Смеющаяся госпожа

Утро в османской столице выдалось солнечным, а небо больше напоминало отрез шелка лазурного цвета. Облака, кучевые и пушистые, так низко застилали небесную высь, словно бы кто-то специально расположил их на таком расстоянии, что, казалось бы, до них было очень близко дотянуться рукой. Хюррем Султан пробудилась рано — как только лучи солнца настойчиво стали пробираться сквозь темно-синий бархат ночных штор. Молодая женщина сладко потянулась в своей постели и медленно села, подобрав ноги под себя. Ранние пробуждения с первыми лучами солнца являлись для Роксоланы делом обычным, чего нельзя было сказать о ее дочери — Михримах Султан. Для юной султанши подобное действие расценивалось почти как героизм, поэтому сию проблему должна была разрешать каждое утро Нурбану, и на этот счет у венецианки было свое мнение. Откинув рыжую прядь со лба, Хюррем осмотрелась по сторонам. На софе были разбросаны всевозможные бумаги и письма, которые она просматривала накануне. Из незакрытой шкатулки, раскрашенной замысловатыми узорами, выглядывали перевязанные свитки, — значит, она еще не успела прочесть их. Неразумное решение — бросить неаккуратно и неосмотрительно все бумаги, многие из которых имели прямое отношение к государству, вот так, в открытом доступе. Однако женщина знала, что двери, ведущие в ее покои, были заперты, и, следовательно, проникнуть внутрь никто не мог. Этого султанше вполне хватило, чтобы успокоиться. Слишком большую власть имела Хасеки, и слишком много государственных тайн ей было известно. А некоторые из них были созданы ее собственными руками. Роксолана перевела взгляд с разбросанных писем на Султана Сулеймана, который пребывал в царстве снов. На удивление, падишах еще не проснулся, хотя он, по своему обыкновению, вставал очень рано, чтобы как можно скорее приступить к делам Империи. Недолго поглядев на Повелителя, Хюррем поспешно отвернулась и довольно хмыкнула. Впервые за почти шестнадцать лет ее пребывания в Османской Империи она почувствовала себя настоящей женщиной. Несмотря на то, что Роксолана была с недавних пор свободной, и, к тому же, являлась официальной женой Сулеймана, она все равно чувствовала себя вещью, разменной монетой. Впервые попав на ложе Повелителя Османов, она чувствовала, как неприятно и дико ей было находиться там. Однако именно эта ночь способствовала возвышению маленькой славянской рабыни. Султанша осознала сразу же после того, как за ее спиной захлопнулась дверь, что удержаться она сможет лишь одним способом: родить как можно больше сыновей, чем ее соперницы. С тех пор двери в покои Сулеймана для нее не закрывались ни разу. Однако каждый раз, побывав на хальвете, Хюррем чувствовала, точно бы ее использовали. Тогда незримая грязь словно пропитывала ее кожу, и женщине хотелось лишь одного: отделаться от этого липкого и гнетущего ощущения. Хасеки Султан всегда уходила сама после ночи с Султаном, думая о себе как о женщине, предназначенной лишь для утех. А вот сейчас она ощущала себя совершенно другой, — любимой, желанной, такой, которую мужчина сам покинет утром, а не заставит уйти первой. Это был еще один момент триумфа. Сколько таких моментов Хюррем Султан пережила, взбираясь по ступеням вверх по лестнице славы и влияния! Сперва ее ненавидели. Конечно, еще бы, — какая-то рабыня, пригнанная с христианских земель, решила взять вверх над падишахом великого и могущественного государства. Государство Османов было всегда враждебно настроено по отношению к чужестранцам, тем более, если они, к тому же, были отличной от ислама религии. Роксолана была воплощением реформатора. Дочь православного священника, подсознательно, в душе, она хранила верность христианской конфессии, хотя и была вынуждена принять религию Сулеймана, чтобы больше никто не посмел назвать ее обидным словом «гяурка», и чтобы ее детей считали равными другим детям Султана. Кроме того, в народе стали ходить слухи, якобы Хюррем — ведьма, приворожившая османского падишаха, потому он не ведет походов, вместо этого читая своей славянской наложнице стихи собственного сочинения, и создает специально для нее украшения с драгоценными редкими камнями. Как известно, османы — это такой народ, который категорически не может жить без баталий. Роксолана находила забавным наблюдать за тем, как ей в спину шипели, называя то колдуньей, отравившей ум Султана, то змеей, которая собирается уничтожить всю Османскую Династию. Однако подул ветер, и настроение народа сменилось, как только Хюррем Султан стала вкладывать большие деньги в благотворительность, строя комплексы школ, столовых и общественных бань для бедняков. Тогда ее стали боготворить. Как мало, думала женщина, нужно для того, чтобы в тебе рассмотрели человека! И тогда, вместо «ведьмы», «колдуньи» и «гяурки», она стала слышать в свой адрес многочисленные пожелания долгих лет. И вновь смеялась смеющаяся госпожа, но на этот раз — над лицемерием своих же подданных. Хюррем услышала, как рядом с ней раздался звук шелестящей простыни — Султан Сулейман, проснувшись, лежал, упираясь локтем, и любовался своей рыжей Хасеки. Мужчина отметил, что за все годы, сколько он ее знал, она практически не изменилась. Когда Роксолана, будучи совсем юным и нежным созданием, впервые попала на роскошное султанское ложе, Сулейман понял, что она — единственная женщина, которая смогла всколыхнуть светлые чувства в его душе. Ни загадочная дикарка Фюлане, ни стройная покладистая Гюльфем, ни знойная красавица Махидевран, не имели такую власть над ним, как эта рыжеволосая славянка. Великий Осман, жестокий воин и справедливый законодатель всматривался в эти ясные, прозрачные, как ключевые воды глаза, целовал медовые алые губы, ласкал яркие, солнечные локоны, и считал Роксолану равной себе, видел, что ум улема находился в ее светлой голове. Не было в истории Османов более могущественной и властной женщиной, которая получила свое влияние благодаря султанской любви. Наконец, Сулейман отвлекся от своих размышлений и мягко дотронулся до Хюррем, легким движением рук проводя по ее спине. Хасеки застыла, но, быстро отойдя от этого состояния, она повернулась к османскому господину, лучезарно улыбнувшись ему: — Доброе утро, мой повелитель, надеюсь, что вам хорошо спалось на простынях вашей рабыни Хюррем, — голос султанши был сладким, точно медовая пахлава, а лисья улыбка искрилась на ее губах. — Ты больше не рабыня, Хюррем, — мягко произнес султан, заводя непослушный локон за ухо женщины, — ты больше не принадлежишь никому, кроме себя и кроме Всевышнего. Однако я — раб твой, о Хюррем, который, не проиграв ни одной битвы, пал пораженный у ног своей непокорной роксоланки. Роксолана не смогла сдержать улыбку и тихонько рассмеялась, и смех ее превратился в сотни жемчужин, которые со звоном покатились, — точно павшие бусины порванного ожерелья, — по полу ее покоев, отчего атмосфера, царящая в помещении, стала еще более лучезарной. — Повелитель, сам Аллах распорядился, чтобы мы с вами нашли друг друга, потому я вышла из бушующего Черного моря и попала в этот дворец, стены которого пропитаны слезами несчастных невольниц. Я пронесу любовь к вам сквозь всю свою жизнь, но, если вдруг вы захотите, чтобы моя любовь закончилась, прикажите мне лишь одно: умереть. Только так, освободившись от земных оков, я смогу уничтожить мои чувства. Хюррем Султан уже не удивлялась, как легко ей дается умение говорить красиво. Отчасти ее слова были правдивы, но то, как она их произносила, заставляло что-то каждый раз переворачиваться в ее душе. Липкий ком застревал в горле, и Роксолане вдруг почудилось, что она все та же маленькая девочка, которая вынуждена лгать во благо, — тогда ей захотелось расплакаться. — Хюррем моя, мой свет, мое дыхание, мой нектар, мой шепот, это я ради тебя готов распрощаться со своей жизнью, которая мне будет не нужна, если в ней не будет тебя. Рука Сулеймана потянулась к лицу Хюррем и приподняла его за подбородок. Он смотрел в ее глаза и видел, точно бы в них расплескались холодные воды Босфора. Падишах узрел в блестящих глазах женщины какой-то весело танцующий огонек любви, надежности и поддержки. Не сдерживая себя, мужчина трепетно коснулся губ своей Хасеки, прижимая ее к себе и ощущая тепло ее тела, которые приобрели весьма женственные очертания благодаря ее неоднократным родам. Падишах чувствовал, как взывает к нему мягкая женская плоть, он ощущал ответное влечение, становясь более настойчивым и вдыхая сладкий, мускусный аромат тела славянки. Однако внезапно Сулейман оторвался от Роксоланы и взглянул с удовольствием на ее приоткрые губы, вздымающуюся грудь и опущенные веки. Немного подержав теплую женскую руку в своей, Повелитель аккуратно отпустил ее и решительно покинул ложе Хасеки. — Куда вы, Повелитель? — Несколько расстроено спросила рыжеволосая, кукольно надув припухшие губы. — Неужели я сделала что-то не так. — Я вынужден покинуть тебя, Хюррем, — извиняющимся тоном проговорил Сулейман, — я ведь не могу все время проводить с тобой, предаваясь любви. Есть еще и государство, а оно не может ждать. Слишком много нерешенных вопросов, — добавил после мужчина и дернул плечами, заканчивая одеваться. Роксолана не стала провожать Султана — лишь долго смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за дубовыми резными дверями. Кроме того, что она почувствовала себя настоящей желанной женщиной, она впервые ощутила себя свободной. Несмотря на то, что Хюррем была официально освобождена и являлась первой и единственной законной женой падишаха, она все равно считала себя рабыней — слишком потребительским было к ней отношение. Она чувствовала сквозь стены, как негодует Валиде Султан в своих покоях, узнав, что ее сын провел ночь в апартаментах Хюррем. Наверняка Хафса вымещала свою злость на слугах, но при этом старалась «держать лицо», когда Сулейман пришел просить ее благословения, — то был своеобразный утренний обряд. Разыгравшаяся картина в воображении рыжей султанши заставила ее издать смешок и развеселиться еще больше. Пока одни служанки застилали постель Хасеки, другие помогали ей подготовить наряд на новый день, вступивший в свои права. Женщина остановила свой выбор на красном платье, простого покроя, которое было украшено длинными полупрозрачными рукавами. Однако чтобы платье не выглядело слишком просто для женщины ее положения, Хюррем дополнила его красивым кафтаном, вышитым золотой нитью и бисером. Служанка-умелица долго завивала раскаленными щипцами длинные огненные локоны своей госпожи, — что стоило ей ожога, — а после вплетала в них нити с закрепленными драгоценными камнями. Роксолана оглядела себя в серебристой поверхности высокого зеркала, украшенного резной рамой, и осталась довольна собой. Ее тонкая рука потянулась в шкатулку для подходящих украшений, и вскоре белую женскую шею венчало золотое колье с мелкой россыпью алых рубинов. Но наслаждение собственным внешним видом прекратилось, когда Хюррем увидела в зеркале, как за ее спиной распахнулись двери, и в покоях возникла фигура самой Валиде Султан. Женщина была невероятно прекрасной в своем темно-вишневом платье, поверх которого был надет кафтан, еще более роскошный, чем тот, который был на Хюррем. На шее Айше Хафсы выстроились в ряд нанизанные на нить неровные перламутровые жемчужины, две из которых заняли свои места на мочках ее ушей. Словом, султанша представляла собой именно тот случай, когда возраст только красил, и, казалось, с каждым годом татарская княжна лишь расцветала. Однако за красивым лицом, утонченными манерами и со вкусом подобранными нарядами порой скрывается настоящий демон, готовый в нужную минуту вырваться на свободу. Минуя все действия, что требует этикет, Валиде мгновенно перешла в наступление — ей надоело молчать все свои годы и стараться выглядеть холодно и сдержанно. — Что ты затеяла, Хюррем? — Металлическим тоном спросила женщина, буравя густо накрашенными глазами свою невестку. — Что я узнаю? Что мой сын, мой Сулейман, проводит ночи в твоих покоях? Ты знаешь, как трудно мне жить, осознавая, что мой лев пренебрегает всеми древними традициями, заключает с тобой никях, отпускает тебя на свободу, не принимает у себя других женщин, забыл о своем гареме, но чтобы проводить ночи здесь! — Хафса беспомощно махнула рукой, как бы показывая покои, — Аллах, какой это позор! Немыслимо! — Валиде, — ровным, спокойным голосом обратилась к разъяренной свекрови Роксолана, — я живу в этом дворце более пятнадцати лет, почему вы все еще не можете привыкнуть ко мне? Повелитель любит меня, иначе бы он не нарушил ради меня правила, которые вы перечислили. Почему вы не можете принять меня, госпожа? — Тон Хюррем становился все более угрожающим, и звучал почти шепотом. — Ведь если бы вы приняли меня, я думаю, мы с вами могли организовать прекрасную кампанию. Власть и качества воина Повелителя, ваша мудрость и популярность среди янычар, мой ум и влияние, — думаю, Османская Империя стала бы вовсе непобедимой. Один уголок губы рыжей султанши поднялся вверх, и Валиде приняла это за издевательство. Разумеется, славянка глумилась, издевалась, в свойственной ей манере. Глядя на нее, Хафса видела не ненавистную невестку, а мачеху — Нурсултан. О, сколько же перенесла юная Ханике Айше, когда коварная ханша переступила порог ханского сераля! Валиде помнила тот день так хорошо, словно бы он случился вчера. Красивая ногайка с черными, точно смоль, жесткими волосами, такими же темными глазами, разрез которых напоминал миндаль, и полными накрашенными губами, привлекла крымского Хана Менгли Герея не только своей неувядающей красотой, но и живым умом. Она умела промолчать, когда нужно, а когда того требовала ситуация — замолвить верное слово. Ханша писала стихи и умела их читать так, что Хан поневоле заслушивался ими. Кроме того, женщина была прекрасным стратегом и умным политиком, раз регулярно напитывала ум Менгли советами, как лучше вести внешнее управление. Одному своему сыну Нурсултан приготовила казанский трон, второго оставила на воспитание московскому князю Ивану III, а сама превратилась из ногайской княжны в крымскую ханшу. Сам Хан попал в омут ее черных глаз и ни в чем не смог отказать любимой, предав забвению других своих женщин: в опале оказалась и мать Хафсы — покладистая и безродная татарка. Тогда Ханике решила во что бы то ни стало не допустить появления женщины, похожей на мачеху, и самой постараться стать такой же. И вот спустя тридцать лет она обнаружила перед собой воплощение Нурсултан — Роксолану. — Я никогда не приму тебя, Хюррем, — отчеканила султанша, чувствуя себя так, точно ей за шиворот платья кто-то бросил куски льда, — ты слишком сильно напоминаешь мне женщину, которая много лет назад изменила мою судьбу. — Валиде, — Хюррем была потрясена откровенностью султанши, а потому невольно оказалась от ранее избранной модели поведения, — почему вы просто не можете отпустить обиду на ту женщину и прекратить нашу с вами вражду? Я не виновата в том, что вы меня невзлюбили только по этой причине. Если бы Махидевран не было, а на ее месте оказалась бы я, уверена, что у нас с вами были прекрасные отношения. — Я никогда не думала, что увижу ее вновь. — Казалось, Айше Султан говорила сама с собой, — но вот теперь она стоит передо мной. Поразительно! Я выдохнула с облегчением, узнав, что она мертва, что ее плоть точат черви. Эта ведьма никогда не найдет себе покоя, а потому будет вечно тянуть ко мне свои руки прямиком из адового котла. Хасеки почувствовала, как холодок пробежался по ее спине, а в горле застрял ком. Ей было страшно. Воспаленное сознание рисовало ей жуткие картины, — будучи дочерью священника, рыжеволосая очень живо воображала себе подобные сцены. Но Хюррем было больше любопытно, чем страшно, ибо интерес узнать, кем на самом деле была эта женщина, брал верх. Султанше думалось, что почему-то ею была какая-то сильная и могущественная наложница Султана Селима, от которой каким-то образом Хафсе удалось избавиться. Однако она ошибалась. — Госпожа, теперь я понимаю вас, — тихо сказала славянка и мягко улыбнулась, — я предлагаю вам мир. Я не говорю, чтобы мы с вами объединились в борьбе против общих врагов, нет. Давайте просто жить без распрей и склок, — договорив это, Хюррем протянула Хафсе руку в знак их примерения. — Хорошо, Хюррем, я принимаю твое предложение, — кратко, не раздумывая ответила Валиде и сделала вид, что не заметила протянутой к ней руки невестки. Бросив напоследок пару прощальных слов, татарка покинула покои жены своего любимого сына, стараясь держаться как можно более дружелюбно. Однако Хафса не смогла не заметить разочарованного взгляда Роксоланы на своей спине. Лишь оказавшись за дверями, женщина позволила механизмам в своей голове судорожно вращаться. И тогда созрела мысль, — простая, но опасная: бунт. Если Айше Султан не может лишить Хюррем любви своего сына, она лишит ее авторита в гареме. Она искусственно вызовет бунт, а далее — дело за малым. Завистливые наложницы ради золота и ради того, чтобы занять место славянки рядом с падишахом сделают все, что угодно. «Видит Аллах, — думала Валиде Султан, — я делаю все, чтобы спасти сына и государство. Если эта роксоланка лишится любви моего льва и поддержки своих союзников, она будет уничтожена. Да простит мне Всевышний всякий мой грех, ибо грехи мои ради блага».

***

Вечером во дворце, который послужил подарком Султана на свадьбу его любимой сестры и верного друга, давали ужин в честь примирения Хатидже Султан с Ибрагимом Пашой. Приглашения были разосланы мгновенно, и хозяева, в свою очередь, ожидали гостей. Прием было решено дать в просторной комнате, которую у европейцев было принято именовать «гостиная». Сия комната была гордостью Паргалы, поскольку он лично наблюдал за ее преображением. Не зря Визиря прозвали «европейцем», ведь, несмотря на то, что всю свою сознательную жизнь он провел в Османской Империи, сердце его по-прежнему взывало к Западу. Мужчина созвал лучших венецианских художников, чтобы те расписали ему фресками стены и потолок гостиной. Все те, кто знал Ибрагима, верно считали его тщеславным гордецом, потому что он замахнулся на европейские дворцы и соборы, пытаясь внести малую часть их внутреннего убранства в свой дом. Посему стены и потолки дворца на Ипподроме украшали красочные изображения, которые представляю собой основные события Османской Империи. Конечно, это был комплемент, наполненный липкой лестью, в сторону Султана Сулеймана, однако Ибрагима это нисколько не смущало. Столы и стулья из красного дерева, позолоченные канделябры и картины, обилие зеркал, а также белые статуи древнегреческих богов в саду — все это привозили Визирю из различных уголков так называемого царства «неверных». И вместе с тем, как росла роскошь их с Хатидже Султан дома, увеличивалось в размерах и себялюбие Ибрагима. Хатидже, напротив, расцветала. Все-таки, единственное, что ей нужно было на самом деле, — это внимание мужчины, которого она так болезненно любила. Слепое обожание застилало женщине глаза, и она отказывалась признавать, что на самом деле Ибрагим никогда не испытывал к ней чувств. Порой султанша предавалась воспоминаниям о далеких утраченных днях своей юности. Тогда все было иначе, и Хатидже ощущала всем своим существом семейную поддержку. В те времена османская принцесса была еще близка со своими сестрами, пусть и порой держалась особняком. Все дочери Хафсы Султан были прелестны в своеобразии. Бойкая и знающая себе цену Шах наиболее была близка с яркой и веселой Фатьмой — их обеих можно было зачастую встретить в обществе гаремных девушек. Шумные и пестрые, точно праздник, сестры всегда были в курсе всех дворцовых новостей, а их щебет и смех слышался, казалось, во всех углах сераля. Хрупкой и нежной Хатидже больше подходила в качестве подруги покладистая и спокойная Бейхан. Однако Хатидже Султан была сама себе прекрасным другом: случалось так, что она, пребывая в одиночестве, отлучалась в дальние глубины сада, чтобы насладиться чувством уединения и заняться любимым делом — вышиванием. Так, однажды укрывшись от чужих глаз, султанша пристроилась на скамейке, спрятанной зарослями роз. Шипы и листья красивых, но жалящих цветов служили девушке точно бы каменной стеной, которая в сказках непременно защищала высокую башню, где томилась какая-нибудь несчастная принцесса. Тем днем увлеченная пяльцами юная госпожа не сразу услышала голоса, которые опознала мгновенно. Зажав рукой рот, дабы не вскрикнуть, она сползла со скамейки на землю и, осторожно раздвинув розовые кусты, принялась наблюдать за беседующими. Двумя молодыми людьми, которые захватывающе обсуждали германский роман о Тристане и Изольде, оказались родная сестра Хатидже Шах и Ибрагим — верный друг ее брата Сулеймана. Молодой султанше еще было сложно понимать что-то в романтических чувствах, однако в одном она была уверена точно: грек ей явно был небезразличен. Статный, красивый, умный юноша отличался своими богатыми знаниями, широким кругозором и наличием собственного мнения на все, что происходило вокруг. Кром всего прочего, он был еще невероятно учтив, и с юными султаншами держался так, словно бы всю жизнь он воспитывался высокопоставленной знатью. Хатидже замечала, что Ибрагим регулярно в тайне ото всех наблюдал за ней, даже позволял себе непринужденную полуулыбку, отчего принцесса краснела и становилась неловкой. Неопытная девушка была уверена, что грек тоже что-то испытывает к ней, но не говорит об этом, потому что правила это запрещают. А вот Шах, напротив, вела себя так, словно они с Ибрагимом — давние друзья и то, что он разрешает ей, не разрешается всем остальным. Она умела увлечь, преподнести себя в выгодном свете, даже отпустить ядовитую шутку, — и вскоре их часто можно было обнаружить в обществе друг друга. Хатидже ревновала. Вернее, тогда она еще не понимала, как называется чувство, которое жалит человека подобно осе в самое сердце и заставляет яд растекаться по крови. Госпожа посчитала оскорблением то, что ее сестра, пусть и самая красивая и наиболее любимая Хафсой Султан и Султаном Селимом, смеет так открыто и раскрепощено говорить с Ибрагимом в укромном уголке сада. Она не нашла ничего лучшего, чем донести обо всем своей матери, и в тот же вечер Хафса вызвала Шах в свои покои для очень серьезной беседы. Хатидже помнила, как, поговорив с матерью, Шах выбежала из ее покоев так быстро, точно была пушечным ядром. Султанша даже знала, что ее сестра проплакала все ночь, хотя никогда прежде не позволяла себе подобного, считая слезы признаком слабости. А потом Хубан Султан самая первая из всех сестер вышла замуж, избранником ее стал Лютфи Паша, бывший более чем на двадцать лет старше своей венценосной супруги. Шах давала ясно понять всем, что ее новая жизнь вполне ее устраивает, и она являет собой пример своим сестрам, что брак следует совершать по династическим соображениям — так будет полезнее для государства. Тогда произошел их с Хатидже разлад. Любимая сестра Сулеймана уже стерла из памяти этот случай, ведь тогда они были слишком молоды, чтобы что-то понимать. Но Шах Султан ничего не забыла. Вечером того же дня во дворце собралась практически вся Династия. Ужин, как и предполагалось, давали в гостиной. Были поданы всевозможные изысканные блюда, которые наверняка украшали столы западных правителей во время пиршеств. Словом, изобилие и размах, который так ощущался в подготовке приема, говорили о том, что султанша примирилась со своим мужем, и на этот раз — окончательно. Валиде Султан чувствовала себя неловко, сидя на стуле, — она так и не привыкла к этому предмету мебели и считала его чем-то очень варварским. Женщина осторожно присела на край высокого, резного стула, как бы опасаясь, что небеса непременно отразят на ней свой гнев. Непривычно ей было и орудовать по очереди ножом и вилкой, — первый элемент так и норовился вырваться из рук Хафсы. Все время она тайно наблюдала за Ибрагимом, и взгляд ее наполнен был ядом неприязни. Каждый раз, когда татарская княжна расставляла ловушки нелюбимому зятю, этот хитрый шайтан каким-то образом умело обходил их! Избавиться от него было еще более сложной задачей, чем избавиться от Хюррем, — и обе цели у султанши достигнуть не получилось. Эти двое были чем-то вроде воплощения Сатаны: как иначе можно было объяснить их способность выходить целыми и невредимыми из самых жутких передряг? Тогда Валиде стала надеяться, что рано или поздно, Ибрагим Паша совершит ошибку и выставит себя в не самом выгодном свете перед Хатидже. Лишившись любви султанши, он потеряет все, как полагала Айше Хафса: и власть, и влияние, и положение, и статус. Но почему-то Хатидже Султан всегда прощала Визирю все его проступки, и, казалось бы, любила от этого его сильнее. Ибрагим Паша занял место аккуратно напротив Хафсы Султан, и тяжелый взгляд ее подведенных черным цветом глаз не смог не остаться им незамеченным. Ему было несколько неуютно, и в то же время даже весело. Он воображал себя здесь, за столом, едва ли не Всевышним — вершитель судеб была одной из самых любимых ролей мужчины. Хатидже Султан находилась полностью под его властью, сама не понимая этого, и готова была помогать своему супругу подниматься на самые высокие вершины — лишь бы он не отказывался от нее. — Валиде Султан, — почтительно обратился Великий Визирь к Хафсе, мгновенно стерев с лица самодовольную ухмылку, — вы здоровы? Не желаете ли вы отдохнуть? Тогда наши слуги проводят вас в покои, специально приготовленные для вас — Хатидже Султан лично ими занималась. — Благодарю, Паша, — жестко оборвала зятя женщина, — я чувствую себя превосходно. Не знаю, почему у вас сложилось обратное впечатление. Получив холодный ответ от султанши, Ибрагим высокомерно пожал плечами и выпил немного вина — туманящая темно-красная жидкость с приятным томлением разлилась по его желудку, и затем с шумом поставил кубок на поверхность стола, расплескав маленькие капли, оставшиеся на дне. Прекрасное место для наблюдения заняла Хюррем Султан. Ее нисколько не интересовали яства, находящиеся в ее серебряном блюде. Женщине было куда занимательней следить за членами Династии, которые собрались за одним столом. Рыжую султаншу весьма позабавил короткий, но содержательный диалог Валиде и Ибрагима. От ее острых глаз не скрылась неприязнь, которая сочилась из каждой клеточки Айше Хафсы в сторону Паргалы, пусть женщина и очень старалась сохранить беспристрастный внешний вид. Если бы ее свекрови дали бы волю, думала Хюррем, она тотчас бы набросилась на Ибрагима, а после — на ненавистную невестку. Вскоре Роксолане наскучило рассматривать Валиде и улавливать в ее поведение то, что явственно бы говорило о её истинном отношении ко всем присутствующим, и переключилась на Хатидже. Признаться, султанша была еще более скучным предметом для наблюдения, чем ее разозленная мать. Однако единственное, что не скрылось от Хасеки, да и от многих других, это то, что женщина выглядела по-настоящему счастливой. Хюррем почувствовала, как жалость закралась ей в сердце. Ей стало искренне грустно за Хатидже, такую наивную, точно бы она осталась в возрасте шестнадцати лет на всю свою оставшуюся жизнь. Если бы она узнала, кем на самом деле являлся ее супруг, человек, которого она боготворила, невозможно представить, что сталось бы с ней. Хрупкое здоровье султанши было и так предметом волнений ее семьи, и, если бы Хатидже открылась вся правда, вряд ли бы она смогла это пережить. Султан Сулейман, справа от которого находилась скучающая Роксолана, чувствовал себя который раз за день счастливым и довольным. Повелителю, все же, не были чужды человеческие чувства, и он очень ценил свою семью. Мужчину лишь огорчал негласный конфликт, который воцарился среди представителей Династии, когда он занял османский трон. Повелитель был прав в своих рассуждениях: власть действительно была рубашкой из огня, которая могла и уберечь своего хозяина, и уничтожить, если бы тот поддался гордыне. Многие из окружения Сулеймана его недооценивали, принимая за мягкого и наивного человека, не беря в расчет, что наивность — это не та черта характера, которая присуща истинным Османам. Каждый пытался перетянуть падишаха на свою сторону, однако он по собственному желанию отказался ото всех, сделав выбор в пользу двух своих любимых людей — Хюррем и Ибрагима. Сулейман любил этих людей такой слепой любовью, которая была почти идентична той любви, которую испытывала Хатидже к своему мужу, и даже мысли не мог допустить, что эти двое могли объединиться за его спиной и плести самые гнусные интриги. Весьма разочарованно выглядел Шехзаде Мехмет, место которому нашлось рядом с его отцом-правителем. Юноша находился в том возрасте, когда все то, что ценилось ранее, приобретало нынче совсем другое значение. Он все еще переживал потерю старшего единокровного брата Мустафы, хотя с момента его смерти прошло очень много времени, и новые ветра унесли с собой горечи и невзгоды. Именно с шехзаде Мустафой Мехмет был наиболее близок, и именно брат был ему первым помощником и советчиком. Теперь же шехзаде Мехмет чувствовал некоторую опустошенность, точно часть его сердце жестоко вырвали и бросили псам. К тому же, место официально назначенного наследника пустовало: Султан Сулейман все еще не созывал Диван по этому поводу и не издавал указа. Это могло обернуться бунтами, которые, — удивительно! — еще нигде не вспыхивали. Хотя все и так знали, что шехзаде Мехмет, рожденный рыжеволосой славянкой, и есть надежда Османской Империи, ее непровозглашенный наследник. Кроме неразрешенных вопросов мысли османского принца занимала Нурбану — эта венецианка, с которой судьба свела его под высокими потолками султанской библиотеки. Она не была такой, как все те девушки, которые до того дня встречались на пути Мехмета. Эрудированная, порывистая, живая, и в то же время такая рассудительная и холодная, она бурей ворвалась в жизнь наследника. Образ черноволосой наложницы не выходил из памяти принца, и однажды ему подумалось, что эта необыкновенная девушка смогла бы занять ту часть его сердца, которая пустовала. Будучи мусульманином от рождения, Мехмет верил: их встреча с Нурбану была предначертана, и ее невозможно было не допустить. То был Мактуб. Шах Султан занимала место прямо напротив своей сестры Хатидже, сестры, которую в душе считала виновницей всех своих бед. Пусть султанша и славилась своей сдержанностью, расчетливостью, умением правильно подать себя, она все равно была где-то в скрытых уголках своего сознания обыкновенной женщиной, которая мечтала бы создать нормальную, свою собственную, семью с человеком, наиболее подходящим ей — пусть даже если бы они не испытывали друг к другу глубоких чувств. Она ненавидела Лютфи Пашу всеми фибрами своей души и искренне завидовала Хатидже за то, что той повезло — ведь если бы в свое время Хюррем, сладкоголосая Сирена, не нашептала Сулейману предложение выдать его любимую сестру за Ибрагима, то она сейчас была бы замужем за каким-нибудь престарелым Пашой Дивана и очень хорошо понимала бы Шах. Хубан хотелось кричать, что Паргалы — это не тот человек, который подходил бы Хатидже. Хрупкая темноволосая женщина не подходила на то, чтобы решать разного рода дела, в том числе, государственные, и Ибрагиму было с ней скучно. Оттого он часто топил свою тоску на дне кубка, наполненного крепким, отнюдь не фруктовым, вином. Объединившись с Шах Султан, он смог бы совершить столько дел, столько интриг, — этого бы вполне хватило, чтобы навеки вписать свое имя черными буквами в книгу истории. Потому Хубан приходилось делать умиротворенное лицо и пытаться его сохранить, при этом ее пальцы со всей силой, которая только может овладевать разъяренным человеком, впивались в столовые приборы. — Ибрагим Паша, — внезапно для себя произнесла Шах Султан, чем заставила присутствующих обратиться к ней взорами, — меня всегда интересовал один вопрос. Вы — Великий Визирь нашего государства, второй человек после Повелителя — наместника Всевышнего на земле. Очевидно, что у вас очень много врагов, о чем говорят многочисленные покушения на вас. Разумеется, вы боретесь с ними, но такая борьба — лишь половина дела. У каждой борьбы, тем более, у самой сложной, есть свои подводные камни, и вы понимаете, о чем я говорю. Мужчины — воины, они привыкли сражаться открыто, не таясь, в общем, как это принято на поле боя. Оружие женщины же всегда скрыто от посторонних глаз. Согласитесь, что по-своему прекрасен враг, если у него женское лицо. Так почему бы вам, Паша, не начать объединяться не только с вашими единомышленниками-мужчинами, но и единомышленницами для более тонкой борьбы? Вопрос султанши повлек за собой минутное неловкое молчание — слишком неожиданным для присутствующих было ее заявление. Однако Ибрагим вообразил себя едва ли не падишахом, — так польстило его тщеславной натуре обращение Хубан Султан. Паша откинулся на спинку стула, издав смешок, и, четко проговаривая каждое слово, спросил: — Не сочтите за дерзость, султанша, но не себя ли вы предлагаете меня в качестве союзницы? Извините, но все и так говорят о вас как об умной, здравомыслящей женщине. Думаю, что ваша помощь пригодилась бы, к примеру, Хюррем Султан — защитите ее шехзаде, которые являются вашими племянниками, к слову, и моими тоже. Ибрагим потянулся еще за одним кубком вина, и его ухмылка была невидна Шах Султан. Однако нескольких слов хватило, чтобы женщина ощутила, как закипает кровь ее в жилах. Сейчас она винила себя за многолетнюю слабость, за то, что дала себе слабину. Этот аферист, нахал и гордец обладал такой же отличной памятью, как и она, и никогда ничего не забывал. А, значит, в его памяти до сих пор жили те чувства, которые когда-то Хубан разрешила себе испытать по отношению к греку. — О, прошу прощения, что прерываю вашу беседу, — вмиг оживилась Хюррем: ситуация ее очень развеселила, отогнав сонное состояние от рыжеволосой султанши, — госпожа, поскольку вы наша гостья, я уверена, что вам необходима хорошая помощница. — Хасеки повернулась к своей служанке, которая стояла позади ее спины и сделала ей жест, — приведи ее. Служанка кивнула и удалилась, семенящими тихими шагами. Однако вскоре хатун вернулась, но не одна — компанию ей составила молодая, статная, светловолосая девушка, черты лица которой выдавали в ней настоящую славянку. Девушка почтительно поклонилась и взглянула на Роксолану из-под опущенных ресниц. — Это, — произнесла султанша, указывая на гостью, — Гизем, она одна из лучших девушек, которые когда-либо прислуживали мне. И мне хочется подарить ее вам, султанша, чтобы вам всегда было на кого положиться. — Благодарю, Хюррем, — сдержанно проговорила Шах Султан, не нарушая с рыжеволосой зрительного контакта, — я очень нуждалась в хорошей, опытной служанке, и уже собиралась послать на невольничий рынок. В ответ на слова сестры Сулеймана Роксолана лишь обворожительно улыбнулась. После Хубан отдала приказ увести Гизем, однако Хюррем очень хорошо поняла, что с подарком она не прогадала. На самом деле, это был еще один пункт избавления от султанского гарема. Сладкоголосая султанша с периодичной частой невзначай спрашивала Повелителя разрешение подарить какую-нибудь гаремную девушку какому-нибудь Паше или Бею. Новые рабыни в гарем уже давно не поставлялись, да и Хюррем Султан не посылала за новыми. Те несчастные, которые должны были занять место фавориток, либо передаривались Хасеки Султан другим деятелям Османской Империи в качестве наложниц, либо в качестве служанок. В гареме Султана Сулеймана оставались лишь те, которые всю свою жизнь должны были прислуживать своим повелительницам. Но не только ликвидация гарема натолкнула Хюррем на такой подарок — ей нужна была шпионка, которая бы наблюдала за Шах Султан и ее семьей. Кажется, думала славянка, Лютфи Паша все понял, и вскоре у него появится любовница — он не сможет удержаться от возможности насолить своей царственной жене. Внезапно раздался нежный голос, принадлежащий Михримах Султан: — Простите меня, но мне нужно покинуть вас. Благодарю вас, Паша, султанша, за такой чудесный вечер, но я вынуждена уйти. — Михримах, — в голосе Хюррем говорило искреннее беспокойство за любимую дочь, — с тобой все хорошо? Ты не больна? — Нет, матушка, но мне пора, — коротко ответила принцесса и встала из-за стола. Служанка по распоряжению Хатидже отвела юную дочь Султана в спальню, которая была приготовлена специально для нее. Девушка отослала всех слуг и спокойно вдохнула лишь тогда, когда осталась одна. Она настежь, рывком, раскрыла шторы, чтобы в комнату сквозь большое окно просочился бледный свет молодого турецкого месяца. После Михримах, не раздеваясь, упала на кровать, застеленную фиолетовым шелковым одеялом, которое приятно ласкало оголенные участки тела. Султанша чувствовала себя униженной. Униженной, растоптанной и оскорбленной, ибо этот вечер не принес ей ничего, кроме разочарования. Она признавалась сама себе, что члены Династии, которая приходилась Михримах Султан большой семьей, нравились ей лишь по отдельности, потому как все вместе они представляли собой взрывоопасное сочетание. Луноликая принцесса уже была в достаточно взрослом возрасте, чтобы понимать, что практически все эти люди, за исключением отца и братьев молодой султанши, не настроены доброжелательно по отношению к ее матери. Она любила Валиде Султан своеобразной любовью, но знала, что эта женщина была слишком властной, слишком влиятельной, слишком ревнивой, чтобы принимать Хюррем Султан. А еще Михримах была уверена, что ее мать никогда не повторит ошибок Хафсы Султан и сделает все, чтобы ее сыновья и дочь были счастливы, постарается принять их выбор или же сама ненавязчиво поможет выбрать правильное решение. Султанша очень беспокоилась из-за Рустема Паши. Девушка характером была бунтарь, и потому она старательно противилась чувствам, которые подобно огню, начинали разгораться в ее душе. Мужчина был прав: она еще пожалеет, что не поддалась минутному искушению. Сейчас бы она желала увидеть язвительного хорвата, к которому невозможно было однозначно относиться, чтобы поделиться с ним хоть каплей честности, искренности, которой ей сейчас так хотелось. Девушке хотелось плакать, и отвратительный ком застрял в ее горле. Она привыкла ежедневно слушать ложь в огромных количествах, но лицемерие в собственной семье ей было ненавистно. Задумавшись, Михримах не сазу услышала стук в дверь. Когда незнакомец стал более настойчивым, она старательно стерла не прошеную слезу, и позволила стучавшемуся войти в помещение. На пороге оказалась мать султанши, — Хюррем. Женщина быстро закрыла за собой дверь и стремительно подошла к кровати, на которой лежала ее дочь. — Матушка? — Не поверила своим глазам Луноликая, приподнявшись на локтях. — Что случилось? — Михримах, — ласково, но, в то же время, твердо произнесла Роксолана, — меня беспокоит твое поведение. Ты не заболела? Рыжая госпожа прикоснулась рукой ко лбу своей дочери, чтобы убедиться, что девушка не находится под властью болезни. Убедившись, Хюррем более-менее успокоилась, но не совсем. Конечно, когда-то и она была в том же возрасте, что и ее дочь. Однако счастливая, безоблачная юность Роксоланы длилась недолго, ибо на ее долю выпал и плен, и невольничьи рынки и попадание в султанский гарем. Слава Всевышнему, ее дочь никогда не познает этот ад! — Матушка, — нежно произнесла Михримах, положив голову на колени Хюррем, — я могу попросить вас кое о чем? Меня так вдохновляет ваша любовь с Повелителем! Я мечтаю, чтобы и на мою долю выпало испытать такое чувство, пред которым не выстоит ни одна стена, ни одна скала. Вы обещаете, что выдадите меня замуж лишь по любви? — Хорошо, Михримах, — ответила султанша, перебирая светлые волосы своей дочери, — хорошо. Но запомни мои слова: верность превыше всего, даже любви. Когда ты станешь старше, ты поймешь смысл сказанного. И тогда ты будешь благодарна мне. Хюррем Султан все сказанное далось очень нелегко. Ей не хотелось лгать любимой дочери, однако Михримах должна был понимать, что она — единственная дочь, и именно на ее плечи ляжет миссия по спасению своих братьев. Династические браки — дело обычное в венценосных семьях, и это нужно принимать как должное. Роксолана догадалась, что влюбленность была болезнью Михримах, и больше всего женщина боялась узнать имя избранника принцессы. И все-таки, Хасеки наделась, что золотоволосой госпоже хватит ума, чтобы полюбить нужного человека, который сможет стать опорой дочери и оказать поддержку ее матери в борьбе против династийных недругов. Общение Хюррем с дочерью было недолгим, поскольку Михримах изъявила желание побыть одной. Роксолана отнеслась к этому с пониманием и покинула уютную спальню. После женщина услышала, как внутри раздался щелчок — это заперлась султанша Солнца и Луны. Обеспокоенная Хасеки Султан направлялась по коридору по уже заученной дороге. Ею внезапно овладело желание увидеть вновь кабинет Ибрагима Паши, взглянуть на книги, которые он читает, на письма, которые он пишет, на свитки, которые подписывает и скрепляет своей печатью этот человек. Даже когда его не было рядом, славянке все равно казалось, что Паргалы наблюдает за ней. Она могла поклясться, что она ощущала на своей коже его прерывистое, тяжелое, жаркое дыхание. Шайтан, не иначе! Так, женщина, сама того не понимая, оказалась в месте, которое влекло ее, будоражило ее сознание, — в кабинете Ибрагима Паши. Он уже ждал ее довольно долгое время, зная, что рыжеволосая госпожа обязательно навестит его: это уже становилось их маленькой традицией. Хюррем, войдя в кабинет, предусмотрительно заперла за собой дверь. Все-таки, присутствующих во дворце было слишком много, и вероятность, что Сулейман или Хатидже захотят наведаться к Визирю, была велика. Ни Хюррем, ни Ибрагим не могли допустить, что кто-то раскроет секрет, который связал их на веки и обагрил кровью их руки. Слишком много сил было положено, чтобы вести тихую, коварную войну, и сколько сил еще понадобиться, чтобы выиграть последнюю баталию! — О, я ждал тебя, — пренебрежительно бросил Ибрагим Паша, нарушая секундное молчание, — как видишь, даже оставил на столе все, как есть, на случай, если тебе будет интересно исследовать мои вещи. Любишь смотреть, какие книги я читаю? Вот, держи, — с этими словами Паргалы перекинул через весь стол книгу, бывшую в его руках. Многостраничный труд закрылся и едва не упал. Этим трудом оказался «Государь» — Роксолана ничуть не сомневалась, что такой человек, как Ибрагим, будет непременно читать на досуге нечто подобное. — Прекрати, Паша, — едва не прорычала Хасеки, — я пришла вовсе не за этим. Ты знаешь, как я ненавижу твои игры, но терплю их ради общего дела, — женщина закатила глаза и, недовольно цокнув языком, произнесла: — Меня беспокоит Шах Султан. Кажется, госпожа все-таки таит обиду на тебя. Эта змея сделает все, чтобы настроить Хатидже против тебя. Думаю, что ты ей не нужен больше, — Хюррем состроила наигранно-расстроенную гримасу, — но она не обретет покоя, пока не отомстит тебе. Нам нужно избавиться от нее. Великий Визирь встал из-за стола, с шумом отодвинув стул, на котором сидел. Мужчина сцепил руки за спиной и задумчиво произнес: — Она обычная женщина, султанша, пусть и говорят, что умная. От нее будет избавиться легче, сыграв на ее слабости. — Паша заметил заинтересованный взгляд Роксоланы, ее удивленно приподнятую бровь, и добавил: — Когда-то, много лет назад, наша госпожа была влюблена в меня, тогда еще простого раба из Парги. Пусть она и показывает всем своим видом, что теперь не испытывает ко мне ни любви, ни ненависти — ровным счетом, ничего, — я уверен, что это не так. Ее тайна станет оружием, которое будет использовано против нее же. И не смей говорить, госпожа, что это низко. — Ты — воплощение Шайтана, Ибрагим, — фыркнула Хюррем и демонстративно отвернулась, когда Визирь остановился напротив нее. — Ты говоришь, что меня не интересует ничего, кроме личной выгоды, а сама приходишь ко мне по первой необходимости. Противоречишь себе, султанша. Паргалы вплотную приблизился к Роксолане, и она почувствовала, как жар стал разливаться по ее телу в предвкушении близости. Ибрагим умел действовать магнетически и притягательно: так, что женщина никогда не могла отказать ему. Она стояла перед ним сейчас такая же смеющаяся, такая же издевательски-заносчивая, как и в день их первой встречи. Паргалы все еще считал Хюррем рабыней, хотя в душе восхищался ею. Мужчине хотелось порвать прямо на ней ее платье глубокого зеленого цвета, которого она была недостойна, — по его мнению, — сорвать тиару, вырвав добрый клок огненных волос, чтобы она знала свое место, знала и не метила выше. — Ты выбрал себе опасного соперника, Паша, — проговорила упавшим до хрипотцы голосом Хасеки. Однако Ибрагим лишь усмехнулся и грубо впился своими пальцами в нежное женское плечо. Она поняла, что сегодня Визирь был переполнен ненавистью еще больше, чем в любой обычный день. Женщина подтвердила свои догадки после того, как Паша жестоким поцелуем с металлическо-соленым привкусом впился в ее губы. Из недр ее горла вырвался сдавленный всхлип — она вновь почувствовала себя растоптанной. Вжимая Роксолану в себя, поднимая полы ее длинного платья, Ибрагим прерывисто шептал ей на ухо: — Скоро один наш враг получит букет в подарок. Думаю, тебе понравится это представление. Это было последнее, что услышала Хюррем Султан, однако смысл сказанного Ибрагимом она поняла не сразу.