать это чаще. Валиде приподнялась и взглянула на террасу, вход в которую был закрыт легкой, почти прозрачной зеленой тканью. За окном в последних лучах заходящего солнца плескался Босфор. Почти всегда его прохладные воды ныне искрились, подобно драгоценным камням, переливались гребни маленьких веселых волн. Дома и прочие постройки приобрели зловещие черные очертания, а где-то вдали раздавался певучий голос муэдзина, призывающий правоверных посвятить свое время намазу. Хафса чувствовала какое-то удовлетворение в этот миг. Ей казалось, что не было никаких склок, ссор, интриг, — что ей все приснилось. Однажды султанша откроет глаза и все, что ее окружает, будет жить прежней жизнью. Сулейман будет вновь утром просить у нее благословения, Мустафа будет жив, и они вместе с Махидевран будут завтракать в покоях Валиде. Хатидже вновь станет жить при матери, а Хюррем, как окажется, и вовсе не было. Но это были лишь утопические мечты, и Айше Хафса вполне отдавала себе в этом отчет. Но как бы ей хотелось, чтобы все это было правдой! Женщина устало закрыла глаза и облокотилась на спину тахты. Голос муэдзина, доносившийся из высокого минарета, не стихал и действовал на Хафсу очень расслабляюще. Она подумала, что отдых ей необходим, а после она вновь начнет просматривать гаремные книги и читать жалобы и донесения наложниц. Внезапный шум за дверью вывел Айше Султан из состояния уравновешенного покоя. Гнев татарки возрастал, и она поднялась с дивана, дабы выйти за дверь и разобраться с виновниками шума. От возмущения мать султана поджала губы по своему обыкновению, и стремительно направилась к двери. В этот миг дверь распахнулась, и на пороге оказалась Хатидже. От удивления, охватившего Валиде, женщина приоткрыла рот, но не смогла ничего не сказать. Султанша была удивлена ни сколько самой Хатидже, сколько ее внешнему виду. С последней их встречи прошло немного времени, но дочь Хафсы похудела еще больше. Бежевое платье сидело на ней хуже прежнего и смотрелось так, точно оно было снято с чужого плеча. Некогда здоровые блестящие волосы цвета темного шоколада были сбиты и всколочены, а тонкая диадема, украшенная жемчугом, повисла, запутавшись в локонах султанши. Лицо Хатидже было белым, словно плат, и лишь темные глаза лихорадочно поблескивали слезами и выглядели раздраженными. Валиде отступила назад и еще раз взглянула на дочь. Женщина была в ужасе и недоумении. Она покачала головой из стороны в сторону и, дотронувшись губ пальцами, нашла в себе силы, чтобы заговорить первой: — Хатидже, доченька, то произошло? Что с тобой? Ты больна? — Хафса потрогала лоб султанши, чтобы проверить свое предположение. Хатидже Султан отрицательно кивнула и в то же время оказалась сидящей на полу. Она плакала, не сдерживая себя, и ее слезы и крики, разрывавшие горло, вырывались наружу друг за другом. Тело молодой женщины сотрясалось в нервных судорогах. Дрожащими руками она хваталась за подол платья Валиде. Хафса, все еще не понимая, что происходит, опустилась на колени рядом с дочерью. Она обняла ее за плечи и притянула ее к себе. Хатидже, крепче обняв мать, уткнулась носом в ее плечо и разрыдалась с еще большей силой, чем прежде. Валиде гладила дочь по запутавшимся волосам и шептала какие-то теплые слова, которых сама не слышала — собственный голос казался Айше Султан каким-то чужим, и звучал как будто бы издалека. Будучи женщиной умной, она понимала, что расспрашивать Хатидже о случившемся прямо сейчас — дело пустое, все равно она не сможет ничего добиться от дочери, пока та не придет в себя. Сколько времени прошло, и как долго они так просидели — не знала ни одна из женщин. Хафса вновь погрузилась в свои воспоминания, пытаясь припомнить себя в юности. Валиде помнила лишь одно: ей не хватало материнского участия в собственной жизни. Ее родная мать, безродная, но красивая женщина неизвестного происхождения, скончалась, когда Айше не было и шести лет. А пришедшая на ее место умная, хитрая, амбициозная мачеха Нурсултан — ханша Казанская и Крымская, — больше была заинтересована в ведение внешней политики и в том, чтобы обеспечить троном своих сыновей. Ясное дело, что дети Менгли Герея не слишком волновали ее. Однако именно благодаря стараниям Нурсултан, Айше Хафса стала женой султана Селима Явуза, придя госпожой в его дворец. И именно потому Хафса старалась подарить каждое свободное мгновение своим дочерям, сблизиться с ними, зная, как им трудно бывает, на собственном примере. Наконец, вскоре Хатидже, все еще вздрагивая и всхлипывая, отодвинулась от матери и выдавила из себя несколько слов: — Валиде, простите меня. Прошу вас, простите за то, что я не слушала вас. Мне следовало прислушиваться к вам, когда речь шла об этой свадьбе. Ибрагим ослепил меня, я была предана ему душой и телом, но он растоптал меня. Я хочу развестись с ним. — Что? Что ты говоришь такое, Хатидже? — Медленно, почти по слогам, произнесла Хафса каждое слово. — Что он сотворил такое, если ты хочешь развестись с ним? — Валиде, мне больно говорить об этом. Но, поверьте, этот человек разлюбил меня. Я уверена в том, что он любил меня, но я не знаю, что произошло с Ибрагимом. Он не уважает меня, матушка, он мучает меня. Наверняка, он хочет избавиться от меня, и я готова освободить его от оков, которыми для нас обоих стал наш брак. Валиде замерла от удивления, слушая дочь. Женщина, и до этого дня не любившая хитрого грека, стала ненавидеть его еще больше. Она была против его брака с Хатидже, но Сулейман был уверен в правильности своего решения, нашептанного Хюррем. Хафса сразу поняла причину, по которой ее дочь решила развестись с Ибрагимом: Паргалы завел себе любовницу, зная, что мужчине, который женится на представительнице Династии Османов, нельзя иметь свой собственный гарем. Наверняка Ибрагим, который создавал новые правила, если его не устраивали старые, решил устроить гарем для своих удовольствий. Хафса Султан была полностью уверена в своей правоте, и убедить ее в обратном вряд ли было возможно. — Я все поняла, Хатидже. Ибрагим обзавелся гаремом? — Холодно спросила Хафса. — Нет, матушка, — удивленно ответила госпожа матери, — как вы могли подумать об этом? Я бы не позволила Ибрагиму так со мной обойтись, да и он бы не осмелился. Он, — женщина набрала воздуха в легкие, — перестал считаться со мной. Мне кажется, что все мои дети и даже Мустафа гибнут из-за того, что наш брак неправильный. Я должна была послушать вас! Хатидже Султан вновь заплакала и бросилась в объятия матери, крепко прижавшись к ней. Хафса была права: удача приходит лишь к тем, кто умеет ждать. А ведь она ждала. Ждала много лет, и вот теперь звезды сошлись так, что Ибрагим Паша сам угодил в ловушку, которую, не задумываясь, рыл для себя столько времени. Женщине даже не пришлось плести паутину интриг, чтобы заманить в нее своего пронырливого зятя. Но от Валиде практически ничего не зависело, — судьбу Хатидже и ее супруга будет решать только повелитель, ибо он давал благословение на их брак. Женщина прижимала к себе дочь и, пока та не видела, улыбалась в пустоту. Она уже слышала, с каким грохотом падал Ибрагим с вершины, на которую ему помогла забраться Династия. Паша был знатным гордецом, и ему всегда казалось, что он получал за свои заслуги меньше, чем должно было быть. А теперь он почувствует, что такое опала и немилость Династии. Паргалы узнает, каково быть на месте Махидевран, думала Валиде Султан, потому что считала Ибрагима косвенной причиной смерти шехзаде Мустафы. Никто во дворце, даже Хатидже, не заметили в свое время, что грек, который клялся в вечной преданности Мустафе и его матери Махидевран, медленно и тайно перешел на сторону Хюррем и ее детей. Но от зорких, пусть и не таких молодых глаз Айше Хафсы, ничто не скроется. В том числе, и нечестная игра зятя, которого она не переносила на дух с первых дней его появления рядом с Сулейманом. Валиде Султан было очевидно, что не так-то прост этот греческий раб с темными, почти черными глазами, в которых танцевали маленькие чертята. И как бы она не пыталась отгородить сына от влияния его странного друга, у нее этого не выходило. Хафса Султан отстранилась от дочери и, поглаживая ее по спине, тихо сказала: — Ступай к повелителю, дорогая, и расскажи ему все то, что поведала мне. Наверняка, он знает, что делать. Он поможет тебе, поверь, ведь он твой брат. Хатидже кивнула, и Валиде, улыбнувшись дочери, вытерла ее слезы. Султанша слабо улыбнулась матери, но теперь она была уверенна в ее правоте. Женщина поднялась с тахты, поправила свой наряд и стремительно направилась в покои султана. Валиде долго провожала взглядом фигуру отдалявшейся дочери, пока за спиной Хатидже не закрылась дверь. Тогда Айше Султан позволила себе улыбнуться искренне. Она подумала, что наконец-то луна осветила серебряным исцеляющим светом жизнь Валиде, которая больше становилась похожа на страшную непроглядную ночь.

***

Следовало бы восхититься выдержке султана Сулеймана, потому что редко можно было бы встретить человека столь хладнокровного и рассудительного, каким он являлся. Повелитель в далекие времена своей юности задался целью воспитать в себе эти качества и, стоит отметить, преуспел в этом. В самовоспитании ему помогла ювелирная работа. Султан получал истинное наслаждение, создавая тонкие, изящные, художественные работы. Каждый камень, даже самый грубый и неаккуратный, в руках умелого мастера превращался в настоящее произведение искусства. Сулейман, несмотря на наличие стольких государственных дел, всегда старался находить немного времени на любимое дело, которое переросло в нечто большее. Даже сейчас, ни о чем не подозревающий падишах, был увлечен огранкой новых камней солнечно-желтого цвета, которые ему были посланы в дар одним из Пашей Совета. Сулейман тщательно, с большой любовью, обрабатывал каждый камешек, придавая ему желаемую форму, отполировывал от каждой случайно попавшей на самоцвет пылинки. Оттого мужчина не сразу обратил внимание на вошедшую в покои Хатидже. — Сестра, свет мой, — с улыбкой протянул падишах, не поднимая головы, — я счастлив, что ты навестила меня. Я сам желал приехать в ваш с Ибрагимом дворец и поговорить с тобой. Видишь ли, — продолжал Сулейман, все так же занимаясь любимой работой, — Валиде очень скучает по тебе. Последнее время матушка болеет все чаще и не может регулярно навещать тебя. Я бы хотел, чтобы ты пожила здесь, а мы с Ибрагимом поохотились бы в это время. — Я пришла, чтобы поговорить с вами, повелитель, об Ибрагиме, — Хатидже прервала своего брата, устав от его многословности. Тон султанши звучал непривычно строго и холодно, и это не могло уйти незамеченным от Сулеймана. К тому же, услышав имя своего зятя, мужчина почувствовал, как беспокойство пробирается в его сердце. Самым большим ударом для него стало бы предательство Ибрагима, которого он считал больше, чем своим братом, скорее — частью себя. Султан переменился в лице и отложил в сторону необычный камень и все свои инструменты. Повелитель внимательно взглянул на свою сестру и, как их мать, удивился виду султанши. Ему показалось, что перед ним стоит совершенно другая женщина, ибо та Хатидже, которая до замужества жила под опекой брата и матери, была совершенно не похожа на ту уставшую, болезненную султаншу с оленьими глазами, что пришла просить аудиенции у своего брата. — Что произошло, Хатидже? — Обеспокоенно спросил Сулейман, — Не заболела ли ты? — Я хочу развестись, повелитель, — внезапно для падишаха, произнесла она, — я больше не в силах так жить дальше. Хатидже Султан закрыла ладонями лицо и заплакала. Она почувствовала горечь от обиды, которая, как и прежде, жгла ее изнутри и не желала притуляться ни на мгновение. Султанше показалось на мгновение, что не покидала теплых материнских объятий, и это случилось от того, что Сулейман крепко обнимал ее, поглаживая по длинным волосам. Он ждал, когда сестра успокоится вновь, и на это ушло немало времени. — Повелитель, — наконец произнесла султанша, — вы позволили этому браку свершиться, и вам решать нашу судьбу, но я бы, все же, хотела развестись. Мы с Ибрагимом перестали жить так, как это было прежде. Он больше не любит меня, иначе он не был бы так ко мне жесток. — Хатидже, — спокойно сказал султан, — сохранить этот брак или казнить Ибрагима — я оставлю решение за тобой. Знай, что я поддержу тебя, не зависимо от того, что ты выберешь. Эти слова давались Сулейману нелегко. Впервые он предоставлял прерогативу принимать серьезное решение другому человеку, но мужчине казалось, что так он поступает правильно. Падишаху не хотелось даже думать, что будет, если его сестра выберет второй вариант. Тогда он не простит себе смерть Ибрагима, человека, который стал для него больше чем братом, другом, зятем. Не только сам Сулейман будет винить себя в этом, но многочисленные Паши Дивана отвернутся от него. Но, как бы он не любил свою сестру, повелитель знал: у Хатидже не хватит ни ума, ни характера на то, чтобы завершить их с Ибрагимом брак плачевно. Все еще прижимая плачущую сестру к себе, султан отдал приказ своей страже найти Ибрагима Пашу, живого или мертвого, и привести прямо в его покои. Сулейман намеривался послушать, что Паргалы скажет в свое оправдание, а после простить его. Хатидже и ее венценосный брат знали, что финал у этой семейной, не самой приятной истории, будет хорошим, ибо Ибрагиму всегда удавалось выходить сухим из воды. Дьявольски везло Паше, и это не было секретом ни для кого, кто знал Визиря лично.

***

О произошедшем во дворце Ибрагима, Хюррем уже узнала от своих шпионов-слуг. Кроме того, ей было известно, что в Топкапы прибыла Хатидже, и первым делом отправилась к своей матери. Наверняка, думала Роксолана, Валиде разгневанна последними известиями и мечтает покарать своего зятя самыми страшными методами. Хафсе выпал замечательный шанс поквитаться с греком, которого она мечтает свергнуть с вершины уже много лет. Женщина ненавидела Ибрагима не только за то, что он получил много власти и стал одним из самых влиятельных политиков Османской Империи, а за то, что он отобрал у Валиде ее сына и дочь, которых она любила больше своей жизни. Звезды сошлись так удачно не только для Валиде, но и для остальных врагов Паши, коих он завел за годы, проведенные под протекцией Сулеймана. Хюррем Султан не смогла сдержать саркастическую ухмылку, подумав, что были времена, когда Ибрагим был ее самым злейшим и ненавистным врагом и, если бы те времена не сменили бы нынешние, когда они с Паргалы стали союзниками, то она бы тоже воспользовалась такой внезапно выпавшей удачей. Тогда, но не сейчас. Хасеки ненавидела, когда рушилось то, что она кропотливо возводила собственными руками. И брак Ибрагима и Хатидже относился к этой категории, ведь именно Роксолана просила Сулеймана дать благословение на это брак ради нее самой. Тогда она делала это, чтобы помочь Хатидже, но после резко сменила сторону. Называться зятем султана означало для Ибрагима Паши новые почести и полномочия. Женившись на сестре Сулеймана, он закрепил свое положение в качестве Великого Визиря. А теперь, будучи союзником Хюррем, от него зависело многое в их паучьей сети интриг. На случай провала Паша должен был обеспечить сохранность жизней детей Хюррем Султан и помочь ей выбраться из опалы. Но, если бы их ожидала победа, Паргалы должен был занять свое место рядом с новым правителем. Поэтому Хюррем Султан должна была сделать все, что в ее силах, для того, чтобы помочь Ибрагиму сохранить и пост, и влияние, и власть, и брак. — Госпожа, — раздумья Роксоланы прервал приторный, как патока, голос Сюмбюля-аги, — я видел, как Хатидже Султан направлялась в покои падишаха. — Что? — переспросила Хюррем, нахмурив брови, — султанша уже у повелителя? — Да, госпожа моя. Хатидже Султан была так рассержена на Ибрагима Пашу, что ярость словно бы ослепила ее, и султанша никого не замечала. Фыркала только на тех, кто кланялся ей при встрече, а к повелителю и вовсе без предупреждения вошла. Бедная наша султанша! А Паша сам себе могилу вырыл, ай-ай! Евнух принялся цокать языком и бесконечно причитать о нелегкой доле султанш по крови. Верный слуга на редкость утомил Хюррем, и она не смогла не прикрикнуть на него. Лишь после этого Кизляр-ага ненадолго замолчал, а потом принялся вновь за свою тираду, которую произносил уже почти шепотом, боясь гнева своей госпожи. — Что еще ты узнал, Сюмбюль-ага? — После минутной паузы спросила Роксолана, что-то хорошенько обдумав. — Султан Сулейман приказал своей страже отыскать Ибрагима Пашу, потому что он ушел из своего дворца. Одному Аллаху известно, где Паша и что с ним будет. — Ты не мог сказать мне этого прежде? — Рассердилась Хюррем на слугу, — От этого человека зависит не только политика государства, но и безопасность моих детей. Собирайся, Сюмбюль, мы отправляемся в путь. — Но куда, султанша? — Растерялся евнух и неопределенно развел руками, — Неужели, вы знаете, где Паша? — Догадываюсь, — коротко ответила Хасеки и лукаво улыбнулась, чем повергла агу в еще больший ужас. Женщина набросила на плечи отороченный мехом дорожный плащ, который должен был защитить ее от ночного, пронизывающего до костей, ветра, который, к тому же, в лесу будет еще свирепей, — а ведь именно через лес будет лежать путь к предполагаемому месту нахождения Паши. Хасеки Султан покрыла платком голову и приказала двум своим служанкам быть готовыми и ждать ее вместе с Сюмбюлем у входа в покои. Хюррем быстро подошла к Нурбану — она сидела на скамейке около дивана. Девушка удивленно наблюдала за своей покровительницей. Она уже начинала привыкать к своему новому дому, имени, семье. Несмотря на юность и неопытность Нурбану, Хюррем доверяла ей, потому что хатун была мудрой и рассудительной не по годам. Роксолана думала, что в жизни она не пропадет и не даст этого сделать тому, кого она ценит. — Нурбану, — произнесла рыжеволосая султанша, — я доверяю тебе, ты знаешь это замечательно сама. А потому вверяю тебе свою дочь на время своего отсутствия. Смотри, чтобы Михримах не наделала глупостей. А также, присмотрите вдвоем за моими сыновьями. И никому не говори о моей пропаже. Если меня хватятся — быть беде. — Обещаю, госпожа, — кивнула Нурбану, заверив женщину серьезным тоном. Хюррем Султан улыбнулась ей и быстрым шагом покинула свои покои. Времени на обмен любезностями у нее категорически не было. Выходить из дворца через главный выход, путь к которому лежал через ташлык, было опасно. Это означало подставить саму себя, а потому Хюррем и ее свита решили оставить дворец через потайной выход, которым никто не пользовался. Путь их лежал через черные просторные коридоры, в которые в обычной жизни никаким ветром не заносило ни единую живую душу. Наложницы боялись столь широких помещений, а потому пугали друг друга историями о призраках, которыми кишели те коридоры. Даже подставок для факелов, которые дарили свет всей остальной жилой части Топкапы денно и нощно, там не было предусмотрено. Потому процессию возглавлял Сюмбюль-ага, который освещал дорогу факелом. За ним шла, аккуратно держась стены, чтобы не споткнуться, Хюррем Султан. За ее спиной двигались две ее служанки, как бы закрывая собой свою госпожу. Наконец, когда Роксолана и верные ей люди выбрались из длинного хода, их уже ждала карета, которую Сюмбюль приказал заложить. — Султанша, — произнес евнух, последним забираясь в карету, — вы знаете, куда держать путь? — Возможно. Я полагаю, Сюмбюль, что Ибрагим Паша скрывается в старом охотничьем доме, если, конечно, уже не покинул его. Не думаю, что армия повелителя прибудет туда раньше, чем мы, ведь об этом месте знают немногие. Ага не задумывался, откуда его госпожа владеет такой информацией, но верил ей. Ведь Хюррем была личностью, которая вызывала у главного евнуха уважение и внушала непоколебимый авторитет. Он не боялся, что их хватятся, потому что был уверен в правильности действий Роксоланы. Кизляр-ага не любил Пашу и боялся его, однако понимал, почему его госпожа боится допустить возможности опалы Великого Визиря: после смерти шехзаде Мустафы ему не оставалось ничего, кроме как заручить детей Хюррем Хасеки своей поддержкой. Однако все это было лишь в голове Сюмбюля, и его мысли были далеки от действительности. Дорога и правда лежала через лес. Укутанный черным сукном ночи, он казался и вовсе непроходимым. От холодного ветра дрожали ветви и то и дело пытались ударить по крыше кареты. Иногда вдали слышался резкий хлопок: это ночная птица вспархивала с одной ветки на другую, нарушая тишину звуком размаха своих больших крыльев. Хюррем взглянула на своих служанок и увидела, как от страха девушки вжимались в свои сидения. Взгляд рыжей подернулся неодобрением и, заметив это, рабыни попытались придать себе большей уверенности. Наконец, карета остановилась так резко, что всем ночным гостям пришлось схватиться за стены, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Роксолана вышла из кареты, строго-настрого приказав служанкам оставаться внутри, Сюмбюль-ага же был вынужден сопроводить свою госпожу, но лишь до двери, ведущей в охотничий дом. Сам дом представлял собой полуразрушенное, неопрятное строение, которое нуждалось в жесткой руке. Окна были занавешены плотной черной тканью, чтобы свечи не поделились ненароком своим светом с тем, что окружало дом. Крыша казалась обветшалой, а ступени и крыльцо не внушали особого доверия и готовы были провалиться под весом ступающего по ним человека. Хюррем беспрепятственно вошла внутрь, так как дверь была не заперта. Она удивилась этому, однако поняла: все было не так просто, как ей казалось, потому что Ибрагим Паша был большим любителем постановок и пафосных представлений. В своих рассуждениях женщина оказалась права, так как вскоре оказалась окружена несколькими стражниками, вооруженными саблями и ятаганами. Очередной фокус Ибрагима рассердил ее, ведь она приехала к нему с вполне серьезными намерениями. Хасеки увидела Паргалы, расположившегося на подушках в центре помещения. Рядом с ним стоял низкий квадратный столик, на котором тлела одинокая свеча, — света хватало лишь на то, чтобы избавить от тьмы всего один угол. Хюррем разглядела силуэт Ибрагима, вальяжно полулежащего на подушках. Одет он был не так, как любил всегда одеваться: нынешний его наряд ассоциировался больше с домашней одеждой. На полу Визирь оставил два блюда с различными фруктами. Также рыжая султанша заметила полупустую бутылку из темно-синего стекла. Скорее всего, там было вино и, явно не десертное, судя по внешнему виду Ибрагима. Паша поднял голову и взглянул на Хюррем расфокусированным взглядом. Женщина вспыхнула гневом не столько от того, что она все еще была окружена вооруженным бойцами, сколько от того факта, что Ибрагим был пьян. Это значило, что с ним было бы бесполезно начинать серьезный разговор. Однако, к удивлению Роксоланы, он кивнул, дав стражникам понять, что гостья не опасна, и те отступи. Хасеки поджала губы и еще раз окинула взглядом помещение. — Этого стоило ожидать от тебя, Паша, — недовольно заметила она. — Хюррем Султан, признаться, я не ожидал увидеть тебя здесь в такое время. Прошу прощения, но обстановка, — Ибрагим жестом как бы очертил весь беспорядок, — не соответствует тому, чтобы я обеспечил тебе должный прием. Он насмехался. Ум Ибрагима и в обычной жизни был заточен под перепалки с Роксоланой, однако даже сейчас, будучи опьяненным, Паша не упускал этой возможности. Но на этот раз Хасеки чувствовала себя победительницей, пользуясь состоянием своего оппонента, хотя поединок между ними был только лишь в стадии зарождения. Женщина без приглашения опустилась на подушки около Ибрагима. Брезгливо она убрала от себя бутылку, чтобы дурманящая жидкость оказалась вне досягаемости Визиря. Все это время он неотрывно наблюдал за ее действиями, но не пытался остановить Хюррем. Он знал, для чего она прибыла к нему, и, сказать по правде, ожидал ее. — Ибрагим, — наконец устроившись, произнесла Хюррем. Тон султанши был холодным и серьезным, и Ибрагиму невольно захотелось выслушать ее. — Ты знаешь, для чего я здесь. Повелитель ищет тебя, и лишь по воле Всевышнего его люди пока не добрались до этого места. Хатидже прибыла в Топкапы рассерженной и заплаканной, первым делом твоя супруга, — на этом слове Роксолана скривилась, — отправилась к своей матери. Для тебя не секрет, как Валиде относится к тебе, и, поверь, сейчас она мечтает уничтожить тебя. В ином случае, я бы праздновала победу, но теперь для меня главное — сделать все, что от меня зависит, чтобы заставить тебя вернуться к Хатидже Султан. От твоей жизни зависит моя победа, — прямо, не скрывая этого, произнесла Хасеки Султан, глядя на Ибрагима. Паша смотрел на нее с удивлением, а она даже не пыталась понять, о чем он думает, хотя прежде его мысли не были секретом для женщины. Хюррем невольно поежилась от обжигающего взгляда мужчины. Несмотря на стражу, дежурившую у дверей, Роксолане было жутко находиться рядом с Ибрагимом. При слабом свете одной-единственной свечи, наполовину сокрытый тенью и мраком ночи, он казался ей выходцем из ада, какой-то сущностью, которая вытрясет из женщины всю душу. — Султанша, — спокойно начал Ибрагим Паша, и Хюррем поморщилась от неприятного ей запаха вина, — я считаю тебя умной женщиной, и я уверен, что ты осуществишь задуманное и без моего прямого вмешательства. Холодок пробежался по спине Роксоланы. Значили ли эти слова, обращенного к ней Паши, что он отказывается от своей клятвы, данной ей раньше? Она не могла этого допустить. Уже несколько лет прошло, с тех пор, как общая тайна, а после и общее дело, объединило этих враждующих людей. Хюррем обагряла кровью противников собственные руки, и во многом, не без помощи Паргалы. Сейчас, когда до желанного османского престола было почти рукой подать, он пытался отказаться от собственных слов? Нет, это было бы низостью даже для самого Ибрагима Паши. — Что ты хочешь сказать этим, Паша? — Не сдерживая свою злобу, шипела на него Хюррем. — Означает ли это, что ты отказываешься от того, что сам когда-то предложил мне? Сначала ты не пытаешься остановить женщину, которая является твоей женой, когда та собирается развестись с тобой. Затем ты покидаешь столицу и прячешься в полузаброшенном охотничьем доме, будучи в отвратительно пьяном состоянии. А сейчас ты хочешь повесить всю свою ответственность на мои плечи? Что за ребячливость, Ибрагим? Ты хоть понимаешь, чего будет стоить тебе твоя выходка? Мне донесли, что повелитель позволил Хатидже Султан решить твою судьбу: либо она казнит тебя, либо сохранит твою жизнь. У этой слабохарактерной особы вряд ли хватит сил казнить тебя, но и прощать она тебя, я уверенна, не станет. Ты представляешь, чего ты лишишься, разведись она с тобой? А повелитель — подумал ли ты о нем? Если ты лишишься его доверия, то даже я не смогу помочь тебе. Ты обещал мне, что защитишь мох детей, поможешь Мехмету сесть на престол. Из-за тебя я свернула с намеченного пути. Я ненавижу тебя, Ибрагим, ненавижу! — С нескрываемым разочарованием, говорила Роксолана. Окажись в ее руках оружие, она тотчас бы использовала бы его по назначению, и рука женщины бы не дрогнула. — Хюррем, — Ибрагим чувствовал, что запас терпения постепенно улетучивается, — мои люди помогут тебе завершить начатое. Механизм разработан, осталось лишь привести его в действие. Тебе даже не нужно опасаться за жизнь шехзаде и султанши. Что касается Хатидже Султан, то я не вернусь к ней. Скоро прибудет моя армия, которая, поверь, не хуже армии повелителя. Под мои начальством, мы отправимся в Персию для того, чтобы создать новое, подвластное Османской Империи государство, во главе которого встану я. Ну, а если выйдет так, что мои замыслы грандиозно рухнут, то я умру на поле боя, как честный воин, в коих так искренне верит Хатидже Султан. Хюррем Султан было трудно поверить во все то, что она только что услышала от Ибрагима Паши. Труднее, чем поверить, женщине оказалось принять все сказанное. Это было слишком фантастично и не похоже на слова Ибрагима. Лишь только план с захватом Персии вполне отражал суть мужчины, однако даже это показалось женщине довольно утопичным. — Ты бредишь, Ибрагим, — прошептала Хюррем, — ты сумасшедший. Неужели, ты не понимаешь, к чему это приведет? Однако теперь я окончательно поняла, для чего тебе было нужно так много золота. Не удивляйся, — поймав его любопытствующий взгляд, произнесла женщина, — я же ведь знаю, что твои шпионы наблюдают за мной круглые сутки. Я плачу той же монетой, и мне известен тот факт, что ты питаешь слабость к золоту из казны. — Не пытайся понять это, — выйдя из себя, парировал Ибрагим, — все равно ты никогда не поймешь, что означает быть воином, пытаться уберечь себя в кровопролитных походах и обойти всех Пашей Дивана, стараясь выставить их в не самом лучшем свете, чтобы сохранить в своих руках ту огромную власть, дарованную повелителем. — Видишь, — довольно ответила Роксолана, выслушав его тираду, — ты сам сказал, что вся твоя власть — это подарок повелителя. Поверь, без нее ты бы ничего собой не представлял. А потому, прекращай свой пьяный балаган и возвращайся в столицу, пока люди султана не притащили тебя в его покои с повязкой на глазах. Она не стала выслушивать все то, что готовился ей высказать Ибрагим. Они оба понимали бессмысленность его действий, хотя сама идея марионеточного государства, во главе которого встал бы Ибрагим Паша, звучала неплохо. Но шанс ее воплощения был невелик, что не могло не настораживать Хюррем Султан, которая пребывала в трезвом уме, в отличие от Паргалы. Он же, напротив, был зол на женщину: ведь она практически раскрыла все свои карты перед Визирем. Более того, он был удивлен, узнав, что ей известен его секрет с пропажей денег из казны. На самом деле, золото было нужно Ибрагиму не только для собственных целей, но и для похода, который он в красках представлял себе. Ибрагим жестом заставил стражу отступить от дверей, чтобы Хюррем беспрепятственно вышла. Она покидала Пашу практически сокрытая плащом ночного мрака, потому что свеча догорала, и помещение все больше и больше погружалось в темноту. Спрятавшись в карету, Хасеки улыбнулась, будучи довольной самой собой. Она была уверена, что Ибрагим вернется в Стамбул и извиниться перед Хатидже, потому что Роксолана не могла потерять так глупо своего самого главного и опасного союзника. А о том, что стража, слышавшая их беседу, может их выдать, она не переживала. Даже при великом желании стражники не смогли бы этого сделать: у них отсутствовали языки.

***

Бессонная ночь всеобщего волнения по поводу произошедшего в султанской семье сменилась утром, которое принесло долгожданный покой. Михримах, будучи представительницей Династии, волновалась не меньше остальных своих родственников. Несмотря на молодость и неопытность, девушка знала, к чему может привести развод ее тетки Хатидже со своим супругом. Конечно, Михримах Султан не была знакома с планами своей матери. Хюррем считала, что ее дочь слишком мала для того, чтобы знать обо всех ее планах, и помогать Роксолане плести некоторые интриги. Потому Луноликая султанша опиралась лишь на собственные домыслы. Сказать по правде, девушка недолюбливала Хатидже Султан, потому что она казалась ей слишком заносчивой, но и в то же время бесхарактерной. Причиной, по которой Михримах также старалась избегать тетки, было также ее отношение к матери девушки. Принцесса не любила, когда к Хюррем Султан относились с пренебрежением только из-за того, что она собственным умом проложила дорогу к власти. Мать всегда была для девушки примером для подражания и объектом восхищения. Для себя Михримах уже давно поставила цель: стать такой же, как ее мать. Ведь когда-нибудь наступит такой день, когда она станет верной помощницей Роксоланы, хотя она и сейчас помогала присматривать ей за своими братьями — слишком дерзкими и своенравными, вспыльчивыми и ревнивыми. Лишь мать и сестра могли привести их в чувства после очередных соревнований друг с другом. Михримах, стараясь не думать о неприятностях, нежилась в своей постели. Девушка раздвинула занавески нежно-зеленого и оттенка и распахнула настежь окно. Морской воздух вмиг ворвался в покои и обдал султаншу желаемой прохладной после душной ночи. Солнечный луч скользил по лицу Михримах, которое она с удовольствием подставляла свету. Светлые локоны, разбросанные по подушке, вспыхивали золотым благородным оттенком. Но минуты наслаждения длились недолго, потому что Михримах завидела Нурбану, полностью подготовленную к новому дню. Ее черные, жесткие волосы до пояса были заплетены в толстую косу, канатом свисавшую по спине. На девушке было фиолетовое платье, красивого глубоко оттенка, которое еще больше оттеняло черноту ее змеившейся косы. Рабыня приближалась к кровати, хитро улыбаясь, и улыбка делала ее все больше похожей на хищного зверя. Михримах поняла, что ожидать от компаньонки ничего хорошего не стоит, и спрятала голову под одеяло. — Султанша, — с издевкой пропела венецианка, — не изволит ли солнце и луна Османской Империи озарить своим светом простых смертных? — Прекрати, Нурбану, — недовольно произнесла Михримах, все глубже прячась под одеялом, — ты же уже знаешь, как я ненавижу, когда меня будят, едва рассвет займется на небе. — День практически вступил в свои права, а ты, султанша, не желаешь радоваться ему. Боюсь, — девушка комично надула губы, — он обидится на тебя и нарочито повернется к тебе не самой своей выгодной стороной. Ну же, Михримах, поднимайся. Хюррем Султан будет недовольна, если узнает, как ты предаешься лености. Нурбану нашла слабое место Михримах. Девушка больше всего на свете боялась гнева своей матери — Хюррем Султан. Принцесса бесконечно любила ее и точно также боялась, отлично зная нрав Роксоланы. Услышав имя матери, султанша высунула голову из-под одеяла. Откинув упавший на лицо локон, она сердито взглянула на веселую Нурбану. Обе знали, что принцесса сердилась вовсе несерьезно. От этого настроение венецианки поднялось еще больше. Она присела на край кровати Михримах и заговорила, несмотря на приподнятое настроение, степенным тоном: — Вчера госпожа, Хюррем Султан, под покровом ночи покидала Топкапы. Она велела мне присматривать за тобой и твоими братьями. Мне неизвестно, куда султанша держала путь, но сегодня утром я видела ее. Она не выглядела обеспокоенной, напротив — госпожа светилась лучезарной улыбкой. Я слышала, как она говорила Сюмбюлю-аге, что дело о разводе Хатидже Султан и Ибрагима Паши будет улажено. Как ты думаешь, что это могло значить? Михримах неопределенно пожала плечами. — Матушка говорила как-то однажды при мне, что брак моей тетки с Ибрагимом Пашой, — ее заслуга, и что повелитель, несмотря на то, что Паша его друг, а султанша — сестра, пошел на уступки и дал разрешение на этот брак, чтобы как-то осчастливить мою мать, потому что тогда она была беременна мной. Я думаю, мама переживает за Хатидже Султан, хотя ни для кого не секрет, что они не питают друг к другу теплых чувств, из-за того, что тетя ревнует маму к отцу. А еще, мне кажется, что маме будет неприятно, если окажется, что ее хлопоты, кторые касались этого брака, были пустыми и напрасными. Нурбану осмысливала информацию, только что услышанную от своей подруги. И без того резкое лицо венецианки стало еще более контрастным. Став компаньонкой дочери Хюррем Султан, она узнала много интересного о султанской семье. И по своей природе, хитрой и проницательной, Нурбану-хатун догадывалась, что ее госпожа плетет какую-то новую интригу, но пока не могла догадаться, какую именно. Однако девушка с удовольствием помогла бы Роксолане, если бы знала, что от нее требуется. Михримах в очередной раз потянулась и зевнула, прикрыв ладонью рот. После чего она энергично покачала головой, как бы отгоняя от себя сон прочь. Отбросив в сторону одеяло, султанша ступила на пол и невольно поморщилась: ощущение пола под босыми ногами было ей неприятно. Нурбану, заметив старания Михримах, не сдержала улыбку. Принцесса состроила недовольную гримасу, и обе девушки рассмеялись. Вскоре Михримах Султан была одета. По собственной воле Нурбану вызвалась сделать ей прическу. Именно это ценила султанша в венецианке: она следовала совету Хюррем Султан и служила всем остальным, кроме рыжеволосой госпожи, лишь по собственному желанию. Девушка не была служанкой в привычном смысле этого слова, и, что не менее удивительно, не у всех поворачивался язык так ее называть. Порой она казалась заносчивой, и поражала окружающих своими манерами. В целом же, Нурбану-хатун прекрасно справлялась со своей должностью команьонки дочери Роксоланы. В послеобеденное время у Михримах должен был быть незапланированный урок верховой езды. Нурбану настораживали эти занятия, но против воли Хюррем девушка пойти просто не могла. Поэтому собственные мысли на этот счет ей приходилось держать в себе. Нурбану сопровождала Михримах на занятия. Волей-неволей ей вспомнились собственные уроки, когда она еще была Сесилией — бастардом Николо Веньера. Девушка улыбнулась, когда воображение нарисовало ей ее лошадь, красавицу в яблоки, по прозвищу Джулия. Кроме того, в памяти венецианки возник и француз средних лет, который учил ее и ее сводных братьев верховой езде. Но улыбка вмиг стерлась с лица Нурбану, когда та увидела мужчину, возможно, ровесника Хюррем Султан, с острыми скулами и зоркими глазами, которые бесстыдно ее рассматривали. Девушка с неодобрением поджала губы, давая тем самым понять, что она не простая служанка, жизнь и судьба которой не интересует никого. Глаза ее зло блеснули, и тут же Нурбану мысленно поблагодарила Всевышнего, что Михримах этого не заметила, потому что девушка, увидев мужчину, едва смогла сдержать приветливую улыбку. Было очевидно, что они давно знают друг друга, потому и ведут себя как старые друзья. По мнению Нурбану, мужчина, которого, как она после узнала, звали Рустем, вел себя довольно фамильярно по отношению к султанше. Девушка еще не знала, что он — один из самых верных и самых опасных союзников Роксоланы. Венецианка, поняв, что теперь до нее никому нет дела, решила спрятаться под тенью развесистой чинары, и наблюдать за своей подругой из этого места. — Султанша, — произнес Рустем, переменившись в лице. Как оказалось, Нурбану было не только прекрасно видно мужчину и девушку, но и замечательно слышно. — Я хочу преподнести вам свой подарок. — Подарок? — Удивилась Михримах, нахмурив брови. — А повелитель дал вам разрешение на это? К слову, — девушка улыбнулась, — я хочу поздравить вас с повышением. Рада, что Совет Дивана обрел такого умного Пашу в вашем лице, ибо нашей Империи правда не хватает талантливых политиков. Рустем не смог не отметить, как похожа была Михримах на свою влиятельную мать. Даже манера говорить была похожа на манеру Хюррем. Однако ответ Рустема последовал мгновенно: — Конечно, султанша. Без позволения нашего падишаха ничего не происходит не только во дворце, но и в мире. Вот, госпожа, — Рустем, ведя за собой Михримах, наконец-то остановился возле красивой лошади, — это и есть мой подарок. Перед Михримах била копытом землю крепкая длинноногая черная лошадь. Грива ее была длинной, густой и казалась бархатной, как полотно турецкого неба в безлунную, беззвездную, облачную ночь. Принцесса не смогла сдержать восторг и подбежала к царственному животному. На удивление, лошадь не испугалась и сохранила спокойствие, когда султанша нежными прикосновениями поглаживала ее морду. Животное фыркнуло, чем рассмешило юную принцессу. — Спасибо вам, Рустем Паша, — вдохновенно благодарила мужчину девушка, — вы даже представить себе не можете, какой чудесный подарок сделали! А имя у этой красавицы есть? — Ее зовут Хавва, — произнес Рустем, улыбаясь, — то есть, воздух. Вы осчастливили меня своей радостью, султанша. Ваша улыбка для меня — высшая из наград. Принцесса замешкалась. Ей, разумеется, льстили слова Паши, но она не могла понять, насколько искренне он говорил. За свою недолгую жизнь султанша научилась выбирать людей, которым могла бы довериться, но бывший конюший всегда казался ей человеком верным, но по-змеиному хитрым и опасным. Рустем уже давно начал интересовать Михримах как мужчина, однако означало ли его поведение, что и она перестала быть венценосной ученицей? Султанша в этом не могла разобраться. Но Рустем уже начал праздновать маленькую победу в душе. Поведение Михримах говорило ему больше ее собственных слов. Девушка с каждым разом таяла все больше и больше и становилась мягче, как оплывавший воск. Паша был уверен: еще несколько подобных широких жестов с его стороны, — и за спиной этой юной нимфы захлопнется дверь клетки, которую мужчина так старательно строил.

***

Валиде Султан, получив коротенькую записку от дочери, которая ехала в гости к своей семье, была непередаваемо счастлива. Она давно не видела дочь, в характере которой узнавала себя, и надеялась, что умная султанша поможет ей справиться с делами гаремными и отвоевать хоть кусочек власти, которая так быстро переходила к Хюррем. Кроме того, Хафса надеялась, что султанша поможет разрешить проблему развода Хатидже и Ибрагима, и посодействовать уничтожению ненавистного грека. Султаншу пришла встречать практически вся Династия. Члены семьи султана Сулеймана ожидали гостью у парадных ворот дворца, покорявших своей величественной красотой. И вот, наконец-то, вдали показалась карета, и Валиде Султан почувствовала, как часто забилось ее сердце от волнения, предвидя не только встречу с дочерью, но начало новой войны. Когда карета замедлила свой ход, а потом остановилась, дверца ее распахнулась, и по лестнице, состоящей из трех ступеней, на землю сошла высокая, стройная женщина. На вид ей было немногим больше тридцати лет. Султанша была облачена в черное платье, отороченное золотой тесьмой. Крупные локоны цвета вороного крыла каскадом струились по ее спине и плечам. Лицо женщины тоже приковывало к себе взгляды, но не потому, что было красивым, а, скорее, интересным. Миндалевидные темно-карие глаза султанши обрамляли длинные черные ресницы. Нос и подбородок ее были вздернуты, тем самым производя неприятное впечатление заносчивости. Кожа женщины была матового фарфорового оттенка. Следом за старшей сестрой султана показалась девушка — ее дочь. Она казалась полной противоположностью матери и, в целом, была приятной наружности. На овальном лице пылал легкий румянец, полные губы сверкали искренней улыбкой. Волосы ее были такого же глубокого черного оттенка, как и у матери, и были заплетены в простую косу. После девушки из кареты вышел последний гость — ее отец, муж сестры Сулеймана. Можно сказать, что мужчина прожил на земле больше пяти десятков лет, но из-за своего усталого вида выглядел еще старше. Он был обладателем густой, практически седой, бороды. Ростом мужчина был высок, но фигура, а именно, живот, были необъятными. Очевидно, что гость был любителем вкусной пищи и, возможно, вина, и от своей любви отказываться не желал. Движения султанши оказались грациозны и легки. Она, как настоящая танцовщица, подошла к своей матери. Валиде не сдержала слез и крепко обняла дочь. — Доченька, — проговорила женщина, — как я соскучилась по тебе! Какой была дорога? Легкой, надеюсь? — Все хорошо, Валиде, — голос султанши оказался довольно мелодичным, — я с вами, и, поверьте, теперь все дела пойдут еще лучше. После женщина долго приветствовала своих братьев и сестру. Чувство такта не позволяло расспрашивать Хатидже о случившемся, да и она была уверена, что времени для разговоров будет еще достаточно. Когда дошла очередь до Хюррем, султанша слегка дотронулась ее плеч и произнесла: — Хюррем, рада видеть тебя, — ее губы тронула обворожительная улыбка, — я — Шах-и Хубан Султан. Искренне надеюсь, что мы с тобой поладим. В наших краях говорят о тебе как женщине-реформаторе. И я вижу, что это так на самом деле. — Благодарю, госпожа, — вежливо произнесла Хюррем, пытаясь заглушить в себе неприязнь к Шах Султан, — Буду счастлива, если эти слова окажутся правдой. Шах улыбнулась, как бы снисходительно, и поправила свои локоны. — Это моя дочь Эсмахан и мой супруг — Лютфи Паша, — показала она на черноволосую девушку, а после — на мужчину. — Что же, дорогая сестра, — прервал знакомство Сулейман, — я думаю, что следует отправиться в Топкапы. Матушка затеяла праздник в честь тебя и твоей семьи. Шах кивнула и, взяв брата под руку, отправилась во дворец. За султаншей шел супруг вместе с их дочерью. Хюррем показалось, что женщина не очень-то с ним ладит и даже сторонится его. Предположения Роксоланы оказались верными, но она все еще не могла избавиться от отвратительного чувства, поселившегося в ее душе. Рыжая султанша слышала, что говорили о Шах Султан, будто бы она хитра, коварна и очень умна. Но Хасеки вскоре призналась себе, что если султанша и правда так умна, как о ней говорят, то вряд ли начнет войну против Хюррем. Сама же Роксолана не станет наносить удар первой.