Смеющаяся госпожа

В то время как Хюррем Султан обретала нового союзника в лице Лютфи Паши, ее протеже, Нурбану-хатун, покидала классную комнату. Дочь ее госпожи сегодня сказалась больной женской болезнью и не потрудилась даже подняться с постели — не то, чтобы явиться на занятия. Поэтому, Нурбану была вынуждена коротать часы на занятиях без своей веселой, задорной подруги. Женщина по имени Лейла, образованная, начитанная, но одинокая турчанка родом из Стамбула, была приглашена в Топкапы в качестве учительницы для дочерей Хюррем Султан — родной и названой. Женщина не боялась говорить правду, и этим она понравилась Роксолане. Хатун признавала, что Михримах Султан была талантливой ученицей, которая тянулась к знаниям, но из-за своей непоседливости девушка порой не могла сконцентрироваться на учебе. Как часто случается со способными учениками, султанша могла отдаться лени. Нурбану же не была такой вспыльчивой, как ее подруга. Спокойная, хладнокровная, она хотела знать так много, сколько это было возможно. Хюррем Султан, видя, как старается компаньонка ее дочери, позволила ей посещать султанскую библиотеку. Так, Нурбану стала второй женщиной после Хасеки Хюррем, которая смогла наведываться в самое крупное в Османской Империи книгохранилище. Девушка помнила, какие впечатления у нее возникли, когда она впервые увидела это великолепие. Огромное прохладное помещение с высокими потолками, украшенными деревянными резными балками, было отведено под библиотеку. Стены были полностью заняты полками, которые без единого просвета были заставлены пыльными фолиантами. Здесь хранились труды древних философов, сочинения лучших поэтов, исследования историков, математиков, лекарей и законников, заметки путешественников и географов, шедевры писателей того времени и авторов древности, религиозные тексты и архивные документы. На полах библиотеки лежали ковры с толстым ворсом, которые не позволяли посетителю, устроившемуся с книгой, прочувствовать весь холод мраморного пола. На коврах лежали груды перины, обитой тканью красивого глубокого синего цвета. Рядом с подушками стояли низкие квадратные столы, обеспеченные круглыми чернильницами, заточенными перьями и пергаментной желтоватой бумагой. Нурбану-хатун испытала небывалый восторг, ибо такой роскоши она не смела наблюдать даже в родной Венецианской Республике. Девушка не смогла сдержать улыбку при виде полного персидского кота кремового цвета, который медленно прошел мимо ее ног, подняв вверх плоскую морду. Как выяснилось, таких котов в библиотеке было несколько: они должны были предотвратить появление мышей в султанском хранилище вековой мудрости. Нурбану умилилась пушистому зверьку и потянулась, чтобы погладить его по мягкой густой шерсти. Но, как только рука хатун приблизилась к животному, тотчас же раздалось шипение, а на девичьей коже появилась алая царапина. Венецианка нахмурила брови и недовольно поджала губы — Хюррем Султан была права. Она говорила своей подопечной, чтобы та не трогала своенравных кошек из библиотеки: они большие недотроги и никому не позволяют взять себя в руки. Покидая комнату, где с самого утра звучала живая речь мудрой Лейлы-хатун, Нурбану вновь отправлялась в библиотеку — место своего отдыха и, одновременно, любимого труда. Ее жутко раздражали глупые наложницы, которые проводили дни, лежа на подушках и отправляя в рот одну сладость за другой, — такое отношение она переняла у Хюррем Султан. Девушке очень не хотелось стать одной из тех ограниченных, но в то же время несчастных женщин, которых султан и в глаза ни разу не видел. Да и зачем? Ведь у повелителя есть законная жена, которую он любит без памяти и, к тому же, с каждым днем одаривает ее все большими почестями. Нурбану-хатун восхищалась своей покровительницей. Молодая, ухоженная, статная женщина выделялась среди остальных не только копной рыжих волос, но и своими манерами. В каждом ее жесте, в каждом шаге и взгляде сквозило самоуважение, гордость и достоинство. Венецианка не знала, сколько всего пришлось пережить ее названной матери, — Роксолана считала, что ей об этом знать пока еще рано, — но была уверенна в тернистости ее пути к восхождению. Нурбану очень бы хотелось быть похожей на Хасеки Султан, ведь она по праву считалась одной из умнейших и образованных женщин своего времени. Также она содействовала развитию искусства, культуры и образования среди того населения, которое было не в состоянии обеспечить себя такой роскошью. Девушка украдкой наблюдала за тем, как Роксолана сочиняла письма-ответы европейским правителям, и в тайне мечтала когда-нибудь продолжить традицию, начатую рыжеволосой султаншей. Нурбану порой воображала себя в роскошном темно-синем платье, сидящей в таких же восхитительных покоях, как и у Хюррем. На ее платье было бы так много драгоценных камней, что из-за его тяжести она бы не смогла его самостоятельно снимать. Ее роскошные угольно-черные волосы, которыми девушка так гордилась, в ее мыслях были собраны в высокую прическу, которую бы венчала корона Хасеки. Но это были лишь мечты. И, как известно, воплощаться наяву они могут лишь в тех случаях, когда будут приложены серьезные усилия. Это было еще одной причиной, почему венецианка хотела получить как можно больше знаний. Девушке были очень симпатичны точные науки. Порой, когда в ее голове возникал черед из сложенных или отнятых чисел, а перед глазами вставал чертеж, она испытывала величайшую радость. Погружаясь в мир цифр, чисел, чертежей и линий, хатун переставала ощущать себя реальным человеком. Ее глаза лихорадочно блестели, лоб покрывался испариной, и слипшиеся локоны падали ей тенью на лицо, когда испачканные углем пальцы оставляли отметины на пергаментном листе, заполненном какими-то знаками. Склонность к точности также повлияла на одно странное увлечение Нурбану — девушка гадала по звездам. В ясную безоблачную ночь она взбиралась на самую высокую точку в доме, где прежде жила, вооружившись лишь бумагой и карандашами, которые списывались у нее очень быстро. Манящие и прекрасные звезды мерцали где-то вдали, то зажигаясь, то потухая, и привлекали своей дразнящей красотой юную венецианку. Нурбану была убеждена, что небесные светила влияют на жизнь человека, на каждое событие в его жизни. Старясь постичь тайны небес, она увлеклась астрологией. Конечно, первую карту судьбы девушка расчертила для себя и не поверила своим глазам: звезды предрекли ей великую судьбу. Проживая на острове Парос, Нурбану считала, что ее предсказание должно исполниться в родной Венецианской Республике. Она никак не предполагала, что ее истинное предназначение будет ожидать ее в чужой Османской Империи. Поэтому, глядя на Хюррем, ее протеже испытывала тягу к науке. Кроме арифметики и астрономии девушке симпатизировало изучение языков. Стараясь как можно красивее вывести на бумаге сложный и для ее глаз арабский иероглиф, Нурбану часто не замечала, как половина содержимого ее чернильницы оказывалась на ее руках и на платье. Больше всего хатун хотелось освоить грамоту, чтобы в следствие быть в состоянии писать письма и ответы на них. Однако, несмотря на свои успехи, венецианка успела столкнуться с непониманием, которое встало перед ней стеной. Большое количество наложниц в гареме жило пустыми мечтами о том, что когда-нибудь повелитель и его сыновья взглянут на них и с первого же раза потеряют свои головы. Как бы ни так! Глупые женщины предпочитали сутками полулежать на топчанах в ташлыке, лакомиться засахаренными фруктами и сладостями, посыпанными сладкой пудрой, и разносить сплетни. Нурбану было неприятно от одной мысли, что она станет такой же, как и они. И, конечно, кроме занятий, развивающих ум, девушке приходилось посещать уроки, помогающие освоить науку одалисок. Первое время она испытывала какой-то неподдельный страх, и даже отвращение к подобным учениям, однако школа наложниц была самым важным этапом для каждой рабыни, которая хотела бы привлечь внимание будущего — или нынешнего — правителя. Наиболее Нурбану-хатун в обучении наложниц нравились занятия танцами. Ее учили танцевать с детства, поэтому на уроках танцев она не терялась. Конечно, красивая, чарующая музыка востока и арабские ритмы первое время пугали ее и одновременно притягивали своей необычностью и соблазнительностью. Худые руки девушки спустя несколько месяцев после изучения танцевальных основ извивались точно змеи, хотя и немного подрагивали от недостатка опыта. Ее тело повторяло очертания волн, живот повторял удары, а бедра словно бы двигались по воображаемым кругам, восьмеркам и обыгрывали каждый барабанный акцент. Задумавшись о предстоящих танцах, Нурбану, точно находясь в полудреме, оказалась в библиотеке. Потянувшись за книгой в толстом переплете из окрашенной в красный цвет кожи, ей почудилось, будто бы за шиворот ее повседневного темного платья кто-то ради злой шутки вылил ведро холодной воды. Смелая по своей натуре девушка призналась себе, что совсем недавно открыла новое для себя чувство, когда находилась в обществе шехзаде Мехмета — старшего сына Хюррем Султан и султана Сулеймана. Серьезный и обходительный юноша был зачастую любезен с подопечной своей матери, перед которой испытывал благоговейный трепет. Нурбану привыкла, чтобы к ней относились как к женщине, а не как к вещи. Поэтому она принимала вежливое обращение к себе как должное. Причиной внезапно переменившегося состояния венецианки стало нахождение шехзаде Мехмета в библиотеке. Он вальяжно расположился на подушках, и, как посчитала Нурбану, некоторые из них были совершенно ему не нужны. На столе лежал раскрытый многостраничный труд — девушка не сомневалась, что он был посвящен истории, поскольку именно эта наука была близка молодому шехзаде. Но Мехмет не смотрел в книгу — его гораздо больше заинтересовала внезапная гостья. Девушка постаралась закрыть за собой дверь, но у трясущихся рук не хватало силы, чтобы сделать это. Молодой человек ухмыльнулся и, совершив несколько шагов, оказался рядом с девушкой. Не обходя ее, шехзаде положил руку на дверную ручку и мягко закрыл дверь. — Нежнее с ней нужно быть, мягче, — улыбнулся он венецианке. Нурбану точно была уверена, что ее щеки заливает краска. Ее саму захлестнула волна какого-то непонятного странного ощущения. Девушку бросило в жар, но пальцы ее по-прежнему дрожали, точно их обладательница пребывала на холодном ветру, одетая в легкие одежды. «Куда подевалась твоя хваленая храбрость?» — мысленно задала себе вопрос Нурбану-хатун, злясь на свою растерянность. Шехзаде заметил волнение девушки, что стояла напротив него и, очевидно, не знала куда себя деть. Он записал ее поведение на свой счет и не смог не возгордиться собой. Старший сын султана Сулеймана, его первый наследник — пусть об этом еще и не было официально объявлено, — он был хорош собой и пользовался популярностью у женщин. Гордость завладевала им, когда он, блеснув своей военной выправкой, проходил через ташлык вдоль выстроившихся гаремных девушек. Наложницы, которые до этого всегда тихонько посмеивались, смущенно затихали. Мехмет был еще очень молод, и не все типы женщин повстречались на его пути, но он был уверен, что протеже его матери не будет похожа на всех тех, остальных. — Я не ожидала встретить вас здесь, шехзаде, — Нурбану-хатун собрала остатки своей смелости и взглянула в глаза шехзаде. В карих глазах Мехмета, темных, точно крепкий чай, танцевали веселые искорки. Он развлекался, — это было очевидно. Девушка разозлилась на него, но виду не подала. — Мне бы хотелось взять какую-нибудь книгу, чтобы прочесть ее на досуге. Не думала, что вы будете находиться здесь в такое время. — Как твое имя, хатун? Прости мне, но я совсем забыл его, хотя не единожды слышал его от Михримах, — Мехмет издевался. Разумеется, он прекрасно знал имя этой девушки, что прожигала его своими угольными глазами, — Михримах Султан говорила непрерывно о своей подруге. Ее черная копна волос часто мелькала перед глазами юноши. Локоны венецианки были ее гордостью, и шехзаде иногда приходилось бороться с желанием как бы невзначай прикоснуться к ним. — Се… — начала она и тут же осеклась. Впервые со дня своего пребывания в Османской Империи девушка вспомнила свое настоящее имя. Сконфузившись, хатун сразу же поправила себе, — Нурбану. Мое имя Нурбану, шехзаде. — Нурбану, — эхом повторил Мехмет, прокатывая ее имя на языке. — Очень красивое имя. Интересно, ты и вправду приносишь свет, судя по тому, как тебя назвали? Шехзаде хитро сузил глаза, бесстыдно вглядываясь в девушку. Она не была красавицей, но что-то было в ее неправильном, противоречивом лице притягательное. Миндалевидные черные глаза, тонкие изогнутые губы, острые скулы — все это так не сочеталось друг с другом, но создавало, впрочем, интересный портрет. Голова Нурбану была с вызовом вздернута вверх, а прямая спина с большим прогибом выдавала в ней опытную танцовщицу. Сквозь бледную кожу на шее сильно проступали ключицы. У нее не было роскошных форм, которыми так гордились многие наложницы, напротив — под скользящими складками синего платья угадывались очертания ребер, выступавшие прогнувшейся дугой кости таза. Взгляд и плотоядная улыбка шехзаде выдавали в нем ценителя. Нурбану не была расстроена, но ей было не совсем приятно. Девушка не знала, что такое невольничьи рынки и базары, поскольку сразу была привезена в Топкапы. Она не познала на себе обжигающие кожу ненасытные взгляды торговцев и покупателей. Она не чувствовала себя вещью, которую выставили на продажу и стараются заработать на ней как можно больше золотых. — Ваша матушка назвала меня так, шехзаде. Как известно, Хюррем Султан никогда не ошибается, — осмелясь, Нурбану-хатун улыбнулась шехзаде. Мехмет взял ее под локоть и подвел к книжному стеллажу. Проведя длинным пальцем по пыльным корешкам книг, он остановил свой выбор на книге в темно-коричневом переплете. Золотые вензельные буквы украшали сочинение, но у Нурбану не получилось их разобрать. — Это «Декамерон» Боккаччо, — произнес шехзаде Мехмет, вкладывая том в руки к внимательно слушающей его венецианке, — эту книгу подарил мне Ибрагим Паша, думаю, тебе понравится. Если, конечно, ты любишь читать о любви, только в более открытых ее проявлениях. Надеюсь, ты понимаешь меня? Нурбану кивнула. Впрочем, она не была удивлена выбору шехзаде. Его хитро сощуренные искрящиеся глаза, вызывающая улыбка, движения и голос выдавали в нем человека, который очень любил женское внимание и сам старался его им уделить. — Прошу меня простить, Нурбану-хатун, — насмешливо произнес Мехмет, шутливо кланяясь, — но я вынужден оставить тебя. Надеюсь, звезды сойдутся так, что мы с тобой еще раз встретимся, чтобы обсудить это чудеснейшее произведение. Нурбану еще раз кивнула и попрощалась с ним. Вскоре молодой человек покинул библиотеку, громко закрыв за собой дверь. Девушка пустым взглядом смотрела вслед скрывшемуся османскому принцу, прижимая к себе книгу, которую несколько минут назад он держал в своих руках. Не только ей этот день показался судьбоносным: шехзаде Мехмет, который направлялся на встречу с некоторыми Пашами Дивана, где-то в глубине своего сознания понимал, что Всевышний не уберег его от притягательной силы этих двух черных, как непроглядная ночь, омутов девушки, что магнитом тянули его обратно.

***

Солнце рассеянно рассыпало золото своих лучей по лицу Михримах Султан, тем самый заставляя ее проснуться. Девушка раздраженно подняла веки, привстала на локтях и огляделась вокруг. В покоях было пустынно и чисто — служанки, исполнив свое предназначение, отправлялись заниматься иными поручениями. В золотых полосках нежного света в медленном танце кружились крошечные пылинки. Султанша засмотрелась на них и не сразу почувствовала, что сердце укололо щемящее одиночество. Обняв колени и положив на них голову с рассыпавшимися по спине светлыми густыми волосами, девушка поняла, чего, вернее, кого ей так не хватало — Нурбану. Михримах не понимала, как она жила все эти годы в Топкапы до появления в нем серьезной, сдержанной, но в то же время темпераментной венецианки. Черноволосая девушка точно свежий бриз ворвалась в султанский дворец, и жизнь в нем забурлила с новой силой. До Нурбану у Михримах не было такой близкой и родной подруги, и ей было зачастую тяжело хранить в себе некоторые переживания. Поскольку принцесса была близка со своей матерью, то она делилась с Хюррем ими, но этого было недостаточно: все же, были такие вещи, о которых девушке не хотелось бы говорить Роксолане. Живая и веселая Михримах нуждалась в общении, в людях, и Нурбану-хатун готова была ей это дать. Но было еще кое-что, навевающее тоску на Михримах Султан, а именно — исчезновение Рустема Паши, а иначе она не могла назвать его отсутствие. Конечно, девушка понимала, что виной тому была большая занятость мужчины, поскольку он занимал ответственную должность в Совете Дивана. Однако же, по природе своей султанша была кокеткой, и это брало вверх и вынуждало ее шутливо обижаться на Рустема. С их последнего занятия прошло достаточно много времени, и Михримах, вопреки своим убеждениям была готова взять инициативу в свои руки, чтобы вновь встретиться с человеком, который в последнее время занимал большую часть ее мыслей. Султанша очень любила мужское внимание, но все-таки была слишком молода и неопытна, чтобы о чем-то серьезно рассуждать. Втайне от матери, — Хюррем Султан, — у девушки уже случались романы, но были они настолько быстротечными и неважными, что ей даже и вспоминать о них не хотелось. Да и избранники османской принцессы разительно отличались от Рустема Паши. Он, разумеется, был союзником ее матери, и Михримах не раз слышала, что Хасеки Хюррем отзывалась о мужчине как «о своем самом верном помощнике». Девушка еще не знала людей так хорошо, как ее опытная мать, но почему-то была уверена, что если Паша верен своим политическим идеалам, то будет верен и своей любимой женщине. С виду мужчина был холоден, непроницаем, сохраняя извечную серьезность, но золотоволосой султанше было очевидно: внутри у Рустема бушевали сокровенные чувства, которые он так старательно оберегал от окружающих, пряча под маской ледяного безразличия. Кроме того, он обладал смелостью и никогда бы не оставил султаншу наедине с ее бедой в тяжелые времена. В памяти девушки иногда эхом отзывались слова, сказанные ей Нурбану. Подруга честно призналась Луноликой султанше, что ее наставник ей не понравился. Уж слишком он был хитер и коварен и, несмотря на то, что лицо его выражало безмятежное спокойствие, венецианке показалось, что его взгляд, обращенный к Михримах, был не иначе как раздевающим. Но султанша не посчиталась со словами хатун, поскольку решила, что ее названная сестра не знает Рустема Пашу так хорошо, как она. Сказавшись утром больной, Михримах не пошла на занятия, и на уроки к Лейле-хатун Нурбану пришлось отправляться одной. Девушка не могла оставить свою подругу, а потому решила помочь ей и сказала лекарям, что дочь Хюррем Султан страдает из-за некоторых женских проблем, которые оказались слишком болезненными и невыносимыми. Глаза принцессы набрели на стеклянный пузырек, наполненный красной жидкостью, который был оставлен заботливой рукой Нурбану на столике у кровати Михримах. Любопытная девушка потянулась к нему, и вскоре прозрачная жидкость оказалась у нее в руках. Она задумчиво покрутила его пальцами, откупорила крышку и поднесла к носу. Вскоре в ноздри ударил тяжелый неприятный запах, отдаленно напоминающий болотный. Сморщив мило вздернутый вверх носик, Михримах приняла решение вылить лекарство, чтобы не вызывать подозрений. Девушка выплеснула багровую жидкость в умывальник. Она испугалась, что настойка оставит красноватые разводы на розовом мраморе умывальника, но ее опасения оказались напрасными. Султанша рассердилась, что зловонное средство вынудило ее оставить излюбленное место пребывания — теплую, мягкую постель. Однако, рано или поздно, она бы все равно оставила свою кровать, чтобы найти Рустема Пашу и расспросить его о том, что не давало ей покоя. Михримах с детства росла настоящей женщиной. Ее любимыми игрушками в ту нежную пору были украшения Хюррем и Валиде Султан. Девочка бережно раскладывала их на стеганном атласном одеяле, рассматривала, как переливался при солнечном свете каждый драгоценный яркий камень. Впрочем, с тех времен ничего не изменилось: Михримах все так же любила украшения. Все-таки она приходилась восточной женщиной, пусть и была рождена славянкой от грека, хотя сама девушка об этом не знала. Она любила заниматься собой, проводя время в хамаме. Пар окутывал ее, дымкой проходя сквозь нежное стройное тело принцессы. Михримах с упоением впитывала в свою кожу жидкие масла, густые, сладко пахнущие крема. Она самостоятельно терла свое тело с такой силой, что каждая омертвевшая частичка ее кожи отделялась, оставаясь на жесткой мочалке. Одним из критериев красоты на востоке во все времена считались волосы, и османская принцесса тоже уделяла им внимание. Ее локоны поражали своим великолепием и вызвали не один завистливый взгляд в сторону их хозяйки. Золотые кудри доходили Луноликой едва ли не до пояса, и были густыми и тяжелыми. Намокая от воды, они становились еще тяжелее. Михримах Султан с восторгом занималась своими волосами. Очень много времени у нее уходило на то, чтобы их вымыть, применяя всевозможные масла и маски, просушить, расчесать и заплести в сложную прическу. Она была из тех, кто не забывал думать о себе. Безусловно, девушка любила себя и желала себе лучшего. Валиде, глядя на внучку, узнавала в ней себя в юности, когда на ее голову, точно снег с потревоженной ветви, не посыпались горести и беды. А ведь женщина даже не подозревала, что Луноликая султанша совершенно ни коем образом не касалась ее семьи. Даже собираясь на возможную конную прогулку, Михримах не отреклась от своего принципа — всегда выглядеть хорошо. Поскольку девушка ставила перед собой целью не улучшить свои навыки верховой езды, а постараться вывести Рустема на чистую воду. Поэтому султанша покидала свои покои, облаченная в нежно-зеленое атласное платье, поверх которого был надет кафтан в тон наряду, украшенный причудливым орнаментом, вышитый серебряной нитью. Рукава не были длинными, согласно дворцовой моде, напротив — полупрозрачная ткань доходила лишь до сгибов тонких девичьих рук, обнажая миру гладкие локти. Несмотря на свое положение дочери султана Сулеймана, девушка практически не носила украшений, за исключением серег и одного-двух колец, поскольку считала, что обилие украшений и драгоценных камней хорошо смотрится лишь на зрелых женщинах. Направляясь по длинным коридорам султанского дворца, Михримах Султан была очень собой довольна. Больше всего девушку украшала не природная привлекательность, не изысканность наряда, cсозданного умелыми руками придворной портнихи, а юность, свежесть и то, что она источала изнутри. Нурбану как-то обмолвилась своей подруге, что рабынь, попавших в школу наложниц, учили, что женщина, великое творение Аллаха, должна нести собой свет в жизни окружающих ее людей. Так красота, притягивающая восхищенные взгляды мужчины, попавшего в ее плен, была родом откуда-то из самых дальних уголков женской души, покрытых полотном тайны. Михримах быстро схватила суть сказанного. Осознав себя красивой, желанной женщиной, султанша смогла похвастаться глазами, которые приобрели какой-то лихорадочный блеск; алыми губами, призывно приоткрытыми, и гордым посадом головы. Принцесса была счастлива, что поблизости не было молчаливых слуг, сновавших всюду, словно тени, полу призрачные создания, которые говорили мало, но знали слишком много, что значительно сокращало срок их жизни. Михримах не чувствовала земли под ногами — она будто бы парила в воздухе. Предвкушение скорой встречи с Пашой согревало ее, разливаясь по телу приятной теплой волной. Даже руки султанши — зачастую холодные — пылали жаром, как и ее щеки, залитые алой пунцой. Было ли это предпосылкой влюбленности? Возможно. Луноликая точно не смогла бы ответить на этот вопрос, потому, что ее предыдущие романы даже нельзя было назвать влюбленностями — так, увлечения, не более того. Осознавая всю серьезность своих намерений, девушка чувствовала, с какой силой билось ее сердце. Ей бы очень хотелось, чтобы рядом с ней, прямо сейчас, была Нурбану. Венецианка бы поддержала свою подругу, но она почему-то до сих пор не вернулась с занятий, хотя уроки уже давно подошли к концу. Задумавшись о предстоящем, а также о возможных последствиях, Михримах не заметила, как на ее пути внезапно выросла высокая женская фигура. Мысленно султанша недовольно заметила, что так часто случается: поначалу все идет гладко, а потом вдруг на пути появляется препятствие. Напастью девушки оказалась ее кузина, дочь Шах Султан — Эсмахан. Дочь султанши была красива, а в своем желтом платье янтарного цвета казалась и вовсе необычайно прелестной. Вся она была точно воплощение Востока: кожа ее была очень смуглой, гладкой, бархатистой. Молодое холеное тело могло похвастаться формами, которые с годами обещали стать еще прекрасней и притягательней. Густые, жесткие, черные волосы были заплетены в косу, спускающуюся до самого пояса, и покрыты желтым платком — в тон платью. Глаза у молодой султанши были словно глаза лани — широко распахнутые, темные и блестящие, обрамленные длинными ресницами, они казались еще черней из-за того, что Эсмахан подвела их сурьмой и удлинила зачёт тонкой стрелки. — Сестрица Эсмахан, — вежливо начала Михримах, отметив, что кузина внешне была ее полной противоположностью. Да и внутренне, наверняка, тоже. — Рада видеть тебя. Ты выглядишь великолепно. Пусть Всевышний вознаградит тебя и пошлет тебе еще один добрый день. — Благодарю, Михримах, — полные губы дочери Шах растянулись в улыбке, — всех благ тебе. Я вижу, что ты куда-то направляешься? Несмотря на то, что отношения с двоюродной сестрой у Михримах были поверхностно гладкими, они не отличались дружественными чувствами. Султанше не нравилось, что Эсмахан всегда хотела знать больше, чем ей следовало бы. Светловолосая девушка едва ли не съеживалась под настойчивым черным взглядом жгучей брюнетки — таким требовательным он ей казался. — Верно, Эсмахан, — спокойно ответила Михримах Султан, — я направляюсь на конную прогулку. Повелитель настаивал, чтобы я училась верховой езде наравне с моими братьями, ты же знаешь, что мы с братьями всегда были очень близки. — О, Михримах! — Воскликнула девушка, и Луноликая заметила, каким огнем загорелись ее черные глаза-бусины. — Могу ли я отправиться с тобой? Мне бы хотелось овладеть такой наукой. Михримах послышался грохот, с которым рушились ее планы. Султанша, подобно своей матери, крайне не любила, когда кто-то срывал ей намеченное. Девушка сжала маленькие кулачки, спрятав их в складках платья, и с силой вдавила ногти в мягкую кожу на ладонях. Единственное, чего бы сейчас хотелось принцессе — избавиться от назойливой, любопытной сестры. В голове вихрем пронеслось несколько способов, и Михримах остановилась на самом простом. Тихо выдохнув, так, чтобы ее собеседница этого не услышала, девушка произнесла спокойным тоном: — Видишь ли, Эсмахан, я не вправе распоряжаться этим. Падишах пожелал, чтобы я научилась кататься на лошадях. Я уже овладела достаточными знаниями, а ты ни разу не седлала даже пони. Если ты так желаешь научиться этому, то проси повелителя — думаю, он не откажет своей племяннице. Прости, дорогая сестра, но я уже достаточно опоздала. Договорив свою речь, наполненную скрытым ядом, Михримах Султан обворожительно улыбнулась своей кузине и покинула ее наедине с ее мыслями, упорхнув, точно мотылек, за последний поворот. Когда за спиной золотоволосой дочери Хюррем захлопнулись двери, она почувствовала, как ее легкие наполняются одурманивающим воздухом свободы. Михримах, как и ее мать, была не из тех людей, которые предпочитали проводить время в четырех стенах. Ее сил не хватало ни на одно занятие, которое бы требовало спокойствия и усидчивости. Внезапно Михримах Султан увидела вдали Рустема Пашу, который покидал дворец через другой выход — наверняка, он был на Совете Дивана. Девушка, упустив возможность повидаться с мужчиной, никогда бы себе этого не простила. Поэтому, не теряя ни минуты, она пустилась догонять все отдаляющегося Пашу. Путь принцессы лежал через дорогу в саду, по краям которой росли аккуратно подстриженные прямоугольниками садовые кусты. Они были настолько прихотливы, что боялись, как внезапного осеннего холода, так и горячего, нещадно палящего летнего обеденного солнца. Михримах, пробираясь сквозь кусты, даже не замечала, что они впивались своими маленькими, но цепкими веточками в подол ее нежно-зеленого платья, и оставляли на струящейся ткани свои маленькие листочки, размером с ноготь на мизинце. Достаточно срезав путь, султанша удовлетворенно отметила, что до Рустема Паши осталось рукой подать. Ее сердце билось, словно мечтающая выпорхнуть из тесной клетки птица, а руки совершенно не слушались свою хозяйку. Стараясь перевести дыхание, Луноликая султанша положила ладонь на грудь, запрокинула голову, слегка стряхнув волосами. Когда Михримах более-менее пришла в себя, из ее горла непроизвольно вырвалось: — Рустем Паша! В этот момент мир перестал существовать для молодой госпожи. Деревья, в ветвях которых веселился ветер, травы, цветы, — все исчезло. Птицы замолчали, и ни один звук их звонких голосов не достиг ушей девушки. Подобного она никак не ожидала от себя. Внезапно исчезли смелость и себялюбие, веселье и смешливость, напускное легкодумство и излишний энтузиазм. Рустем Паша обернулся на голос, который был так хорошо ему известен — этот звонкий, порой заносчивый, голосок он бы не перепутал бы ни с одним другим на свете. Мужчина не поверил своим глазам, когда девушка сделала пару шагов навстречу ему. В своем нежном, простом зеленом платье, с распущенными золотыми волосами, легким румянцем на щеках и со смеющимися глазами, которые некоторое время назад утратили свое извечное выражение, она и правда была похожа на нимфу, с которой он часто связывал ее образ. И все же, Михримах была султаншей, а это значит, что она вряд ли бы просто внезапно стала бы отчаянно искать общества Паши, если бы ей было ничего не нужно от него. — Султанша, — одними уголками губ улыбнулся Рустем, не нарушая их с Михримах контакта глазами, — рад видеть вас. Чем я могу помочь вам? — Паша, — Михримах почувствовала, что вновь обретает потерянную на пару секунд уверенность, — вы не желаете более проводить наши прежние занятия. Хавва застоялась в своем стойле, а меня вы и вовсе оставили. Мне кажется, что вы что-то от меня скрываете. Разумеется, султанша не была серьезной. Показная любезность служила ей маской, как бы началом их нелегкого разговора. Заметив лисье выражение лица принцессы, Рустем оказался очень доволен. Он прожил достаточно, чтобы хорошо научиться понимать женщин. Ему стало понятно, что нужно от него этой девушке, и, чтобы дать это ей понять, галантно предложил ей свой локоть. Михримах, не мешкаясь, взяла Рустема под руку. Она облегченно выдохнула, поняв, что разговор может пойти и вовсе в лучшем виде, чем она себе представляла. Паша был крайне доволен собой. Он, занимая скрытую позицию, смог покорить такую вершину, на покорение которой у других не хватало ни сил, ни терпения, ни амбиций. Отчасти Рустем смеялся над тем, что юная Михримах, которая мало понимала еще в отношениях женщин и мужчин, поставила перед собой цель: привлечь к себе внимание Паши. Девушка переходила в открытое наступление, совершенно не понимая, что причиной этому послужила провокация мужчины. Рустем был диким зверем, который смог заманить жертву в свои сети, и теперь готовился к прыжку. Поэтому, стараясь обезопасить себя еще больше, мужчина уводил девушку в глубины роскошного султанского сада. Она была так увлечена союзником своей матери, что ей и в голову не пришлось хотя бы пугливо оглядеться по сторонам. Наконец, Рустем Паша привел свое спутницу в беседку, белый каркас которой оплетал зеленый плющ. Сколько тайн знали стены этого места, предназначенного для отдыха, но использованного Хюррем Султан и ее приспешниками для иных целей! Михримах была обескуражена. Она совершенно не представляла, что человек, которой преподавал ей конную езду, приведет ее в такое место, — значит, у него тоже были свои планы. Рустем Паша пропустил султаншу вперед, помогая ей миновать лестницу из трех ступеней. Он помог девушке устроиться на длинной скамье, а после сам присел рядом с ней. Наконец, султанша почувствовала, точно бы какое-то гипнотическое очарование стало покидать ее. Девушка растерянно огляделась по сторонам и поняла одно: в этой, отдаленной от основного сосредоточения жизни, части сада, она была лишь раз, и то — с матерью. Рядом с Михримах не было верных служанок, в любом случае, произойди что-либо нехорошее — девушке не от кого ждать помощи. Однако султанша встряхнула головой, точно бы отгоняя плохие назойливые мысли прочь, а после небрежным движением отбросила назад красивые светлые локоны. Она полагалась на Рустема, поскольку он был первым доверенным лицом ее матери. Хюррем Султан не ошибалась в людях, а, значит, причин беспокоиться у Михримах не было. — Паша, — первой нарушила неловкое молчание принцесса. Голос ее был ровным, спокойным: девушка всячески старалась ничем не выдать себя. Однако мужчина видел, что она взволнованна. Не укрылось от него и то, как она судорожно крутила на указательном пальце тонкое золотое колечко. — Рустем Паша, зачем вы привели меня в это место? Вопрос девушки показалась Паше настолько наивно-детским, что он не смог сдержать улыбку. Юная султанша слишком далеко зашла в непозволительной для ее возраста взрослой игре. — Затем же, госпожа, зачем вы желали прогуляться со мной, — ответ не заставил себя долго ждать. Рустем плотоядно оскалился. Михримах Султан вспыхнула стыдливым румянцем, и мысль, что мужчина каким-то образом раскрыл ее замысел, заставила ее сжать от досады кулаки. Такой дерзости еще никто не позволял себе по отношению к принцессе. Золотоволосая девушка никому бы не простила подобную фамильярность. Никому, кроме него — Рустема. Этому заносчивому хорвату, который не упускал возможность задрать нос, все сходило с рук. Рустему Паше стало жаль Михримах. Ему было невыносимо сложно наблюдать, как от волнения вздымалась ее грудь, как на ее щеках алел розой застенчивый румянец, как тонкие пальчики мяли светло-зеленую дорогую ткань платья, оставляя на ней продолговатые складки. — Султанша, — обратился к Михримах Рустем, почти лишив свой голос окраски превосходства, — я не требую у вас понять меня: мне достаточно того, что вы примите все, сказанное мной. Я уже далеко не юн, госпожа, и мне пора бы остепениться. Военные походы, баталии, а теперь вот и Совет Дивана вынуждают меня подвергать риску сою жизнь. — Выдержав паузу, которая должна была повлиять на Миримых, он добавил: — Я собираюсь жениться. Слова Рустема поразили ее, как молния поражает дерево. Михримах Султан почувствовала, как кровь ее забурлила, точно лава, покидающая лоно вулкана. Подобно огненной жидкости, принцессе вдруг захотелось уничтожить все то, что возникнет на ее пути. Стараясь не выдать ему своих истинных чувств, она, стараясь выглядеть невозмутимо, тихо произнесла: — И кто же ваша будущая жена, Паша? Повелитель решил выдать ее за вас? — Я решил, что она будет моей, — самодовольно хмыкнул Рустем, — Повелитель лишь одобрит мой выбор. Если вам так интересно, султанша, то я могу сказать, что она богата, умна, красива, горда и, к тому же, известна как девушка своенравная. Это, если вы так и не поняли, — и есть вы. Михримах показалось, точно весь мир перевернулся с ног на голову в ее глазах. Несомненно, Рустем издевался над ней, насмехался, стремился показать свою суть. Султанша была зла на него и задыхалась от возрастающего гнева. И все-таки, так с ней еще никто не обходился. Девушка понимала, что с таким человеком, как Рустем, ей никогда не будет страшно, он никогда не оставит ее. Тем более, такой союз будет выгоден ее матери, а также будет способствовать лучшей защите ее братьев. Постепенно гнев Михримах сменялся на милость. Наконец-то свершилось то, о чем она так долго мечтала. Девушка привыкла, что ей доставалось всегда все самое лучшее, она не выносила, когда что-то, чего она так страстно желала, оказывалось не в ее ручках. Рустем Паша был видным мужчиной и перспективным чиновником, и женщин, которые мечтали бы выйти за него замуж, было немало. Но Михримах опередила их всех. Да и мужчина был не из тех, кто был способен на простые взаимоотношения. Он искал трудности, любил славу и женщин, которые так просто никому не доставались — Михримах была именно из их числа. — О, какой же вы несносный! — Наконец-то промолвила османская принцесса, придя в себя. — Сначала вы, напустив загадочный вид, приводите меня в это место, а после, даже не спросив моего согласия, утверждаете, что я стану вашей женой. У меня нет слов! — задыхалась она от возмущения. — Госпожа, — девушка почувствовала на своих плечах горячие руки Рустема, его дыхание на своей щеке, после чего раздался шепот над самим ее ухом, — будьте откровенны сами с собой. Признайтесь, что именно несносность вам так нравится во мне. Михримах было сложно собрать свои мысли воедино. Они путались, и были разрозненными. Девушка почувствовала, как покрылись испариной ее ладони, а на шее словно бы образовался ожог от жаркого мужского дыхания. Наконец, Рустем, настойчиво приблизился к губам юной султанши. Он ощущал, как она дрожала всем телом в его руках, а ее губы были точно налиты соком. Внезапно, Михримах выпорхнула из мужских объятий, словно птица, перед которой открыли дверцу золоченой клетки. — О, Всевышний, — приговаривала она, — вы слишком торопитесь, Паша. Сначала попросите моей руки у повелителя. И, заливаясь смехом, девушка скрылась за плодовыми деревьями. Рустем Паша не успел ничего сказать ей, а кричать вслед было бессмысленно: где-то вдалеке мелькнул зеленый всполох платья принцессы. Однако, раздосадованный ребячливостью Михримах, Рустем был полностью уверен, что султанша сама сгорала от желания. Возможно, она осознает это лишь когда вернется в свои покои и останется наедине с собой. Но упрямость не позволит Михримах Султан признаться в этом самой себе.

***

Хатидже Султан была с детства послушной и покладистой, — истинной дочерью своей матери. Айше Хафса мечтала видеть Хатидже рациональной, расчетливой и рассудительной женщиной, а потому пыталась подавить в ней эмоциональность и вспыльчивость. Как итог, султанша, будучи уже в зрелом возрасте, слабо могла контролировать свои чувства, и славилась как экзальтированная, и, в тоже время, раздражённая избалованная женщина. Даже находясь в собственной спальне она не ощущала покоя. Беспокойство возрастало в ее душе, — это было показателем обострения, которое уже много, много раз мучило женщину еще с тех пор, как она впервые потеряла ребенка. С той поры Хатидже казалось, будто каждый во дворце желал ее смерти. Чего стоили гаремные женщины! Султанша была убеждена, что все они мечтали завладеть ее супругом, занять ее место и родить красивых и здоровых наследников. Поэтому ее единственной целью стало избавление от них. Юные и красивые служанки нередко страдали от своей вспыльчивой госпожи. Одним недовольством и вечными щипками женщина не ограничивалась — зачастую она могла запустить каким-нибудь предметом, который так удачно попадал ей под руки, в провинившуюся рабыню. Однако ее любили, боялись и даже… жалели. Чувство жалости, смешанное с презрением, было бы унизительным даже для того, у кого в жилах не текла кровь древнего османского рода. Но Хатидже Султан с охотой принимала это чувство и не видела в этом ничего дурного. С каждым — совершенно одинаковым днем — сестра Сулеймана ощущала, что безумие постепенно овладевает ей. Причиной своей душевной боли она считала Ибрагима. Этот грек, который, казалось бы, пошел против всего мира, чтобы завладеть сердцем Хатидже, оказался холодным и жестоким лжецом. Еженощно засыпая, захлёбываясь горькими — отнюдь не солеными слезами — османская султанша задавала себе лишь один вопрос. Ей было невдомек, на самом ли деле, Паша, ее Ибрагим, которому она была безгранично предана, так бесстыдно и нагло обманывал ее все эти годы? Женщине было невыносимо тяжело вспоминать фрагменты ее юности, которые в диком хороводе проносились у нее перед глазами, стоило ей лишь ненадолго смежить веки. Неужели все эти взгляды, улыбки в ее сторону, когда она была совсем юной принцессой, были обманом, игрой, химерой? Сестра Шах, как бы ни было трудно это признавать, была права: Хатидже и правда слишком наивна и глупа, чтобы верить волчьей шкуре. А Ибрагим слишком любит себя и свою власть, украденную у повелителя, чтобы замечать кого-то еще. Хатидже Султан и правда бы вовсе потеряла бы рассудок, если бы не Шах, которая оставила все свои задуманные планы, для того, чтобы помочь своей сестре. Она оказалась единственным человеком, который искренне переживал за султаншу. Шах была точно вторым воплощением Валиде Султан, а посему не нуждалась в ничьей помощи, и могла сама кому угодно стать поддержкой и опорой. Почти как в счастливые детские годы обе султанши сидели, забравшись на кровать с ногами, в покоях Хатидже. Тусклое пламя свечи отбрасывало тени на противоположную стену и освещало фигуры обеих сестер. Шах, высокая и стройная, была точно натянутая струна. Не потерявшая с годами свою знойную красоту, она прижималась к стене спиной, запрокинув голову и прикрыв веки. Хатидже, бледная и заплаканная, лежала в своей постели, укрывшись одеялом и положив свою голову на колени сестры. Она чувствовала себя подавленной, уничтоженной и слабой. Более того, султанша больше не осознавала себя живой. Хатидже точно бы превратилась лишь в тень, подобие человека. Женщина приходилась своей семье точно бы призраком, ибо родные люди словно бы не замечали ее. Должно быть, в этом была вина султанши. Ее семья, члены Династии, устали от ее нескончаемого потока слез, извечных истерик, внезапных приступов гнева и пребывания в состоянии меланхолии. Хатидже понимала это, но отказывалась принимать. От осознания своей жизни женщина не смогла сдержаться, и капля соленой жидкости оставила длительный след на ее щеке. Одна лишь Шах не оставила Хатидже, однако вряд ли это было проявлением искренних сестринских чувств султанши. Все-таки, сестра Хатидже была не из тех, кто был способен испытывать всю гамму настоящих эмоций. — Шах, — раздался тихий, дребезжащий голос Хатидже, — я так боюсь за Ибрагима. Мне следовало быть сдержанней тогда, и я бы сейчас так не страдала. Наш брат… Знаешь, он порой пугает меня. Мне так страшно, что он когда-нибудь станет таким же жестоким, как и наш отец! Повелитель так любит нас, я всю жизнь была под его опекой, и я переживаю, чтобы он не причинил ничего плохого Ибрагиму. Шах Султан, выслушав сестру, не смогла не раздражиться. Фанатичное отношение ее сестры к своему мужу ставило женщину в тупик. Она не понимала, как можно любить кого-то больше, чем себя, положение, власть и богатство. Хатидже совершенно отличалась от Шах и была противоположного мнения. В честь Паши она готова была возводить храмы и называть его именем богов. — Хатидже, — произнесла женщина спокойным, ровным голосом, — ты не должна так волноваться за Пашу. Он уже человек бывалый, и вряд ли найдется на свете что-то способное его уничтожить. К тому же, наш брат очень дорожит им, и я не думаю, что у него поднимется рука на Ибрагима Пашу. — Ты не понимаешь! — воскликнула султанша, приподняв голову. — Неужели ты не помнишь, как брат поступил с мужем нашей сестры Бейхан? Он казнил его, уничтожил самым бессовестным образом! — Ферхат Паша был ужасным человеком, который не гнушался взятками и разбоями. Он был настоящим преступником, и люди в его провинции страдали из-за него. Брат никогда не потерпит, чтобы страдали простые люди. Также он не примирим к тем, кто не любит свое государство и не уважает своего правителя. Ты, сестра, всего лишь хочешь развестись с Ибрагимом Пашой, потому как он не относился к тебе должны образом, согласно норм святейшего Корана. — Шах Султан произнесла свои слова таким поучительным тоном, точно перед ней была не ее сестра — взрослая и состоятельная женщина, — а ребенок пяти лет. Словно как подтверждение сказанному, неожиданно распахнулась дверь покоев Хатидже, и на пороге возник не кто иной, как Ибрагим Паша. Его лицо не выражало ничего, кроме искреннего раскаяния, — по крайней мере, так показалось Хатидже, но не Шах-и-Хубан. За время, сколько Хатидже Султан не видела своего мужа, Визирь показался ей более уставшим, чем он был раньше. — Ибрагим, — воскликнула султанша, спрыгнув с кровати на пол, — я знала, что ты вернешься! Если бы ты знал, Ибрагим, как я боялась все это время за тебя. Хатидже Султан подошла к своему мужу и дотронулась пальцами до его лица, как бы не веря, что перед ней находится живой, настоящий человек. Уголок губ Великого Визиря поднялись вверх, и он перехватил тонкие женские пальцы, касаясь их невесомым поцелуем. — Простите, султанша, — произнес мужчина, — за то, что заставил вас волноваться. Я пришел к вам, чтобы просить вашего прощения. Я был несправедлив к вам, госпожа, я забылся из-за совей гордыни и не оказывал вам должного внимания. Я не был честным мусульманином и не соблюдал предписаний Священной Книги. Если вы простите меня, то я буду самым счастливым человеком во всем мире, а если нет — то единственным моим спасением станет верная смерть. — Не говори так, Ибрагим, — Хатидже в ужасе прикрыла рукой рот, чтобы не вскрикнуть. — Ты знаешь, что я любила тебя всю свою жизнь и прощала тебе все. И прощаю тебя сейчас. — Госпожа моя, — произнёс Паша, стремясь поцеловать женщину, охваченную трепетом, — вы не можете представить себе, как вы осчастливили меня! Вы позволите преподнести вам один подарок в знак нашего с вами примирения? Хатидже кивнула. Она, как и всякая женщина, любила подарки, охотно принимала их, а вот сама она делала их крайне редко. Заинтересованная, она наблюдала за действиями своего мужа. Наконец, Ибрагим достал спрятанную им шкатулку и протянул ее султанше. С тихим щелчком открылся замок, и перед глазами османской принцессы оказалось прекрасное тонкое ожерелье, украшенное светло-розовыми драгоценными камнями. Украшение казалось невесомым и нежным, и Хатидже тотчас захотелось надеть его. — Аллах даровал нашей земле прекрасную розу, что радует глаз каждого, кто подарит ей свой взор. Несчастный соловей полюбил розу всем своим крохотным сердцем, и, зная, что любовь его будет обречена, он был каждый день готов бросаться грудью на шипы столь великолепного в своей красоте цветка, — произнес Ибрагим, помогая застегнуть Хатидже ожерелье, украсившее ее тонкую шею. Султанша не успела ничего ответить на насквозь пропитанную фальшью речь Визиря, как раздался ледяной голос Шах. Очевидно, что ей было неприятно наблюдать за примирением супругов. Зависть осой колола ее сердце, заставляя женщину терять остатки самообладания. — Хатидже, — отчеканила она имя сестры, вопросительно приподняв бровь, — неужели ты не помнишь, что ты обещала мне и нашей матушке? — Сестра, тогда я была не в себе, — улыбнувшись, сказала Хатидже, — злой дух овладел моим разумом и заставил меня говорить всякие небылицы. Разве ты не видишь, Шах, что я счастлива теперь? — Султанша, — обратился Ибрагим к сестре своей жены, не дав ей ответить на предыдущий вопрос, — вы в свое время сделали свой выбор, Хатидже Султан сейчас — свой. Не вмешивайтесь в это дело, раз оно не касается вас. Разве вы не желаете счастья своей сестре? — Желаю, Паша, именно я и желаю, — несмотря на в целом непроницаемый гордый вид Шах, ее губы все же дрожали, выдавая ее волнение и злость, — но раз вы так просите, то я оставлю вас. Главное, чтобы Хатидже вскоре не пожалела, что ослушалась меня. Развернувшись, Хубан покинула покои своей сестры, плотно закрыв за собой дверь. Где-то вдали, на лестнице, глухо послышался звук ее отдаляющихся шагов. «От этой змеи будет не так-то просто избавиться.» — подумал Ибрагим, касаясь своими губами губ Хатидже.

***

С наступлением вечера жизнь в покоях Хюррем Султан была лишена своей динамики. Слуги больше не сновали, двери не закрывались с громким хлопком, не раздавался высокий голос Сюмбюля-аги, приносившего вести своей госпоже. Роксолана, вернувшись в покои после разговора с Лютфи Пашой, сидела на тахте, подобрав ноги под себя. На коленях рыжеволосая женщина держала важные для нее бумаги. На самом деле, бумаг, с которыми ей хотелось бы разделаться, было гораздо больше — все они были сложены свитками и спрятаны в шкатулках, некоторые из которых Хюррем взяла с собой на тахту. Некоторые слова из беседы, состоявшейся пару накануне, пчелами роились в голове женщины, отчего она не могла сосредоточиться на своем послании польскому королю, с которым у нее завязалась дипломатическая переписка. Хюррем Султан задумалась и не заметила, как чернильное, темно-фиолетовое пятно упало с кончика пера на пергамент и растеклось, напоминая собой очертания тучи. Султанша поморщилась, как бы испытывая к пачкающейся жидкости отвращение, скомкала бумага и убрала в сторону письменные принадлежности. Она ненавидела рассеянность и боялась, что сейчас она пребывала не в том состоянии, которое могло позволить ей составлять документы важности государства. Жизнь Роксоланы не была простой, и султанше порой казалось, что судьба специально испытывает ее. Иначе как можно было объяснить то, что происходило в данный момент? Валиде Султан все больше слабела, но отчаянно боролась. Татарка всегда вызывала у Хюррем чувство уважения и была одним из немногих врагов, вражда с которым была ей даже приятна. Но Хафса так просто никогда не сдавалась, потому и позвала себе на помощь свою умную и хитрую дочь. О Шах Султан говорили, будто она умна и способна на интриги. И Хасеки Султан лишь предстояло испытать это. Женщина была в предвкушении новой игры. Сильного соперника давно не подворачивалось под руку, а женщин, которые имели виды на Сулеймана она уже давно не принимала серьезно. Султан и так был очарован своей единственной женой, поэтому других наложниц он уже просто перестал воспринимать как женщин. Молва об этом разошлась далеко, но падишах, — на удивление, — не стал объектом насмешек. Хюррем, хоть наравне с Валиде и занималась делами гарема, была уверена в его ненадобности. Она ставила перед собой цель ликвидировать гарем, поскольку сомневалась в его надобности. К тому же, рабынь-наложниц уже давно переставили доставлять во дворец. Самых молодых и красивых Роксолана отобрала для будущих гаремов своих подрастающих сыновей, а тех, кто состояли наложницами еще со времен начала восхождения рыжеволосой султанши, она постаралась наиболее удачно выдать замуж или подарить Пашам Дивана. Те с охотой принимали подарки Хасеки, ведь ни один уважающий себя Паша не откажется принять в дар очередную красавицу-гурию, потому как большой гарем, состоящий из совершенно разных, красивых женщин многих национальностей всегда был показателем состоятельности и богатства. Валиде тихо бунтовала против порядков, которые устанавливала ее ненавистная невестка. Пару раз Айше Хафса открыто выступила против Хюррем перед Сулейманом, но падишах быстро присек все попытки своей матери пойти против его любимой жены. Хатидже Султан была слишком увлечена собственной жизнью и непростыми отношениями с Ибрагимом Пашой, чтобы заниматься делами гарема. А вот Шах Султан… Пока она еще не втянулась во все дворцовые интриги, но, стало быть, скоро она начнет свою игру. Беспокойство у Хюррем Султан вызывал и муж Шах — Лютфи Паша. Умудренный житейским опытом, он станет прекрасным сторонником Роксоланы. Пока еще она сомневалась в глубине души в его честности, но шестое чувство подсказывало ей, что ему можно было доверять. Было очевидно, что мужчина устал от жизни с его молодой, но такой заносчивой супругой. Жизнь Лютфи Паши была не иначе как собачьей, и он был бы рад избавиться от жены, которая отбирала у мужчины все последние силы. Хюррем любила взаимопомощь, и в данном случае, Лютфи Паша помог бы Роксолане избавиться от нового оппонента, Хюррем же лишила бы его ненавистной жены. От размышлений женщину оторвал негромкий стук в дверь. Отогнав прочь некстати пришедшие думы, рыжеволосая пригласила войти в покои нежданного гостя. Через несколько мгновений в покоях Хюррем возник Султан Сулейман. Это было странно и удивительно, ведь сам падишах никогда не приходил к Роксолане, за исключением сложных ситуаций. Мужчина выглядел несколько измученно, видно, что проблемы государства отнимали у него хорошее самочувствие. — Здравствуй, Хюррем, — произнес тихо мужчина, минуя большую часть покоев своей Хасеки. Он опустился рядом с ней на тахту и осторожно взял руки женщины в свои. — Сулейман, я очень рада видеть тебя. Что привело тебя ко мне в столь позднее время? — несколько рассеянно поинтересовалась Хюррем Султан. — Я очень тоскую без своей Хасеки, Хюррем, без своей веселой госпожи, что приносит мне лишь смех и радость. Эти неверные вновь затевают козни против нашей Великой Империи, да и Римский Папа никак не желает отказываться от ведения войны против нас. — Сулейман, — произнесла Хюррем, слегка дотронувшись пальцем до щетинистой щеки падишаха, — тебе не кажется, что нам стоит принять послов в нашем дворце? Мы живем и так слишком закрыто, и они считают нас какими-то варварами. Мне кажется, достойный прием мог бы обеспечить нам укрепление отношений с христианским миром. Почему бы нам не пригласить испанцев, к примеру? Их королева Изабелла славилась непримиримостью к нам, вспомни, как она изгоняла мусульман с территории страны, которую она сумела объединить? Если бы мы могли наладить отношения с государством, которое так жестоко когда-то обходилось с нашими подданными, нас бы ждал успех. Тем более, это могло бы повлиять на политику Ватикана. Сулейман, все время внимательно слушавший Хюррем, внезапно рассмеялся. Роксолана с недоумением взглянула на мужчину, и ей показалось, будто он стал моложе, находясь рядом с ней. Внезапно он прилег на тахту, положив голову на колени рыжей женщины. — Хюррем моя, мой ученый улем, — не преставал смеяться падишах, — что бы я делал без тебя и Ибрагима? — Роксолана, услышав имя грека, напряглась, но, благо, Сулейман этого не видел, а посему спокойно продолжал дальше. — Ибрагим предлагает идти войной на неверных, а ты желаешь решить все мирно и культурно. Хитрый ум у тебя, точно бы лисий! — Сулейман, — осторожно начала женщина разговором о том, что ее так беспокоило, — как поживают Хатидже Султан и Ибрагим Паша? Я надеюсь, ты не решил предпринять ничего серьезного? — Беспокоишься, медовая, о моей Хатидже? — Усмехнулся падишах. — Так не беспокойся. Я слишком люблю сестру и дорожу Ибрагимом, чтобы уничтожить его. Я даровал ему прощение свое, и, полагаю, Хатидже тоже не будет долго держать на него обиду. Он исправится, Хюррем, обещаю тебе. Хюррем тихо выдохнула. Значит, он послушал ее, значит, она была права. Страшно представить, что бы произошло, если бы Ибрагим Паша не прислушался бы к просьбе Хасеки и не явился бы во дворец просить прощение. Роксолана, стараясь унять нервную дрожь, отщипнула ягоду от кисти винограда и протянула ее султану. Беря сочный плод в рот, Сулейман дотронулся губами пальцев Хюррем. Приподнявшись на локтях, он потянулся к женщине, которая не сопротивлялась, хотя в тайне и не желала близости с Султаном. — Знаешь, Хюррем, оставь разговоры о политике, гареме и проблемах, — бросил мужчина, — я не желаю сейчас думать об этом. Вопреки правилам, сам Султан впервые остался на ночь в покоях своей Хасеки. Это означало не только пренебрежение традициями, но и откровенный плевок на древние правила и устои. Но для Хюррем это означало лишь одно: она переступила еще через одну ступень, которая вела ее к безграничной власти.