Смеющаяся госпожа

Валиде всегда славилась своим умением устраивать праздники. Она никогда не скупилась на золото для их проведения. Должно быть, так проявлялось крымско-татарское происхождение Хафсы. В юности, которая прошла в прекрасном городе Бахчисарае, она любила всевозможные празднества, которые так часто проводила расчетливая, но любящая развлечения мачеха Нурсултан. Княжны воспитывались практически затворницами, и для Айше Хафсы танцы были единственной радостью в ее жизни. Поэтому Валиде, несмотря на свою сдержанность, горделивость и высокомерие, старалась все-таки дать возможность гаремным девушкам, чья жизнь была больше похожа на тюремное содержание высокопоставленного преступника, развлечь себя и немного отдохнуть от рутины. Пусть и было их существование красивым, легким, оно все равно утомляло своим единообразием и отсталостью. Ташлык был украшен бусами и золотыми монетами, нанизанными через отверстие в центре на нити. Были зажжены свечи, источавшие пряный, горьковатый аромат, и вынесены позолоченные канделябры, металлический оттенок которых отбрасывал веселые неровные блики. Всюду, на столиках, подоконниках, на полу, стояли наполненные доверху водой серебряные чаши и кувшины. По гладкой чистой поверхности воды плавали алые, белые, нежно-розовые лепестки роз — цветов, прибывших из Гюлистана. На круглых низких столах возвышались изысканные блюда, приготовленные умелыми руками повара Шекера-аги. Наложницы, негромко говорившие друг с другом, не упускали момента попробовать какую-нибудь сладость, которой бы в обычный день Шекер-ага бы не пожелал побаловать жительниц гарема. Валиде Султан не пожалела золота и на музыкантов. Женщины, в совершенстве владевшие музыкальными навыками, сидели в определенном месте ташлыка, которое было им специально выделено, и отыгрывали танцевальные мелодии. Зурна жалобно тянула грустные тарабы о неразделенной любви, об утраченной свободе, о нежеланных свадьбах молодых красивых девушек с нелюбимыми богатыми беями. Певицы с высокими тягучими голосами запевали слезливые баллады, не забывая и о торжественных и чистых религиозных текстах. Жалостливые тарабы сменялись веселыми барабанами, которые отстукивали шальные резвые ритмы таблы. Одалиски, принарядившиеся к празднику, трясли крепкими бедрами и грудями, стараясь обыграть каждый акцент своими холеными телами. Их руки, ноги, пальцы, шеи, уши, головы, были унизаны золотыми тяжелыми украшениями. Раздавался звон, смех, шепот и визг. Казалось, будто бы весь гарем ожил, как это бывало лишь на праздники и в моменты показательных экзекуций, когда прилюдно наказывали провинившуюся наложницу. Место, где устроилась султанская семья, имело вид будуара. Женщины расположились на подушках, перед которыми вынесли и поставили низкие столы. На столах находились яства, предназначенные как для ужина, так и для десерта. Среди них были и фрукты, и шербет, и даже охлажденный мятный чай, так любимый Хюррем Султан. Центр заняла Валиде Султан — подобное расположение открывало ей чудесный обзор. По обеим сторонам от рук женщины сели ее дочери — Хатидже и новоприбывшая Шах-и-Хубан. Рядом с гостьей устроилась Хюррем Султан. Дочери обеих султанш отделились от старшего поколения и нашли себе место чуть поодаль от них, чтобы беспрепятственно поделиться друг с другом вещами, которые в их нежном возрасте казались едва ли не главенствующими. Шах, облаченная в черных дорожные одежды, напоминала какую-то хищную птицу, зоркими глазами высматривающую жертву. Тонкие губы женщины были изогнуты в полувежливой улыбке, а глаза сохраняли все ту же холодность, которая была присуща матери султанши. Блестящие черные волосы отливали при пламени ярких свеч. Ни один мускул не дрогнул на правильном лице Шах Султан — было невозможно понять, о чем она думает. Шах была прекрасна в своей прохладной надменности. Она знала, что была красива и необычайно хороша собой и бессовестно этим пользовалась. Кроме неугасающей знойной красоты, султанша была обладательницей тонкого пытливого ума, который заточился за годы интриг, в которых погрязла вся венценосная семья. Казалось, чего еще может желать красивая, умная, богатая и властная женщина? Но было кое-что, чего не хватало Шах-и-Хубан. Ее брак с Лютфи Пашой пусть и продлился около четырнадцати лет, был неудачным и несчастливым. Шах первая из всех дочерей Хафсы Султан и Султана Селима вышла замуж, как бы подавая вновь собой пример своим сестрам, особенно младшей, Хатидже, ибо та была убеждена, что совершать браки стоит лишь по любви, и, отнюдь, не по любви к государству. Хафса, выдав дочь замуж, облегченно вздохнула. Конечно, умная татарка была уверена, что никяхи других дочерей не пройдут так гладко, как никях Хубан. Валиде Султан и Шах всегда были близки друг с другом, и Хафса видела в дочери молодую себя. Кроме того, женщины были поразительно похожи внешне. Желая вновь показать сестрам, как правильно нужно поступать, Шах на этот раз ошиблась. Выйдя замуж за человека, который был старше ее более чем на двадцать лет, молодая госпожа оказалась практически в плену. Лютфи Паша, лишенный всякой романтичности и чувственности, очень скоро показал своей юной жене, какое место она нынче занимает. Увезя Шах в отдаленную от столицы провинцию, он поселил ее во дворце, подаренном Султаном Селимом, словно красивую птичку в большой клетке. Молодая, красивая, цветущая султанша отныне должна была контролировать все дворцовые дела, все управление своим новым домом легло на ее хрупкие узкие плечи. Все это можно было вполне вынести, если бы рядом с Шах был близкий человек, который оказал бы ей должную поддержку. Но даже с женами других Пашей ей было первое время запрещено общаться. Лютфи оказался ревнивым, вспыльчивым человеком, подверженным частым и беспричинным вспышкам ярости. Завладев таким чудесным драгоценным камнем из сокровищницы Османской Империи, мужчина поспешил как можно скорей спрятать его от посторонних завистливых глаз. Шах вполне могла донести о своем нынешнем положении матери или отцу-султану, но решила, что, если она промолчит, — поступит умно. Султанша была мусульманкой, которая с рождения воспитывалась в духе традиций и религии своего народа, а потому юная госпожа, считала, что до замужества она принадлежит своей семье, после — мужу. Да и судьба султанш по крови зачастую была сложной, если не сказать, трагической. Они заключали династические браки для укрепления положения своего государства, и не всегда им удавалось выходить за красивых, молодых и перспективных политиков. Ненавистней чем дни, проводимые в дворцовых хлопотах и заботах, Шах были ненавистны ночи, которых султанша ждала с нарастающим чувством страха. Порой, забираясь под одеяло, она сворачивалась под ним и молила Аллаха задержать Пашу где-нибудь по пути домой. Но Всевышний не принимал просьбы молодой жены, и Паша каждую ночь, как только турецкий месяц всходил на небеса, появлялся в покоях своей супруги. Дверь распахивалась и тут же с шумом захлопывалась, когда на пороге, покачиваясь, вырисовывалась высокая, грузная фигура мужчины. Глаза Шах, днем глядевшие смело и с вызовом, поддергивались ужасом. Всей ей руководило тогда беспрекословное подчинение, когда шершавые горячие пальца Паши касались нежной кожи ее лица, шеи, больно сжимали ее маленькую грудь. В ночной тьме она могла наблюдать лишь его орлиный профиль, широкие плечи и руки. Обычно все завершалось так же быстро, как и начиналось. Под аккомпанемент тихих всхлипов Шах Султан, Паша подминал ее хрупкое, молодое тело под себя. Чтобы не завопить от боли унижения, девушка закусывала край подушки, одеяла или вовсе — кожу на собственной руке. Слезы жгли щеки султанши, однако она не смела подать голоса. Спустя время Лютфи уходил в свои покои, оставляя свою жену наедине с болью, неприязнью. Злоба, зарождавшаяся в ее душе, окутывала Шах своими черными, ядовитыми парами. Тогда она решила как можно скорее понести. Беременность стала единственным желанием Шах, которое исполнилось в столь короткие сроки. Во времена беременности Шах, Лютфи Паша не смел и пальцем касаться своей жены, и тогда она почувствовала, как постепенно набирает силу. Вместе с плодом, который рос в ее чреве, Хубан и сама росла, питая свой ум книгами о политических играх. Она поклялась себе, что во что бы то ни стало достигнет власти, но, чтобы получить заветное, ей придется сначала помочь Лютфи добиться этого. Мысль оказания помощи мужу вселяла отвращение в султаншу, но здравый смысл брал верх над эмоциями. А также Шах нашла еще одно слабое место Паши: пусть он и был груб, невежлив с ней и относился к ней без всякого уважения, ему приходилось трудно без близости с молодой супругой. После того, как одним зимним вечером на свет появилась черноволосая девочка, названная Эсмахан, Шах поклялась себе, что остановится на лишь одной дочери — больше детей ей не хотелось. И с того момента близость стала инструментом для манипуляции в руках султанши. Лютфи Паша, ведомый на поводу своих инстинктов, становился все более озлобленным, и ненависть ядовитым цветком распускалась в его душе. Женившись на представительнице Династии, мужчина должен был отказаться от гарема в ее пользу. Шах Султан, отлично зная это правило, пользовалась им. Заводить гарем она не позволила Лютфи, но и к себе не подпускала его ни на шаг. По тому, как взрослела их дочь Эсмахан, портились и их отношения, и апогей обоюдной ненависти султанши и ее мужа был близко. Тем временем, музыка сменилась, и вместо бодрого барабанного ритма комнату стали наполнять длительные звуки, под которые танцевали веселые племена, населяющие египетские долины. Хюррем украдкой взглянула на Шах и разозлилась ее непроницаемости. Выражение лица, все тот же надменный взгляд совершенно не менялись, и живой, эмоциональной Роксолане это не нравилось. Она даже пожалела, что Рустем не видит эту женщину — он ведь славился как отличный специалист по чтению человеческих эмоций. — Госпожа, — произнесла Хасеки, обращаясь к гостье, — как вы находите этот праздник? Правда, он чудесен? Валиде Султан постаралась на славу, — Хюррем обворожительно улыбнулась свекрови, на что получила от Хафсы сдержанную натянутую полуулыбку. — Верно, Хюррем. Матушка всегда гордилась своим умением устраивать прекрасные праздники. Во времена моей юности в этом дворце музыка не смолкала, а одалиски уставали танцевать и, обессиленные, падали без чувств на ковры. Однако вскоре все изменилось. Но благодаря тебе, Хюррем, теперь все вернулось на круги своя. Ты оживила Топкапы, смеющаяся госпожа. Хюррем Султан, как и предполагали приличия, поблагодарила сестру своего мужа и, словно бы смутившись, очаровательно рассмеялась, хотя неприкрытая лесть была для нее словно капля яда в стакане шербета. Шах Султан слегка дотронулась ее руки и тут же обратилась к своей сестре. В мгновение ока приветливое выражение ее лица сменило участие и беспокойство. — Хатидже, милая, — проговорила женщина вкрадчиво, неотрывно смотря сестре в глаза, — ты так бледна и худа. Не случилось ли чего страшного? Не заболела ли ты? Ни ты, ни матушка ничего не сообщили мне в письмах. Хатидже не сразу обратила свой взор к сестре. Огромные ореховые глаза глядели на извивающихся в танце наложниц. Султанша и правда выглядела больной. Худое тело обтягивало светлое платье, которое бледнило госпожу еще больше. Круглые глаза, под которыми залегли темные тени, были привлекающей внимание деталью на истощенном заострившемся лице. Правда, Валиде Султан взяла дочь под свой контроль, и теперь постепенно помогала Хатидже вернуться к прежнему своему облику. Стоит отметить, что успехи в этом нелегком деле женщины делали, и довольно хорошие. К примеру, волосы сестры Сулеймана, которые прежде были в плачевном состоянии, стали более здоровыми и ухоженными. — Я развожусь, сестра, — прошло несколько секунд, прежде чем Хатидже ответила. Всего три слова имели колоссальное действие на Шах Султан. Женщина смогла лишь рассеянно взмахнуть несколько раз ресницами и приоткрыть рот, чтобы ответить сестре. Хюррем, увидев реакцию султанши, мысленно обрадовалась, потому что впервые за сегодняшний вечер она увидела единственную искреннюю эмоцию на лице приезжей сестры Сулеймана. Хасеки Султан догадалась, что Хубан что-то скрывает, и это касается Ибрагима. Конечно, ее расстроил бы развод родной сестры, но она лишь выразила бы свое сожаление по этому, не больше. Судя по тому, что весть о разводе выбила Шах из колеи, значит, это связано с Ибрагимом. Вновь этот шайтан что-то замышляет за спиной Роксоланы. От злобы на грека Хюррем проскрежетала зубами. — Но что произошло, Хатидже? — Шах Султан взяла себя в руки и вновь стала казаться невозмутимой, хотя Хюррем поняла, что то-то заклокотало внутри госпожи. — Ибрагим Паша изменил тебе, не дай Аллах? — Нет, что ты? — Все таким же невозмутимым тоном вопросительно произнесла Хатидже Султан, немного поерзав на своем месте. — Если бы он изменил мне, он был бы давно казнен. Хотя, я подозреваю Пашу в грехе блуда, но у меня нет четырех свидетелей, которые доказали бы мне это. Паша не любит меня больше, сестра. Если бы он любил меня как прежде, то не стал бы так скверно обходиться со мной. Ибрагим не считался со мной, ему нравилось унижать меня, делать мне больно. Я была слишком глупа, потому что я люблю его такой любовью, которая возвела его в идолы. А он и вполовину меня не любил. Шах незаметно для окружающих бесшумно выдохнула. Хатидже совсем не изменилась с тех времен, когда обе они были беззаботными девочками, которых лелеяли, точно роз в султанском саду. Годы не действовали на султаншу, и, казалось, она остановилась развиваться в возрасте примерно шестнадцати лет. Хубан вспомнила, какими глазами ее младшая сестра смотрела на красивого эрудированного грека, который всюду сопровождал их брата. Ибрагим, хоть и был моложе шехзаде Сулеймана почти на три года, был гораздо умнее, начитаннее, мудрее его. К тому же, брал он в основном если не харизмой, то хитростью. Шах Султан в свое время тоже пала жертвой будущего Великого Визиря. Нет, она не была влюблена в него, — чувство любви султанша всегда считала слишком низким для себя, — он нравился ей как мужчина, она чувствовала вожделение по отношению к нему. Но и без нее у Ибрагима, — тогда еще аги, — было много женщин, а Хубан никогда бы не позволила себе стать «очередной». Шах казалось, что именно Ибрагим идеально подошел ей, расчетливой, хладнокровной и трезвомыслящей, а не Хатидже, которая даже будучи взрослой женщиной, предпочитает гнаться за воздушными замками. Если бы амбициозный грек достался ей, Шах, а не наивной бесхитростной младшей сестре, они бы подчинили себе Империю. Борьба с умной и коварной Хасеки Хюррем заиграла бы тогда более яркими красками. — Хатидже, — как можно более нейтральным тоном произнесла Шах, — я полагаю, что твое решение было принято из-за переизбытка чувств? Паша любит тебя так сильно, как никого на свете. С твоей стороны было бы глупостью отвергать такого прекрасного человека, как Паргалы Ибрагим Паша. К тому же, он влиятельный политик, хороший дипломат, один из самых близких людей нашего брата-падишаха. — Я так и знала, Шах, что ты будешь на его стороне! — Щеки Хатидже вспыхнули алой краской. — На твоем месте я бы не вмешивалась в чужую семью, а сначала бы разобралась в своей. Это так на тебя похоже — искать выгоду во всем. Мне отвратителен этот разговор! Бросив последние слова, Хатидже резко поднялась и удалилась, даже не взглянув ни на мать, ни на сестру. Вслед за султаншей отправилась ее близкая подруга и компаньонка — Гюльфем-хатун. Валиде Султан не сделала ни одной попытки вернуть дочь. Женщина была убеждена, что ее романтичную вспыльчивую дочь лучше не трогать, пока она не остынет и не подумает хорошенько о своих словах или действиях. Хафса и Шах лишь вздохнули и переглянулись. Хюррем же поняла, что отношения двух сестер далеки от идеальных, и тихо порадовалась этому факту. При любых стечениях обстоятельств Хатидже Султан оставалась вне игры, что не могло не нравиться рыжеволосой султанши — такого неинтересного соперника, как младшая дочь Валиде, она бы никому не пожелала. Музыка же все играла, и, несмотря на едва не вспыхнувший скандал в султанской семье, веселье набирало все больший и больший оборот.

***

Каждый, кто знал Ибрагима, отмечал его способность превосходно вести переговоры и влиять на собеседника, как бы невзначай вкладывать собственные мысли в его голову. Паша рано обнаружил в себе свой талант, и первоначально даже не догадывался, какими навыками он владеет. Греческий раб, выходец из бедной семьи, он всю сознательную жизнь стремился к роскоши, богатству и славе. Поэтому, когда судьба свела Ибрагима с будущим султаном Сулейманом, он грамотно воспользовался удачей. Вообще, Великий Визирь был очень удачливым человеком. Казалось, что капризная Фортуна из всех людей мира выбрала в фавориты именно его. На самом деле, встреча молодого греческого раба с шехзаде Сулейманом не была случайной. Ибрагим, насильно увезенный из родных земель, быстро приспособился в чужой стране. Судьбе, как многие его братья по несчастью, он не покорился. Приняв новую религию, новое имя, Ибрагим четко осознал свое желание возвыситься любой ценой. Хитрый план мгновенно созрел в голове юного раба. Коварный и не по годам умный Ибрагим сам, собственноручно, подстроил свою встречу с шехзаде. Сулейман был поражен умом и способностями этого греческого юноши. Так, вскоре Ибрагим занял свое место в свите шехзаде Сулеймана, и, спустя короткий промежуток времени, стал его приближенным, которому шехзаде доверял все свои мысли и желания. Были очарованы молодым перспективным греком и сестры Сулеймана. Ибрагим знал это и использовал в своих целях. Особенно сложно было скрывать свои чувства юной и бесхитростной Хатидже Султан. Тогда еще Ибрагим-ага понял, что Хатидже сможет помочь ему достигнуть той жизни, о которой он мечтал все эти годы. Он искренне не понимал, почему он, Ибрагим, умный и амбициозный, владеющий даром убеждения, заинтересованный в политике и управлении, должен жить никчемной жизнью раба, а Сулейман, романтичный, наивный и вспыльчивый, готовится стать приемником своего отца — Султана Селима. Практически все окружение шехзаде Сулеймана было очаровано молодым рабом-греком. Но был лишь один человек, которого не тронуло обаяние будущего Великого Визиря. Этим человеком оказалась Айше Хафса Султан. Умная и проницательная женщина сразу разгадала демоническую природу грека и постаралась оградить дочерей от общения с ним. Впрочем, это была не такая уж сложная задача, гораздо трудней ей пришлось с Сулейманом. Матери молодой шехзаде слушать не желал, поскольку считал, что Хафса судит предвзято. Сулейман просто отказывался принимать правоту Айше. А Ибрагим насмехался. Порой она чувствовала на себе его горящий взгляд, но ничего не могла сделать. Женщина испытывала какую-то беспомощность, какое-то бессилие. Больше всего крымская княжна переживала, что постепенно теряет сына. Сулейман сутки напролет проводил в обществе Ибрагима, и, сам того не замечая, стал говорить его словами, озвучивать его мысли. И как Хафсе было не возненавидеть проклятого грека? Но женщиной она была мудрой и — слава Всевышнему! — рассудительной. Потому и решила, что избавиться от Ибрагима прямо сейчас она не может. Он был опасен, пусть и не обладал в те времена таким влиянием, как теперь. Но, однозначно, избавиться от Ибрагима сразу означало бы полный провал будущей Валиде Султан. Когда-нибудь, думала Хафса Султан, власть застелет ему глаза, и он сам упадет в яму, которую захочет вырыть для кого-нибудь другого. Вспоминая начало своего пути, Ибрагим Паша, не скрывая того, самодовольно ухмылялся. Его шаги с гулом раздавались по пустым коридорам султанской резиденции. Сколько всего повидали эти коридоры за столько лет! В стенах, которые достигали нескольких метров в ширину, и политики, и султанши, и слуги, и простые наложницы не были в безопасности. Многие из них были найдены бездыханными в пустынных помещениях. Все же, Хасеки Хюррем была права, что Ибрагим вернется в Топкапы. Он гордый, самонадеянный, но ужасно жадный до власти. Так просто свое место в аппарате Османской Империи он ни за что не потеряет, даже если ради этого ему придется продать душу. Дело было не столько в титуле Великого Визиря, сколько во влиянии, которое Паргалы смог заработать за годы бесконечных интриг. Точно паук, Ибрагим пускал паутину далеко за пределами Топкапы: дворец османских султанов был слишком мал для его великих замыслов и больших амбиций. Наконец, Паша оказался у массивной дубовой двери, что вела в покои султана Сулеймана. Стража впустила Ибрагима внутрь, предварительно оповестив своего правителя. Паргалы был уверен, что Сулейман непременно примет его, ибо не принять одного из главнейших людей в своей жизни султан просто был не в состоянии. Ибрагим Паша очутился в просторных покоях, каждый уголок которых освещался дрожащим пламенем желтых свеч. Паргалы почувствовал, что Хюррем в этих покоях не было давно. Он не чувствовал аромата тела и огненных волос этой женщины, завладевая которой, насмехался над человеком, считавшим его другом столько лет. Кожа Паши не покрывалась испариной от мысли, что совсем недавно эта славянка извивалась на агрессивно-алых султанских простынях — постель не то, что не была смята, ее вовсе не разбирали. В попытке рассеянно осмотреть комнату Ибрагим даже глазом не наткнулся на случайно оброненную ею по дороге какую-либо вещь. Поняв, что в покоях нет даже намека на призрак Хюррем, мужчина еле слышно выдохнул — ему бы не пришелся по душе разговор с Сулейманом на такие темы, которые он не считал предназначенными для ушей Роксоланы. Султан Сулейман сидел за широким столом, на котором была разложена большая карта, которая детально изображала страны Европы — ее правители вновь затевали конфликт с Османской Империей. Ибрагим, втайне от повелителя, рассмотрел его и отметил, как осунулся за последние дни падишах. Сулейман был молод, но из-за недавних событий он стал выглядеть несколько старше своих сорока лет. Очевидно, что мужчина очень переживал. Трудно сказать, кто заставил его волноваться больше — любимая сестра или ее муж, который был ему почти братом. Ибрагиму казалось, что его душа загорелась диким пламенем ненависти по отношению к Хатидже Султан. Эта слабая, бесхарактерная женщина выводила его из себя своей глупостью, необоснованной ревностью и истерией. В памяти мужчины были все еще живы попытки его жены покончить с собой. Иногда, думал он, Хатидже стоило бы попросить его отправить ее покорять иной свет — он бы не отказался. Ибрагим, будучи большим гордецом, искренне не понимал, почему Хатидже, султанша по крови, была лишена гордости. Отсутствовало у нее самоуважение. Паше, конечно, льстило, что сестра самого падишаха, представительница рода Великих Османов, была готова пойти на любое преступление ради своего супруга. Она видела в нем едва ли не сосредоточение всего божественного. Но такое отношение несколько разочаровывало Визиря, поскольку оно навевало на него скуку. Однако, протрезвев умом, Ибрагим окончательно признал правоту Хюррем. Султан доверял ему настолько, что позволил Паше жениться на его любимой сестре. Хатидже, насколько позволял ее ограниченный ум, понимала, что властные достижения Ибрагима — отчасти ее заслуга, поскольку женившись на ней, Паргалы упрочил свое положение, ведь только самые отчаянные Паши Дивана пошли бы против зятя султана. — Ибрагим, — произнес Сулейман, тем самым отвлекая мужчину от его размышлений, — Ты явился раньше, чем мои люди нашли тебя. Похвально, что ж. — Прошу простить меня, повелитель, — усмешка рассекла кожу у губ Паргалы, однако он поспешил ее как можно скорее стереть, пока падишах не заметил этого, — я бы хотел поговорить с вами о случившемся. — Я уже говорил с Хатидже об этом, — Сулейман утвердительно покачал головой, — но, как справедливый человек, я хочу услышать тебя. Это правда, что ты перестал считаться с ней? — И, не дождавшись оправданий от своего зятя, мужчина продолжил: — Разве ты не знаешь, Паргалы, чему учил нас Пророк? Женщина — это святое существо, и мы, мужчины, обязаны предоставить ей лучшие условия содержания, достойные ее. Мы должны заботиться о женщинах, оберегать их. Если муж не в состоянии обеспечивать жену, то нет у него никакого права называться мужем. Ибрагим понимающе кивнул. — Повелитель, Пророк был честным со своими женами, и мне, поверьте, горько признавать, что я порой был несправедлив с Хатидже Султан. Гордецу кажется, что он получает меньше, чем заслуживает, и я признаю это. Всевышний даровал мне искреннюю, чистую любовь нашей султанши, но гордость покрыла пеленой мои глаза. Я хочу попросить прощения у вас, повелитель, за то, что я был жесток с госпожой. Тон Ибрагима был настолько полон раскаяния, что Сулейману было трудно поверить в то, в чем его обвинила Хатидже. Что-то внутри нашептывало падишаху, что, несмотря на то, что султанша приходилась ему сестрой, он бы отдал предпочтение в этом споре Ибрагиму, поскольку султан знал свою сестру, он бы нисколько не удивился, если бы она, в порыве ненависти, оклеветала своего мужа. — Что ж, Ибрагим, — Сулейман, сделав жест, облокотился на высокую спинку стула, — я считаю, твой ответ удовлетворительным. Разводы неугодны Аллаху, следовательно, неугодны и нам. Всевышний справедлив к нам, а потому и говорит нам, как следует поступать в таких ситуациях. Я, Паргалы, хозяин своего слова, и распоряжаюсь им по собственному велению. Я осознаю, что не подумал, дав Хатидже волю решать судьбу вашего брака. Султанша впечатлительна, импульсивна, и мы оба знаем, что она способно совершить такую ошибку, которую потом будет тяжело исправить. Вопросы брака и развода принято решать на семейных советах старейшин, в нашей семье старейшина — я. Той властью, данной мне Великим Аллахом, я аннулирую ваш с Хатидже Султан развод. Ибрагим долгое время не мог поверить своим ушам. Свобода была так близко, но у Паши вновь ее отобрали. Как человек трезвомыслящий, Ибрагим понимал неразумность своего желания избавиться от султанши. Быть супругом Хатидже Султан означало обладать неприкосновенностью, и Великий Визирь считал, что не мог так нелепо потерять главную защиту своего положения. Как бы не было сложно, Ибрагим был вынужден сделать вид, что он очень счастлив. Мужчина приложился лбом к влажной руке Сулеймана, унизанной перстнями, и принялся горячо благодарить его. — Я благодарен вам, повелитель, за то, что вы сделали для меня. Пусть Всевышний защитит вас от бед и несчастий. — Полно, Ибрагим, — произнес строго султан и как бы снисходительно убрал руку. — Ступай и займись государственными делами, коих накопилось за время твоего отсутствия. К тому же, этим неверным вновь от нас что-то нужно. Позже ты встретишься с Хатидже Султан и сам, лично извинишься перед ней. — Немного погодя Сулейман выдержал фразу и добавил: — Укроти свою гордыню, Ибрагим, пока она, точно дикий зверь, не уничтожила тебя. Ибрагим извинился перед султаном вновь и постарался как можно скорее покинуть его покои. Последние слова Сулеймана, сказанные напоследок, эхом звучали в голове Паши. Они были словно предостережением, предсказанием. Но предсказанием чего, в таком случае? Его смерти? Возможно. Ибрагим Паша не боялся своей смерти — он был убежден в своем величии. Нет, думал Великий Визирь, он не станет укрощать свою гордыню и иные свои пороки, без которых бы не досталось ему его место под солнцем. Скорее, обещал он сам себе, ему придется еще больше укротить повелителя, чтобы этот лев, как называла своего сына Валиде Султан, не смог больше пойти против воли своего дрессировщика — Визиря.

***

Хюррем Султан ощущала, словно бы какая-то сила, неизвестной ей природы, завладела ею, вызывая легкое покалывание в пальцах. Плечи ее распрямились, головы была с вызовом вздернута вверх. Такова была суть султанши: лишь тогда она чувствовала себя комфортно, когда выпадала возможность начать игру против кого-то. День выдался ясным. Стояла теплая, безветренная погода, и солнце уже находилось в зените. Лучи скользили по волосам отдыхавшей на террасе женщине, и каждый ее завитый локон вспыхивал еще раньше. Роксолана расположилась на низкой тахте, что скрывала тень от козырька крыши. Женщина устроилась лежа и занималась чтением гаремных документов. Ее порядком раздражали жалобы одних наложниц на других, изложенные в письменном виде при помощи Хазнедар-Уста. Была бы воля султанши — она бы бросила бессмысленные бумаги в камин. Но женщина поставила перед собой цель: упрочить свой авторитет в гареме на основе уважения, а потому ей приходилось нелегко. Внезапно поднявшийся легкий ветерок игриво ворвался в место отдыха султанши и перевернул по большей степени пустой серебрёный стаканчик. Капли холодного мятного чая пролились на гладкую поверхность стола. Хюррем вздохнула, но не стала обращаться к служанке за тем, чтобы та убрала пролитую жидкость. Документы не пострадали — и хвала Всевышнему. Роксолана устало потерла переносицу, сложила все жалобы, документы и отчеты в одну стопку и на мгновение прикрыла глаза. В сознании женщины всплыли буквы, которые она наблюдала несколько минут назад. Помотав головой, Хасеки попыталась отогнать от себя мысли, которые, точно назойливые осы, роились в ее голове. Последнее время заботы и хлопоты не оставляли женщину ни на минуту. Ей сложно было заниматься только делами одного гарема, в то время как ее голова была полно совершенно другим. Прежде всего, Хюррем считала себя матерью, единственным человеком, который и денно, и нощно готов был вставать на защиту своих шехзаде и султанши. В последнее время Роксолану стала беспокоить ее дочь Михримах. Юная красавица слишком рано, по мнению Хасеки, стала познавать свою женскую суть. Веселая и разговорчивая, подвижная и живая, словно весенний ручей, Михримах не могла сдерживать себя, что не кокетничать с какими-нибудь молодыми беями. Хюррем иногда приходилось серьезно разговаривать с дочерью, потому как та часто использовала религиозные обычаи в собственных целях. Девушка закрывала часть лица яшмаком, чтобы ввести в заблуждение неопытного господина. И только смеялись зеленоватые глаза, выдавая свою хозяйку. Хасеки Хюррем узнавала в своей дочери себя, когда она была еще Настусей — вольной славянской девушкой. Порой женщина поднимала глаза к небу и благодарила Всевышнего за то, что сжалился над ней и создал Михримах, похожей на свою мать. Хюррем пламенно любила дочь, но, глядя на нее, она иногда вспоминала события четырнадцатилетней давности. Воспоминания слишком давили грудь, и Роксолана, в зависимости от настроения, то благодарила, то проклинала Ибрагима Пашу. Хитрый бес заставил свернуть ее с намеченного пути. Прежде Хасеки мечтала быть единственной возлюбленной султана Сулеймана, стать его верным помощником в делах управления. Но Ибрагим встал между ней и повелителем и заставил ее принять его сторону. Результатом этого странного альянса стало рождение золотоволосой девочки и назревание государственного переворота. Из любимой Сулеймана женщина превратилась в его соперницу по власти, в его уничтожителя. Еще более забурлила жизнь в Топкапы с появлением во дворце Нурбану. Юная венецианка, будучи рожденной в богатой семье губернатора одного из островов, принадлежащего Венецианской Республике, попала в такие условия жизни, которых никогда себе и вообразить не могла. Однако хатун была изворотлива, умна, а потому умела подстраиваться под обстоятельства. Она была способной и талантливой ученицей, и Хюррем могла позволить себе воспитать свою протеже вместе с собственной дочерью в едином духе. Девушки — Михримах и Нурбану — быстро сблизились и не чувствовали различий в статусах друг друга. Если во дворце происходил какой-то случай, Хюррем не сомневалась, что в нем были замешены эти двое. Хасеки любила в Нурбану не только ум и амбиции, но и умение преподнести себя. Пусть девушка и была рабыней, она вела себя так, точно это было временная трудность, и скоро она окажется действительно на своем месте. Она служила лишь из собственного желания. Находясь в добром настроении, Нурбану могла помочь с прической Михримах или подать ей чай, но не более. Она позиционировала себя как компаньонка султанши, ее подруга и почти сестра. Девушка не прижилась в гареме из-за своего нрава и везения. Нурбану-хатун почувствовала на себе, что такое змеиная зависть. Венецианка была первой, кому так повезло оказаться под защитой Хюррем Султан, и, к тому же, получать образование и воспитание наравне с ее дочерью. Роксолана видела в этой хатун продолжение себя, и она мечтала когда-нибудь подготовить ее в фаворитки для одного из своих сыновей. Еще некоторое беспокойство у султанши вызывал ее старший сын Мехмет. Ему исполнилось пятнадцать лет, и ему пора было поехать в санджак. Но Сулейман не спешил отправлять своего теперь уже первого наследника управлять провинцией. Роксолана не знала, в чем крылась реальная причина, но догадывалась, что ее венценосному супругу было просто страшно отпускать своего любимого старшего сына в провинцию. А тем временем, Маниса, коей управляли все будущие повелители, пустовала без своего санджак-бея. С другой стороны, если бы после Сулеймана троном завладел бы наследник, который имел бы слабые представления об управлении, то это было бы выгодно его опытному регенту. И все же, у Хюррем Султан не проходило ни дня, чтобы в ее голову не закралась бы мысль о Мехмете. Именно его будущей фавориткой Роксолана видела Нурбану. Ее шехзаде рос достойным и благородным юношей, его ум был заточен под точные науки, но не были чужды его сердцу и история, и литература, и география. Порывистого Мехмета смогла бы сдерживать такая женщина, как Нурбану, когда ее, Хюррем, не было бы рядом. К тому же, венецианка обладала всеми задатками будущей Хасеки Султан. От размышлений Хюррем оторвал сначала гулкий стук в дверь, а потом она услышала по-женски высокий голос Сюмюля-аги. Одного взгляда на евнуха было достаточно, чтобы Хасеки определила — птичка на хвосте принесла благую весть. Ага точно бы светился какой-то неподдельной радостью, а по его полупрыжкам на месте становилось понятно, что он узнал нечто такое, чем ему бы непременно хотелось поделиться со своей госпожой. — Сюмбюль-ага, — раздался серьезный спокойный тон Роксоланы, — вижу, ты узнал что-то любопытное. Поделись же со мной своей радостью. — Султанша, — нараспев протянул Кизляр-ага, — я узнал кое-что, что касается Шах-и-Хубан Султан. — Говори же, скорее, — бровь женщины взлетела вверх, в знак заинтересованности. Евнух обернулся и начал свой рассказ, слегка понизив голос: — Госпожа моя, вы были абсолютно правы. Шах Султан на самом деле не ладит со своим мужем, Лютфи Пашой. Султанша только делает вид, что все хорошо у них. Служанка Шах Султан призналась мне, что у госпожи с Пашой часто случается ссоры, но никто не знает о них. Валиде Султан пригласила погостить у нас во дворце свою дочь для того, чтобы она помогла ей выступить против вас, госпожа моя. А вот Лютфи Паша, только для того, чтобы подпортить кровь свое жене, будет готов перейти на вашу сторону. Паша ожидает вас, султанша, в мраморном павильоне. — Сюмбюль-ага, что же ты сразу не сказал мне об этом? Нельзя допускать, чтобы Паша долго ожидал меня. Не стой на месте! — Крикнула Хюррем Султан нерасторопному евнуху, который не мог найти себе место, тем самым перекрывая пути выхода из покоев. Роксолана наскоро набросила на волосы цвета меди нежно-зеленый платок, пристегнула его брошью, и, взглянув перед выходом в зеркало, отправилась на встречу со своим вероятным союзником. Ей однозначно нравилась возможность приобретения еще одного человека, который смог бы оказать ей должную поддержку. Но еще больше султаншу радовало, что этим человеком окажется муж ее врага. Роксолана поняла, как хотела действовать Шах Султан. Холодная, вежливая и учтивая, она не сразу производила впечатление лицемерной и коварной женщиной. Эмоциональную и щедрую на чувства Хюррем бросало в дрожь при виде натянутой неестественной улыбки дочери Валиде Султан. Рыжая султанша ненавидела тех, кто затевал что-то против нее за ее спиной. По крайней мере, она испытывала уважение к тем умным врагам, которые не боялись выступить против нее открыто. Войдя в просторное помещение мраморного павильона, на глаза султанше попалась деревянная ширма с крупной круглой резьбой. Женщина разглядела за ней очертания крупной грузной фигуры супруга Шах — Лютфи Паши. У Османских султанш не было принято общаться лично с Пашами Дивана, не скрываясь от них за ширмами. Хюррем Султан не знала, чего ожидать от Лютфи Паши, но была уверена в своей победе, потому что мужчина производил впечатление серьезного, рассудительного человека. — Лютфи Паша, — раздался чеканный голос Хюррем, настроенный отнюдь не на светскую беседу, — приветствую вас. Мой слуга доложил мне о вас, и, думается мне, я знаю, о чем пойдет речь в нашем с вами диалоге. — Рад вас видеть, госпожа, — Роксолане показалось, что Лютфи поклонился ей, насколько это было возможно, стоя по ту сторону преграды из красного дерева. — Султанша, я — человек простой, пусть и женат на представительнице Династии Османов. О вас я наслышан был и в далекой от столицы стороне. Я прожил на этой земле — хвала Аллаху! — больше полувека и в людях, будьте уверены, разбираюсь хорошо. Я же вижу, что вы женщина умная, справедливая, проницательная, а Династии не выгодно иметь таких не кровных представителей. Валиде Султан хочет перейти в наступление и уничтожить вас. Мы с вами, госпожа, оказались в равном положении. Мы не нужны им, ведь мы не станем их куклами, которые будут двигаться — стоит только дернуть за нить. Шах Султан лишь кажется второй Валиде, уж поверьте, я-то ее хорошо знаю. Она подсыплет яд в кубок, при этом обходительно улыбаясь. А посему, султанша, предлагаю вам свою руку помощи. Хюррем около двух минут думала над предложением Лютфи Паши. Она, тонко чувствующая людей, была уверена в искренности его слов. Очевидно, что мужчина был замучен длящимся столько лет неудачным браком с дочерью Валиде. Как утопающий за соломинку, Лютфи хватался за возможность выступить против жены, не боясь провала и наказания. — Что же, Лютфи Паша, — нос Хюррем слегка сморщился, — я готова принять вашу помощь. Вы, как никто другой, знаете султаншу, и вы сможете быть моим главным союзником в избавлении от нее. Мы должны ожидать первого удара от нее и не покупаться на провокации. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы заняли хорошее место в Совете Дивана. Имея большую власть, вам будет легче. И тогда наши ноги опустятся на хвост змее. — Благодарю вас, султанша. Пусть Аллах дарует вам долгих лет здравия, — произнес Паша голосом, в котором отчетливо слышалось ошеломление. Наверное, он не надеялся, что Хюррем Султан согласится сотрудничать с ним. Вопреки традициям, Хасеки Султан вышла из-за ширмы и сделала шаг навстречу Лютфи Паше. Мужчина, который свято соблюдал и чтил нормы религии, отметил, что султанша совершенно не подходила под каноны мусульманских женщин. Ее глаза горели каким-то диким огнем, а на губах играла искрящаяся улыбка. Она не прятала свое лицо, единственное, что было укрыто тенью платка, так это золото волос. В знак своего честного сотрудничества, Роксолана и Лютфи Паша обменялись рукопожатиями. Игра против Шах Султан началась.