Смеющаяся госпожа

Вышитые полы изумрудно-зеленого платья Шах Султан резко взметнулись вверх, как только женщина, подобно вихрю, ворвалась в покои, в которых она размещалась на время своего пребывания в столице. Ничего более отвратительного чем-то, что происходило за султанским столом, еще не случалось с ней. Кажется, брат Хубан стал забывать, кто они есть на самом деле, и от какого величественного предка Династия Османов ведет свой род, раз позволяет своим рабам не только восседать за ужином, но и так себя вести. Так, как сегодня, с султаншей еще никогда не поступали. Ей казалось, что ее кровь кипит, точно смола. О, как к бы ей хотелось бросить в эту бурлящую, клейкую, вязкую жидкость, напоминающую наваристую кашу, этих неверных, что ставят себя выше всех! Однако, как в сотый раз прошептала сама себе Шах, пыль, поднявшаяся до небес, все равно остается пылью. Женщина держалась и так достойно за столом, ни разу не заставив окружающих усомниться в ней, а вот сейчас все скрытое в ней, — демоническое и темное, — желало высвободиться наружу. Султанша старалась дышать как можно глубже, с расстановками и паузами, надеясь, что именно это поможет ей прийти в себя. Но все оказалось не так легко на деле. Женщина зажмурилась так сильно, что перед закрытыми глазами поплыли разноцветные неровные круги, и она почувствовала некоторое жжение. Красивое лицо Шах-и-Хубан исказилось гримасой, полной ненависти, омерзения и разочарования. Тонкая женская рука, с выпирающей маленькой круглой косточкой около кисти, взметнулась вверх, к шее. Нервная дрожь овладела черноволосой госпожой, и она затеребила золотую подвеску с одним крупным изумрудом, который ярко блестел на ее груди. Как ни пыталась Шах успокоиться, это у нее не выходило. В сознании поочередно всплывали лица Ибрагима, Хюррем и Хатидже, и женщина не знала, как ей отогнать их от себя. Годы спустя, Хубан Султан осознала, какую ошибку она совершила много лет назад, разрешив этому безродному греку поселиться в ее сердце, холодном и каменном. Теперь она сожалела об этом, потому что зачатки чувств остались где-то в глубинах ее почерневшей души. Если бы прошлое можно было изменить, госпожа бы сделала это незамедлительно. Шах помнила день первой встречи с молодым сокольничим так явственно, как только это было возможно. Тогда она была слишком наивна и глупа, раз попала в капкан, умело расставленный хитрым рабом. Султанша думала, что ей никогда не вырваться из плена этих горящих, темных, почти черных глаз, и оказалась права. Сейчас женщина мечтала выцарапать своими длинными и острыми коготками эти демонические глаза. — Как же я тебя ненавижу! — Глухо прорычала Шах Султан и рывком сорвала скатерть с маленького круглого столика на низких ножках. Послышался звон, — и вся посуда, стоявшая до этого момента на столе, оказалась разбросанной по полу. На светлой скатерти раскрывшимся бутоном расцвело алое пятно от шербета, что еще больше вывело женщину из себя. Одержимая приступом ненависти, Хубан сильно ударила ногой по серебряному стакану, и тот покатился с продолговатым звуком к стене. Однако ярость не проходила, и султанша хотела совершить нечто больше. Внезапно в ее ушах зазвенел высокий голос Хюррем Султан, полный сокрытого яда. Губы Шах предательски задрожали, и слезы были вот-вот готовы вырваться наружу. Дабы сдержаться, дочь Хафсы прикусила нижнюю губу и сжала кулаки. Не чувствуя боли, она ощутила на языке прохладно-металлический привкус крови, а на ладонях нарисовались розоватые лунки — следы от овальных, заостренных ногтей. Эта рыжая змея, думала Шах, слишком боится за свою безопасность. Удивительно, насколько она оказалась сдержанной, раз до сих пор не нанесла дочери своей главной сопернице удар. Затаилась, выжидает, старается спровоцировать Хубан Султан. Надо же, даже девушку из султанского гарема решила подарить! Удивительно, ведь гаремом Топкапы управляет Валиде Султан, уважаемая, влиятельная женщина, так почему же она не может найти управу на наложницу, которая поставила себя выше Айше Хафсы Султан? Женщина никак не могла поверить, что ее мать сдалась, понемногу стала покоряться русинке с огненными волосами. Ей даже в голову не пришло, что Роксолана так крепко держит Султана Сулеймана в своих красивых белых руках, что тот сам одобряет все действия Хасеки, которые касаются судеб гарема. А о мнении Валиде и речи быть не может. В черноволосой прекрасной голове Шах Султан не укладывалось, что ее брат настолько перестал ценить не то, что бы традиции, а свою семью, — мать, в особенности. Она даже не могла понять, почему Сулейман стал таким, каким она смеет наблюдать его, и чья кровь так сказалась на его простом нраве? Очевидно, но от Султана Селима Повелитель не унаследовал ничего, кроме мнительности, которая периодически обострялась. Тот прославился своим животно-жестоким, вспыльчивым нравом. Хафса Султан тоже не отличалась покладистостью и мягкостью, и ее молодой копией по праву считали Шах. При мысленном упоминании Хюррем, госпожа поморщилась. Как много сделала Роксолана для того, чтобы разрушить не только мир в семье Османов, но и традиции, правила и законы, по которым великая Империя жила веками. Сразу же при воспоминании о Хасеки Падишаха, Шах воспроизвела в памяти, как роксоланка преподнесла свой подарок. Кого она старалась обмануть? Шах Султан? Нет, она на такое не поведется, — благо, глупостью еще ни разу не отличилась. Очевидно ведь, что та статная красавица с загадочным именем Гизем, предназначалась не для службы. Лазутчицу попыталась подослать, — хмыкнула Хубан. Или же, любовницу подложить под Лютфи Пашу. Султанша прислонилась спиной к стене, запрокинув голову, — ноги, точно ватные, перестали держать ее. Проведя по вспотевшему лбу рукой, Шах Султан не сразу ощутила, насколько она была разгоряченной. Из женского горла вырвался хриплый, истерический смех, который больше напоминал лай гиены. На жуткие звуки, точно из преисподней, выбежала служанка — невысокая, худенькая девушка пятнадцати лет. Всплеснув руками и оглядев беспорядок, который устроила Хубан, девушка пришла в ужас. Признаться, она порой боялась венценосной особы и старалась не попадаться ей на глаза, однако рабыня не могла бездействовать в подобной ситуации. Она сделала несколько уверенных шагов в сторону своей госпожи, обхватила ее руку своими маленькими пальцами и постаралась оттянуть разъяренную дочь Валиде от стены. Как это часто бывает, люди, которые охвачены безумием, проявляют огромную физическую силу. Не стала исключением и Шах-и-Хубан. Она, точно орлица, впилась ногтями в мягкую плоть предплечья служанки и с силой оттолкнула ее от себя. — Вон отсюда, — устало, но жестко бросила султанша, устало опустив веки. — Но, госпожа моя, я не могу бросить вас здесь в таком состоянии. Хотите, я позову к вам Валиде Султан или Лютфи Пашу? — Убирайся отсюда вон, — четко произнеся каждое слово по отдельности, Хубан рассеянно огляделась по сторонам, как бы что-то разыскивая глазами. Наконец, взгляд ее темных глаз наткнулся на золоченую расческу, которая была оставлена ею на кровати. Отойдя от стены, женщина потянулась за расческой, а после со всей своей ненавистью швырнула ее в девушку. Служанка взвилась от боли, ибо в полете расческа, и без того довольно увесистая, стала и вовсе тяжелой. Очевидно, что утром на месте удара на нежной девичьей коже появится уродливый фиолетово-синий подтек. Чтобы не заплакать от боли и обиды, испуганная юная особа выбежала из покоев и пожелала больше никогда не прислуживать этой дикой женщине. Шах Султан выдохнула, но остаться наедине со своими безумными мыслями ей не удалось. Спустя несколько минут после побега испуганной девушки, в покоях госпожи оказался Лютфи Паша, который по дороге встретил тут самую, едва не избитую, рабыню. Испуганная, она врезалась в супруга своей хозяйки, и, не сдерживая слезы, выдала ему все случившееся как на духу. Паша пришел в ярость от выходки своей жены и приказал калфе позаботиться о служанке, которой не повезло попасть под тяжелую руку Хубан. Сам же мужчина твердо решил пойти и разобраться с разгневанной султаншей. Картина, которая предстала перед глазами Лютфи, привела его в некоторый ужас, смешанный с удивлением. Невысокий стол был перевернут, запачканная скатерть бесцельно была стянула на ковер, а посуда — разбросана по полу. Сама Шах Султан все также прижималась к стене. Ее благородно-зеленое платье выглядело неопрятно, и немного сползло, оголив плечи. Шпильки выпали из высокой прически, отчего смоляные жесткие волосы рассыпались. Пряди также частично упали и на лицо женщины, на котором лихорадка оставила свои горячие следы. Закрыв крепче за собой дверь, Паша прошелся по покоям и остановился напротив супруги, заложив руки за спину. Весь он был непроницаемо спокоен, словно Шах-и-Хубан не была его женой, и ее поведение вовсе не доставляло ему неудобств. — Что, султанша моя, нашло на вас такое, раз вы наказываете невиновных слуг? — Тон его голоса был несколько безразличен, хотя в нем угадывалось легкое удивление. Очевидно, что годы жизни с женщиной, которая его ненавидела, сделали из Лютфи человека, который сейчас предстал перед Хубан: жестокий, холодный не понимающий ее проблемы и не уважающий ее. — Пришел глумиться надо мной? — Прохрипела султанша, — Ну так, начинай. Блесни своей иронией, давай, я жду. — Госпожа, — тяжело вздохнул мужчина и спокойно произнес, — я живу на этой земле более пяти десятков лет, и уж поверьте, не собираюсь опускаться до подобного. Я не хочу, чтобы вы думали, что я последний негодяй, который пришел, чтобы издеваться над вами. Вы знаете, что я не люблю вас больше, ибо я устал каждый раз натыкаться на стену безразличия с вашей стороны. Я понимаю, почему вы выстроили столько стен между нами. — Шах поразил испуг, однако Лютфи продолжал: — Очевидно, что в вашем сердце места для меня не нашлось. Пусть так, я смирился. Однако мириться с тем, что моя жена уподобляет себя своей сестре, о выходках которой такая молва ходит, я не собираюсь. — Ты сравнил меня с Хатидже? С моей несчастной, обиженной Хатидже? — Паша задел султаншу за живое, и она сделала несколько шагов навстречу ему. Их глаза — одинаково темные, но выражающие совершенно разные чувства, — встретились в поединке. — Я никогда не буду такой, как моя сестра, и ты это знаешь. Она не годна ни на что, кроме бесконечных скандалов, склок и истерик. А ты, Паша, даже не можешь понять, как тебе повезло, что именно я стала твоей женой. — Хотите сказать, что все то, что я имею, я получил только благодаря вам? О, не обременяйте себя, султанша! Я верно служил покойному Падишаху, а вы стали лишь наградой за мою отличную службу. Думаете, что я настолько глуп, что не замечаю очевидного? Обманывайте кого хотите, но только не меня. Давно я понял, что вы бы хотели назваться женой Ибрагима Паши, но не моей. Однако знаете ли вы, что наш Великий Визирь мнит из себя Падишаха мира, назначает такие налоги, что народ рыдает горькими слезами, и регулярно прикладывает руку к государственной казне? Что, султанша, стань вы женой Ибрагима Паши, помогали бы ему золото из казны таскать? Подобного Шах Султан выдержать была не в силах. Мало того, что ненавистный муж узнал о ее маленькой сердечной тайне, так он еще и смел бросать ей это в лицо? Хубан почувствовала себя точно так же, как если бы на нее вылили ведро грязи. Она ошибалась. Впервые в жизни она ошиблась в человеке, да еще в каком! Женщина считала Пашу слишком скудоумным, чтобы разбираться в любовных делах. Но все оказалось иначе. Звериная ярость охватила ею, и рука Шах резко поднялась в воздух, чтобы с глухим шлепком ударить Лютфи Пашу по щеке. Получив пощечину, мужчина инстинктивно отвернулся. Ему стало неприятно, однако он быстро совладел с собой. Обхватив пальцами подбородок жены, он приблизил свое лицо к ее лицу и произнес: — Я не буду отвечать на ваш удар, госпожа, ибо это низко. Но знайте, как бы вы ни были умны, вы выдали себя сами. Причем так бездарно. Отпустив руки от подбородка султанши, Паша оттолкнул ее от себя с такой неприязнью, будто бы она была не красивой влиятельной женщиной, а какой-нибудь отвратительной скользкой тварью. Хубан не удержалась на ногах, потеряла равновесие и опустилась на пол, прижавшись всем телом к одному из балдахинных столбов к кровати. Как только дверь за ее мужем затворилась, а после в коридоре раздались его тяжелые, под стать ему самому, шаги, она дала волю слезам. Впервые за долгое время Шах Султан почувствовала себя живой, настоящей. Вместе с рыданиями уходило все то темное и неприятное, что долгое время женщине приходилось прятать в себе. Она боялась своего мужа. Боялась, оттого и вела себя так, точно останется безнаказанной, и все сойдет ей с рук. Боялась еще с той самой ночи, когда внушающий ужас Лютфи Паша возник на пороге покоев юной Шах Султан в их дворце. А пожаловаться Хубан никому не имела права, ибо воспитывалась она в соответствии столетних традиций и законов. Потому и научилась полагаться лишь на себя, а не ждать помощи от окружающих. Хотя иногда султанше так хотелось сбросить тяжкий груз со своих плеч! Тем временем госпожа даже не заметила, как дверь в ее опочивальню вновь отворилась, и в покоях оказался Мерджан-ага — ее верный слуга, зоркоокий евнух, от которого ни одно, даже самое незначительное, событие во дворце не оставалось скрытым. Шах-и-Хубан привезла с собой этого терпеливого, долговязого молодого человека, который отличался молчаливостью и такой верностью, что с легкостью бы смог противостоять любым экзекуциям. Марджан-ага знал свою госпожу еще с тех пор, когда его приставили прислуживать юной жене Лютфи Паши. Тогда он стал первым другом почти пленницы ревнивого Паши, единственным человеком, с которым Хубан Султан могла поговорить о своей семье, о культуре, искусстве, обсудить ранее предложенную для прочтения евнуху книгу. И если бы не положение и не обстоятельства, Мерджан не стал сдерживать свою отравляющую ненависть к Паше, стискивая зубы и сжимая кулаки. Шах Султан кожей ощутила чье-то присутствие рядом с собой. Она наспех вытерла слезы, однако раздраженные глаза и опухшее лицо выдавали султаншу. Резко обернувшись, женщина увидела перед собой своего евнуха — Мерджана. Он выглядел решительно настолько, что госпожа почувствовала, как она растерялась, точно она была не взрослой женщиной, а юной османской принцессой. — Госпожа моя, — твердо произнес Главный евнух Хубан, — что произошло? Это вновь Лютфи Паша? Он причина ваших слез? Прикажите немедленно, — и утром эту подлую собаку найдут в постели мертвым. — Тише, Мерджан, — женщина в ужасе приложила к губам указательный палец в знак молчания, — не дай Аллах услышит кто, и не так подумает. Лютфи Паша — ужасный человек, однако он — Паша Дивана, и я не смею так говорить о нем. Ага злобно скрипнул зубами. Он давно испытывал омерзение по отношению к мужу своей госпожи, черную, как его одежды, отравляющую ненависть. Он считал, что такой грубый, безыскусный человек, как Паша, был недостоин называться супругом такой хрупкой, начитанной, изящной женщины, как Шах Султан. Он протянул ей руку, чтобы помочь ей подняться, и она охотно приняла его жест, прикоснувшись своими теплыми пальцами к его слегка шершавой коже. Ни один язык мира не породил таких слов, которыми бы Мерджан-ага смог описать свое наслаждение от этого, казалось бы, дружественного жеста со стороны Хубан. Евнух помог женщине встать на ноги, а после — сесть на кровать. Султанша вздохнула, и, откинув волосы с лица, потянулась к кувшину, что все еще валялся на полу, почти у ее ног. Шах Султан убедилась, что в серебряной посуде осталось еще немного воды, и, не раздумывая, вылила прохладную жидкость себе на руку, а после обильно умыла лицо. Капли стекали по ее тонкой шее, медленно падали на грудь и прятались в зеленом, расшитом серебристой нитью, корсете платья. Мерджану-аге было невыносимо смотреть на женщину, которая много-много лет назад оставила свой след в его сердце. Он видел ее настоящей много раз, но впервые — по-настоящему незащищенной. Шах-и-Хубан тяжело вздохнула и опустила голову на подушку. Султанша закрыла глаза и почувствовала себя невероятно уставшей, точно она провела много лет, закованной в кандалы. Однако это ощущение постепенно исчезало, и тело госпожи становилось все более и более расслабленным, пока до нее не донесся голос верного слуги: — Султанша, прикажете убрать все это и привести в порядок ваши покои? — Оставь, Мерджан. Пусть прислуга займется этим утром — это ее работа, — тихо отозвалась женщина. Евнухом овладела непреодолимая смелость, и он позволил себе непозволительный жест — укрыть свою госпожу одеялом и вытащить из ее волос заколку, дабы угольные волосы Шах рассыпались по подушке. Однако женщина никак не отреагировала на эти действия — слишком она была утомлена. Но ничего не происходит во дворцах без ведома Сюмбюля-аги, которого так предусмотрительно взяла с собой Хюррем: вскоре ему стало известно обо всем, что происходило в спальне Шах Султан.

***

Следующим днем Хасеки Хюррем Султан вернулась в султанский сераль Топкапы. Женщина была напряжена, и причиной ее состояния была их вчерашняя беседа с Ибрагимом Пашой. Мало того, что все утро женщина потратила на сокрытие следов того рокового разговора, так ей еще пришлось ловить недоверчивые взгляды Хафсы Султан — благо, Сулейман ничего не заметил. В этом и был весь Падишах: он закрывал глаза на все поступки его любимых людей. Однако глаз Повелителя был зорким к тем, кто попал в его немилость. Рыжеволосая Хасеки боялась ненароком выдать и себя, и Паргалы Ибрагима. Однако липкий страх, который женщина умело спрятала под маской уверенности, исчез, как только она переступила через порог своих личных покоев. Да, усмехнулась сама себе Хюррем, как быстро это место, которое она мечтала испепелить до тла, стало ее домом, ее крепостью. Но еще один вопрос не давал покоя Роксолане. Что имел в виду Ибрагим Паша под букетом цветов, который должен был свести в могилу Валиде Султан? На этот раз коварный грек смог еще больше заинтриговать Роксолану, чем это было прежде. Было очевидно, что это вовсе не метафора, а способ избавления от Хафсы. Кое-какие мысли возникли у женщины на этот счет, однако то, что на самом деле запланировал Паша, она даже не могла вообразить себе. Хасеки вновь чувствовала себя сильной, влиятельной госпожой, а мысль, что вскоре она станет единственной, полноправной повелительницей, маяком светила ей вдали. Женщина опустилась на тахту, откинулась на ее спинку, удовлетворенно прикрыла глаза и блаженно улыбнулась. Все-таки, для любой женщины, кем бы она ни была, — султаншей или простой наложницей, — важно чувствовать себя не столько любимой, сколько желанной. И уже два дня подряд сразу двое мужчин, играющих главные роли в Османской Империи, доказывали это Хюррем Султан. Первым, как это не иронично, стал Султан Сулейман, который не только сам пришел к своей законной Хасеки, но и провел с ней всю ночь, оставив рыжеволосую лишь утром. Вторым стал Ибрагим Паша, с которым тайная связь, подпитываемая жаждой власти и влияния с обеих сторон, стала чем-то вроде болезни для Роксоланы. В ее мыслях регулярно возникали сцены прощания с Султаном Сулейманом, возведением на престол Мехмеда. Но Хюррем Султан не знала, что ей придется делать с этими отношениями, мысль о которых сводила ее с ума, заставляла какую-то ноющую негу разливаться волнами по ее телу. Султанша потянулась за стаканом, что стоял подле нее на столе, и залпом выпила прохладную чистую воду. Жидкость освежила ее ум, внесла кое-какую ясность в ее мысли. Роксолана засмотрелась на гравированный стакан, задумчиво прорисовывая ногтем витиеватые узоры, и горько усмехнулась. В душе она была даже благодарна Айше Хафсе Султан за то, что она много-много лет назад решила обвинить ее в убийстве собственной подруги, за что Сулейман, даже не пожелалав разобраться, выслал немедленно в Старый Дворец свою рыжую роксоланку. Ведь если бы не Ибрагим, который возжелал славянскую рабыню, отказавшуюся покориться кому-либо, она бы не вынашивала годами ту мечту, к которой женщина сейчас так целенаправленно шла. Возможно, Повелитель вернул бы Хюррем в Топкапы, и ей бы пришлось смириться с тем, что ей придется всю свою сознательную жизнь жить рядом с завоевателем, безжалостным воином, и сражаться за то, чтобы сохранить жизни своим детям и уцелеть самой. Но судьба распорядилась иначе. Мактуб? Возможно. Тогда в таком случае, чудовищный механизм уже запущен, и его никак нельзя остановить. Из мыслей женщину вернул в реальность высокий, звонкий голос Сюмбюля-аги. Открыв глаза, Хюррем отметила, что верный слуга выглядел весьма встревожено и даже напугано. Хасеки это не понравилось, и она озадаченно нахмурила брови. — Что произошло, Сюмбюль-ага? — Поинтересовалась Роксолана, и у ее недовольно сжатых губ появились морщинки. — На тебе лица нет. — Госпожа моя, если я вам не расскажу все прямо сейчас, на меня обрушится камень, размером с Сюмбюля-агу! — Воскликнул Кизляр-ага, экспрессивно всплеснув руками. — Давай же, говори, Сюмбюль, — нетерпеливо бросила Хюррем Султан и заметно напряглась, сложив руки, украшенные драгоценностями, на коленях. — Вчера, во дворце Хатидже Султан и Ибрагима Паши, я случайно услышал, — на этих словах султанша недоверчиво сверкнула глазами в сторону евнуха, однако он не заметил этого и продолжал, — как Лютфи Паша ссорился с Шах Султан. Султанша была так раздражена и одновременно напугана, а наш Паша так давил на нее! Говорил ей прямо в лицо, мол, неприятно ему, что она в тайне мечтает быть женой Великого Визиря. А потом бросил, что наш Ибрагим Паша людей народ не щадит и все налогами обкладывает, и все это знают, а до Повелителя все никак это не дойдет. А даже если и дойдет — он все равно ничего не сделает. А Шах Султан не выдержала да как заплакала! — Евнух схватился за голову и покачал ею из стороны в сторону. — Да так горько, что Паша взял и ушел. А потом появился этот шакал Мерджан-ага. — Мерджан-ага? — Припоминая, что собой представляет названный человек, прервала Главного евнуха Хюррем Султан, и на ее лбу появилась складка. — Это не тот ли евнух, что приехал вместе с Шах Султан? — Тот самый шайтан! — Воскликнул Сюмбюль, и рука его взметнулась в неодобрительном жесте. — Этот шакал, госпожа моя, эта собака паршивая, как прибудет в Топкапы, все время будет тенью по углам слоняться да вынюхивать. Клянусь Всевышним, султанша, он сумасшедший! Вот задушит когда-нибудь ночью бедного Сюмбюля-ага, и все — поминай, как звали, не дай Аллах! — И? Что дальше было, Сюмбюль, рассказывай скорее, — Роксолана снисходительно относилась к привычке своего Кизляра-аги совершать лирические отступления, однако женское терпение постепенно истощалось. — А дальше это шайтаново отродье долго-долго утешало несчастную Шах Султан так, что я сам в его ангельскую невинность едва не поверил. И волосы ей распустил, и одеялом укрыл, ай-ай-ай! Клянусь вам, я такое сразу подмечаю, — верный слуга хитро улыбнулся своей госпоже, и она поняла, что он имел в виду. — Не думаю, ага, не думаю, — задумчиво протянула Роксолана, однако подозрение змеей проникло в ее душу. Все-таки, Шах-и-Хубан держалась сдержанно и отстраненно, но рыжая госпожа сразу догадалась, что дочь Хафсы, несмотря на свое подчеркнутое безразличие к Великому Визирю, питала к нему когда-то романтические чувства, и, судя по всему, остатки былых чувств все еще жили в душе султанши. Лютфи Пашу Хубан искренне не переносила, ненавидела, но избавляться не торопилась — вероятно, ждала подходящего момента. А вот история с Мерджаном была слишком темной, даже поверхностной, чтобы судить о ней. В планы Хюррем не входил наговор на кого-либо, тем более, на представительницу Династии Османов. — А вторую новость, султанша, просил передать вам сам Ибрагим Паша, — торжественно объявил Сюмбюль, не прекращая свой поток слов ни на мгновение. — Так что же ты раньше молчал, ага? — Хюррем Султан, чьи нервы были натянуты, точно струны, в нетерпении сжала бирюзовую ткань своего платья, и несколько ровных бусин, имитирующих жемчуг, оторвались и с дробными ударами закатились под софу. — Паша просил вас быть готовой, — Кизляр-ага понизил голос, пугливо оглянувшись по сторонам, — сегодня Валиде Султан отдаст Всевышнему душу. Однако вы не будете открыто вовлечены в это действо. Госпожа, стрелу уже выпустили из лука — обратного пути нет. Видит Аллах, Ибрагим Паша преуспевает в коварстве и изобретательности, мне и самому досталась от него роль. На родных землях нашего Визир-и-Азама, с которых прибыл он юным рабом, произрастает прекрасное нежное растение, цветом, точно небесные глаза молодой гурии. Да только пыльца этого цветка настолько ядовита, что способна заставить умереть свою жертву в страшнейших муках! Букет волчих корней уже в покоях султанши, и, как только умертвляющая пыльца окажется в ее легких, ангел смерти Джебраил заключит госпожу в свои объятия. — Аллах, ты велик! — Облегченно воскликнула Хюррем, воздав свои руки к небесам, а после протерев лицо. Мозг султанши не переставал лихорадочно работать, и она не могла внутренне не восхититься Паргалы Ибрагимом. Только этот хитрый шайтан был способен на такое изощренное убийство. Роксолана была права в том, что отравление в классическом виде давно потеряло свой шарм. Однако то, на что пошел Паргалы ради избавления от матери своей жены, матери своего Повелителя, переходило всякие границы. Султанша не смогла сдержать ухмылку, но она не была самой собой, если бы не подумала о дальнейших последствиях. А посему женщина задала евнуху встречный вопрос: — Сюмбюль, что будет с теми, кто оставил букет в покоях Валиде, и что будет после того, как его уберут? — Девушка-лазутчица Паши, что принесла цветы, уже давно зашита в кожаном мешке и выброшена в воды Босфора. Я сам лично присутствовал при ее казни, как и наш Паргалы. Ай, Всевышний, султанша, знали бы вы, что с беднягой сделали перед тем, как ее утопить! «Жестокий дьявол, — пронеслось в голове Хасеки Султан, — не смог отказать себе в том, чтобы поистязать несчастную слугу перед смертью». Вслух женщина, однако, произнесла совсем другое: — Что ж, Сюмбюль, очевидно, что будет с тем, кто уничтожит всякие следы, — поджала губы Хасеки. Главный евнух сераля Топкапы покачал головой, попутно упомянув Всевышнего. Не сказать, что агу не удивило все то, что происходило сейчас, нет. На самом деле, он привык уже ко всему, что случается в резиденции Падишахов, и не в первый раз Сюмбюль был охвачен водоворотом интриг, однако перевороты впервые рождались на его глазах. Хюррем Султан все еще находилась в состоянии крайнего удивления. Она нисколько не сомневалась в способностях Паргалы Ибрагима, в его жестокости и расчетливости. Женщина была уверена, что грек, пообещавший взять такое рискованное дело на себя, наверняка придумает что-нибудь такое дерзкое, неприкрыто извращенное, и оказалась права. Роксолана по природе была осторожной, потому не разрешала себе самоуверенно считать, что все благополучно завершилось. Пока ее главная, сильная соперница не падет бездыханной на ковры в своих покоях, рыжеволосая не найдет себе места. Сюмбюль-ага не решался потревожить свою госпожу, а посему тихо наблюдал за ней, скрестив руки. Он уже много лет наблюдал за противостоянием двух сильных, умных, до смешного похожих друг на друга женщин. И сейчас, глядя на эту статную, огненноволосую молодую женщину, с живым одухотворенным лицом, Главный евнух понимал, что сделал верный выбор, перейдя на сторону Хасеки Хюррем. — Госпожа моя, — боязливо произнес ага, из-подо лба взглянув на женщину, — это еще не все, что я хотел бы вам рассказать. — Что еще, Сюмбюль? — Устало проговорила Хюррем Султан, отнимая руку от лица. Женщина была задумчива и напряжена, и ее выдавали сведенные нахмуренные брови, морщинки на лбу и у поджатых, почти ухмыляюще перетянутых на правую сторону накрашенных губ. — Простите, моя прекраснейшая султанша, что не сказал вам сразу. Повелитель по возвращению в Топкапы незамедлительно приказал собрать заседание Дивана. Паши долго совещались и пришли к выводу, что будет верно, если старший шехзаде, шехзаде Мехмет, займет трон после смерти, — упаси нас Аллах от этого, — Султана Сулеймана. Шехзаде Мехмета объявили официально первым наследником Османской Империи. — Великий Аллах! — Воскликнула Роксолана, все еще не веря в услышанное, — Сюмбюль-ага, ты почему мне сразу не сказал об этом? Зачем рассказывал мне россказни про Шах Султан и ее прислугу? — Тон голоса женщины был по-доброму насмешливым, и ага облегченно вздохнул. — Самую приятную новость я решил оставить на конец, — застенчиво улыбнулся евнух. — Вот, Сюмбюль, что я скажу тебе, — поднялась с топчана Хасеки, и с ее подола упало еще несколько оторванных бусин. Ее лицо просветлело, напряженные морщинки исчезли, и, казалось, какое-то внутреннее свечение исходило от рыжей султанши. — В гареме прикажи раздать девушкам преждевременное жалование от моего имени — пускай знают, какая их госпожа более щедра. А также прикажи казначею сделать надбавку над жалованием янычар от имени шехзаде Мехмета. Я хочу, чтобы эти жестокосердные, безжалостные мужчины знали, кого им следует поддерживать и почитать. Кизляр-ага закивал и, рассыпаясь в комплементах, поспешно ретировался из покоев своей госпожи. Хасеки Хюррем гордо прошлась вдоль комнаты, чувствуя, как отчаянно билось ее сердце. Ей выпала большая честь узнать за одно утро столько много прекрасных новостей. От волнения голова женщины закружилась, и она отчаянно схватилась за выступ на стене, чтобы удержаться на ногах. Прикрыв веки, Роксолана вообразила себе картины, которые могли воплотиться в недалеком будущем. От захлестнувшего ее восторга, султанша, задумавшись, потянула жемчужную нить, которая в один ряд украшала женскую шею. Нитка с треском порвалась, и бусины, точно хрусталики града, посыпались на пол. Но Хюррем Султан вовсе не обратила внимания на такую мелочь — она никогда не была еще так близко к триумфу.

***

Войдя в свои отлично освещенные просторные покои сераля Топкапы, Михримах Султан облегченно вздохнула. Оглядевшись по сторонам, изучив взглядом давно знакомые предметы, девушка ощутила себя наконец-то защищенной. Юная султанша, улыбаясь, потянула тесемки, и дорожный плащ, шелестя, упал на ковер. Вслед за плащом на ковре оказался и платок, светло-желтого оттенка, который прежде укрывал золотые волосы госпожи от посторонних взглядов. После она освободилась от вышитых плоских туфель, и, чувствуя, как пушистый ковровый ворс приятно ласкает нагие ноги, прошла к своей кровати и упала на нее. Михримах показалось, что она почувствовала высшую форму блаженства, когда она сладко потянулась на любимых шелковых простынях. Светлые, завитые локоны, волнами заструились по простыням, вспыхнув благородным, золотым оттенком на свету. Девушка была счастлива, что смогла наконец-то вырваться из дворца своей тети Хатидже и ее супруга Ибрагима Паши. Она очень не любила бывать там, и регулярно сказывалась больной, чтобы не ездить туда. Прекрасный, роскошный дворец пугал молодую принцессу не своим ярко-выраженным европейским стилем, — несмотря на то, что Михримах от рождения была мусульманкой и никогда не была за пределами Османской Империи, ничто западное ей не было чуждо, — напротив, это место казалось ей каким-то жутким, мрачным и отталкивающим. Должно быть, виной подобного впечатления Луноликой султанши была атмосфера, царившая в том дворце. Каждый уголок был пропитан черной ненавистью, лицемерием, что проникало в сердце каждого, кто побывал там. Не сказать, что в стены Топкапы грязи въелось меньше, нет, напротив. Однако Топкапы уже многие столетия служил султанской резиденцией, и, очевидно, что здесь случались и более страшные вещи, но дворец на Ипподроме был неприятен тем, что он сеял зерно раздора не между какими-нибудь женщинами, борющимися за внимание правителя, а между кровными родственниками и близкими людьми. Михримах Султан была дальновидной, умной девушкой, и, подобно своей матери, она быстро научилась находить подводные камни в человеческих взаимоотношениях. Она с детства слышала историю о том, как Хатидже Султан, ее тетушка, полюбила греческого раба, хранителя султанских покоев, Ибрагима. Падишах никогда бы не согласился дать свое разрешение на их брак, если бы не Роксолана, которая убедила своего возлюбленного Повелителя устроить этот никях ради нее, будучи беременной в то время своей единственной дочерью. Однако никакой любви, даже взаимного уважения, принцесса не наблюдала в отношениях этих людей, как бы они не старались убедить в этом окружающих. Михримах была уверена в одном: в сердце Ибрагима Паши был лишь он один и его власть, которую он завоевывал годами. Посему она старалась избегать этого человека и не встречаться с ним лишний раз в дворцовых извилистых коридорах. Хатидже же золотоволосая девушка искренне жалела и понимала, почему слабохарактерная, инфантильная тетушка не нашла в себе сил, чтобы сохранить свой рассудок в целости и сохранности. Михримах Султан в душе искренне желала выйти замуж за человека, который будет ее по-настоящему любить и поддерживать сторону ее матери. Но если вдруг судьба распорядится иначе, и девушка не получит в мужья того, кого хотела бы получить, то она постарается хотя бы уважать его, ведь он поможет ей защитить ее братьев. В одном османская принцесса была уверена наверняка: она никогда не станет второй Хатидже Султан, она сделает все, что в ее силах, чтобы не допустить подобного. Девушка перевернулась на бок, положив голову на согнутую в локте руку, и взглянула на дверь, ведущую в ее покои. Через несколько минут дверь шумно распахнулась и также громко захлопнулась, после того, как вошла Нурбану. Михримах отметила, что ее подруга была магически притягательна, красива, точно колдунья в своем алом платье простого покроя с туго зашнурованным корсетом. Все-таки, венецианке никогда не стать истинно восточной женщиной, хотя умом она понимала, как это необходимо. Отдавая дань родной земле, девушка всегда старалась подчеркнуть свое происхождение. Даже свои новые османские наряды Нурбану отказывалась носить в первозданном виде, предварительно не украсив их чем-нибудь типично-европейским. Да, вскоре у такой величайшей Империи появится еще один умный игрок, который будет вести провенецианскую политику, — к слову, деятельность и Ибрагима Паши, и Хюррем Султан тоже была направлена на защиту интересов их соотечественников. Нурбану-хатун, войдя в покои своей венценосной подруги, неодобрительно взглянула на брошенные ею платок, плащ и туфли. Заприметив Михримах, которая, не вставая с постели наблюдала за каждым жестом гостьи, девушка демонстративно переступила через лежащие на полу вещи, приподняв яркую юбку, и усмехнулась накрашенными алыми губами, глядя в глаза султанше. Миновав преграду, черноволосая хатун уронила шелестящий подол и уверенно направилась к султанше. Не спрашивая позволения, Нурбану опустилась на край кровати, рядом с Михримах Султан, и произнесла: — Михримах, я очень рада твоему возращению в Топкапы! Признаться, я едва не засохла здесь, подобно срезанной розе, в этом дворце в совершенном одиночестве. Думала, что умру от скуки в окружении пустоголовых наложниц и сплетниц-служанок. Даже Сюмбюля-агу с собой увезли! — Обаятельно улыбнулась компаньонка. — Нурбану, — протянула султанша, прорисовывая пальчиков стеганый вензель на застеленном одеяле, — я тоже едва чуть не умерла. Никогда не думала, что мои родные окажутся столь лицемерными! Ибрагим Паша вел себя непозволительно развязно за столом, откровенно хамил нашей Валиде Султан. Удивительно, как Повелитель ничего не замечает, и прощает Великому Визирю его поведение? Хатидже Султан делала вид, что все хорошо, что она бесконечно счастлива. Шах Султан старалась задеть каждого, а после еще и с Лютфи Пашой поссорилась. Бедная моя матушка! Как она терпит этих людей столько лет? Каждый, практически каждый старался ударить ее больнее, а мой отец как будто не видел этого! Мне очень нехватало тебя, Нурбану, — грустно произнесла девушка и вздохнула. — Только меня или кого-то еще? — Как бы намекая, спросила венецианка, и лукаво улыбнулась, взглянув Михримах в глаза. Черные, как непроглядная беззвездная ночь, глаза встретились со светлыми, серо-зелеными, нежными, точно сама весна, глазами, и султанша, не выдержав столь длительного контакта, отвернулась. — О чем ты думаешь, Нурбану? — Возмутилась Михримах. — Как ты вообще могла о таком подумать? — Султанша, ты очень умная девушка, и в лукавстве тебе равных нет. Однако можешь не стараться обмануть меня — я это быстро подмечаю. — Что ж, — сдалась Луноликая, — твоя взяла, Нурбану-хатун. Думаю, нет смысла скрывать от тебя, что я время от времени тайно вижусь с Рустемом Пашой. Помню, ты говорила, что этот человек тебя пугает, но я хочу сказать тебе, что с ним я впервые почувствовала себя в безопасности — такого я не испытываю даже здесь, в своих покоях. К тому же, он верен моей матери, и, я думаю, останется таким до конца. Я хочу поделиться с тобой одним своим умозаключением, — после недолгой паузы, понизив голос, произнесла госпожа, чем заинтересовала девушку, которая мягко поглаживала все это время по густым, шелковистым волосам, — все знают, что когда мой сводный брат Мустафа был жив, Ибрагим Паша оказывал поддержку ему и защищал его мать — Махидевран Султан. Однако когда он погиб, упав с лошади, Паша резко переметнулся на сторону моей матушки, клятвенно обещая сберечь жизнь моим родным братьям. Честно говоря, их взаимоотношения очень странные. Ибрагим Паша ведет себя весьма холодно, даже недоброжелательно, хотя моя мама уверяет меня, что он поможет нам, когда придет время. Честно сказать, я бы хотела видеть на месте Визир-и-Азама Рустема Пашу, ибо я не сомневаюсь в его надежности и верности. — Тише, Михримах, — приложила палец к ярким губам Нурбану, — не дай Аллах, кто-нибудь это услышит. Подумают еще, что какую-нибудь интригу затеваешь. — Кстати, Нурбану, — заметно повеселела девушка и приподнялась на локте, глядя на свою подругу, — ты слышала, что Совет Дивана объявил моего брата Мехмета официально первым наследником? Вскоре его отправят управлять санджаком Маниса. Маниса — это самый главный санджак, в который по традициям Падишах отправляет того своего наследника, который, предполагается, заменит его на престоле. Услышав заявление дочери своей госпожи, Нурбану призадумалась, прикусив накрашенные губы — она всегда так делала, когда думала о чем-то важном. Если шехзаде Мехмет и правда отправится управлять Манисой, то она любыми путями должна оказаться рядом с ним. Значит, придется убедить Хюррем Султан отправить ее сопровождать наследника. В таком случае, трон после смерти Султана Сулеймана, — даруй, Всевышний, ему долгих лет жизни! — достанется Мехмету, а его Хасеки непременно должна занять Нурбану. О, она не подведет Роксолану и продолжит традицию, начатую славянкой! Внезапно Михримах Султан резко села на кровати, свесив ноги. Локоны упали на ее лицо, выбившись из-под тонкой, нежной диадемы, от чего девушка стала выглядеть более романтично и по-детски непосредственно. Быстрым движением госпожа отбросила их назад, встала на пол и разгладила складки, образовавшиеся на юбке кремового цвета. — Я покидаю тебя, — смеясь, ответила девушка на недоуменный взгляд своей компаньонки, — да, у меня назначена встреча. Михримах ловко надела на ноги светлые, в тон платью, туфли с вышитыми на них узорами, и набросила на голову платок. Все ее сборы проходили под длительный строгий взгляд венецианки. После того, как сборы были окончены, султанша выпорхнула, подобно соловью из клетки, из своих покоев, оставив слегка ошеломленную Нурбану наедине с собственными мыслями. Рустем Паша ожидал свою юную возлюбленную в саду, под тенью старой чинары. Вид у мужчины был неизменно самовлюбленный, и он, поглядывая свысока, стоял, опершись спиной о могучий ствол древнего дерева. Не сказать, что он долго пребывал в саду, напротив, — он слишком хорошо изучил дочь Султана, чтобы знать, что она специально придет немного позже, зная, как он ненавидит опоздания. При этом девушка будет выглядеть невинно, вглядываясь в его острые темные глаза, накручивая на тонкий пальчик, украшенный колечком с маленьким кристаллом, льняной локон. И он будет каждый раз прощать ее, как прежде прощал ей все ее намеренно совершенные проступки — от исключительно женских провокаций до скачки галопом на лошади практически к самому лесу. И каждый раз, кроме всего прочего, принимая ее мягкую маленькую ручку, он будет испытывать такое напряжение, будто сквозь его тело пропускаю электрический ток, будет воображать, как, должно быть, чувственна и отзывчива ее неискушенная плоть. Султанша давно стала наваждением Рустема, которое он всегда носил за собой, где бы он ни был. Он так привык к тому, что ему всюду чудились ее взлетающие юбки, непременно пастельных тонов, ее длинные, ухоженные распущенные волосы, которые весело подпрыгивали при ходьбе, ее звонкий смех — смех девушки, необремененной печалью и горечью от разлук и потерь. — Вы так задумчивы, Паша, — рядом с Рустемом раздался нежный, немного заносчивый голосок Михримах, — не я ли причина ваших непростых мыслей? — О, султанша, — мгновенно нашелся мужчина и взглянул на девушку как бы оценивающим взглядом сверху-вниз, — я бы не советовал вам быть столь высокого мнения о себе. — Вы еще и дерзите мне? — наигранно строго спросила Луноликая, сжав маленькие кулачки. Девушка состроила обиженную и одновременно озлобленную гримасу, однако, спустя пару мгновений она рассмеялась и, взяв Рустема Пашу под руку, произнесла: — Однако я тосковала, Паша, без вас. Думаю, вы бы скрасили ужасно скучный вечер, который выпало мне несчастье посетить. — Вы так серьезно говорите об этом, госпожа моя, — проговорил Паша и спрятал улыбку в кулак, — что заставляете меня ненароком вам поверить. Михримах Султан расцвела точно так же, как расцветают цветы в султанском саду, которые садовники охраняют, будто бы зеницу своего ока. Девушка уже давно перестала скрывать от Рустема Паши свои истинные чувства, да и это было бессмысленно. Они давно уже переступили допустимый рубеж, и общались так близко, словно были знакомы не один десяток лет. К тому же, мужчина был единственным посторонним человеком, которому султанша позволила наслаждаться своей красотой, не пряча светлый лик под яшмаком. Но ведь и Паша прожил на земле не один год, и жизненный опыт давал знать о себе. Он видел в Михримах ее мать, Хюррем. Ведь юная османская принцесса точно так же, как и Роксолана, обладала легким, веселым нравом, острым умом и дальновидностью. И она, как и мать, использовала смех в качестве своего оружия, своей защиты от внешнего мира. Бывало, мужчина наблюдал за тем, как любимая дочь рыжей Хасеки в окружении своих служанок прогуливалась вдоль садовых дорожек, сохраняя немного надменный, непроницаемый вид, как бы показывая, что она слишком сильная и в состоянии позаботиться о себе сама. Однако Рустем видел, что за ее напускным весельем скрывается тоска, а под маску высокомерия спряталась хрупкая девушка, нуждающаяся в защите. Очень жаль, что никто, кроме Паши, этого не замечал. — Паша, — осторожно начала принцесса, и ее веселье как рукой сняло, — Паша, я бы хотела узнать у вас, говорили ли вы с Повелителем по поводу… По поводу того, что разыгралось между нами в прошлую нашу встречу? Рустему показалась забавной наивность молодой госпожи, и он не смог сдержать улыбку: — Султанша моя, прежде всего, мне следует встретиться с вашей матушкой, Хюррем Султан. Она согласится на этот брак, будьте уверены, ибо верные союзники, которые будут состоять, к тому же, в родстве, всегда в почете. Наша госпожа — женщина очень умная, и она сумеет убедить Повелителя устроить наш никях так же, как когда-то убедила его сыграть свадьбу Ибрагима Паши и Хатидже Султан. — Моя матушка сказала мне накануне такие слова, которые навеки поселились в моей памяти. Она сказала: «Верность превыше всего. Даже любви», — задумчиво произнесла принцесса, не глядя на своего спутника, — однако во мне сплелась и любовь, и честь. Думаю, Паша, мы с вами создадим такую кампанию, что ни один враг моей матушки и моих братьев не посмеет пойти против нас. Рустем Паша впервые видел султаншу настолько искренней, первый раз за все то время, сколько он знал ее, она открылась перед ним. Однако он был уверен: девушка представляла собой чудесный, загадочный цветок, которому еще предстоит раскрыться в своей необыкновенной красе. Мужчина замедлил ход и остановился. Михримах почувствовала, как неприятный колючий страх покусывал ее часто замершие пальцы — несмотря на то, что девушка доверяла этому человеку, какие-то внутренние инстинкты заставляли ее относиться к нему немного опасливо. Но лиричность момента прервал евнух-слуга, который, подбирая полы своей достаточно простой одежды, бегом направлялся к султанше и ее собеседнику. Рустем, будучи человеком осторожным, сделал шаг назад — на безопасное расстояние от Луноликой, — и взглянул на евнуха так, что у того внутри все перевернулось. Благо, светловолосая девушка не заметила этого. Куда больше ее сейчас заинтересовал приближающийся ага, и, судя по его взволнованному виду, дело было ему поручено важное. — Ага, — вопрошающе посмотрела Михримах на евнуха, давая ему возможность перевести дыхание, — что произошло? За тобой что, Шайтан сам гнался? — Госпожа, султанша, — из уст прибывшего полился поток всевозможных обращений, — там, во дворце, — человек неопределенно взмахнул рукой в сторону Топкапы, — Хюррем Султан приказала вас найти. Нашей Валиде Султан внезапно стало плохо. — Чего ты не сказал этого сразу? — Нахмурила брови дочь Роксоланы. — И почему мы все еще здесь? Во дворец, скорее! Ага кивнул и помчался обратно так быстро, как бежал в сад, чтобы донести тревожные новости юной госпоже. Михримах Султан наскоро попрощалась с Рустем, за что после корила себя в душе. Но предчувствие возможной беды затмило собой все остальные эмоции, и девушка приподняла подол своего светлого платья, обнажив стройные щиколотки, одна из которых была украшена тонкой золотой цепочкой с мелкими звеньями, и бросилась вслед за евнухом. Паша же так и остался на своем месте, заворожено глядя на отдалявшуюся фигуру госпожи и мечтая узреть полную красоту ее ног, малую часть которых ему довелось случайно увидеть.

***

Хафса Султан и сама не поняла, в какой момент ее здоровье ухудшилось. Казалось бы, молодая, пятидесятипятилетняя, прекрасно сохранившаяся, красивая женщина лишь изредка страдала сердечными болями, которые не приносили ей особых страданий. Ничего удивительного в этом не было, ведь сколько испытаний выпало на долю Валиде! И конфликты с Нурсултан, и мелкие склоки с ее дочерью Гаухаршад, и замужество за бесчеловечно жестоким Султаном Селимом, и долгие годы, проведенные в страхе за свою жизнь и жизнь своих сыновей, и война, — пусть и некровопролитная, но не менее ожесточенная, — с невесткой Хюррем, — все это сказалось на состоянии Айше Хафсы. С госпожой нередко приключались приступы, однако до сегодняшнего дня подобного с ней не происходило. Она чувствовала, как чья-то невидимая рука сжимала ее горло, стягивая легкие, не давая воздуху проникнуть в них. Валиде очень переживала за свой авторитет в гареме, и не дай Аллах, чтобы в ташлык просочились слухи о ее дурном самочувствии! Поэтому, отослав всех слуг, женщина пыталась сама как-нибудь справиться с этой напастью. Хватаясь рукой за горло, помогая себе шаг за шагом преодолеть маленькое расстояние, придерживаясь за стенку, Айше все-таки смогла открыть окно и впустить в покои чуть сыроватый мартовский воздух. Она почувствовала некоторое облегчение, подставив изможденное лицо прохладе. Ноги ослабевали, и Валиде Султан чувствовала, точно они больше не в состоянии удерживать ее все еще стройное тело. Чтобы не упасть, она придержалась за приоткрытую оконную створку. Длинные, крашеные хной, женские ногти плотно вошли в лакированное дерево, оставляя царапины в качестве траектории своего пути. Раздался чуть слышимый треск — два ее ногтя сломались почти до основания, и на их месте образовалась алая кровоточащая полоса. Хафса Султан опустилась на колени, охватившись одной рукой за живот, а второй прикрывая глаза, которые как-то внезапно стали слишком чувствительны к еще не яркому мартовскому солнцу. Она щурилась и плакала, и слезы размывали густо нанесенную сурьму вокруг миндалевидного контура глаз. В таком положении Валиде Хафсу обнаружили верные служанки, которые, заподозрив что-то неладное, ворвались в покои. Айше Хафса выбирала себе слуг под стать себе — таких же сдержанных, отличающихся большим самообладанием. Женщине не нужны были в окружении эксцентричные и вспыльчивые люди, которые бы только раздражали бы ее одним своим присутствием. Две служанки, как только застали свою госпожу в плачевном положении, поспешили тот же час оказать ей помощь. Одна, придерживая Валиде за руку и приобняв за талию, направила все свои силы, чтобы помочь женщине лечь на топчан. Айше Хафса, даже будучи в таком состоянии, держалась горделиво, с достоинством. Ее волновал ее внешний вид, и султанша дрожащими пальцами вытирала растекшуюся сурьму. Вторая рабыня побежала звать лекарей и подмогу. Новость о том, что Валиде Султан больна, молниеносно поразила гарем. Девушки, привыкшие к праздному образу жизни, мгновенно начали делиться друг с другом своими соображениями. Стоило придать огласке какое-либо событие — и оно сразу же подвергалось обсуждению в ташлыке. Одни наложницы тихо общались с другими, чтобы никто из служащих не услышал этого, ибо им бы не повезло в таком случае, о том, что станет с Валиде Хафсой Султан и какая судьба их ожидает. Ведь если Всевышний распорядится так, чтобы забрать душу султанши, гарем перейдет под руководство Хасеки Хюррем Султан, хотя по правилам, после смерти Валиде им должна управлять одна из ее дочерей. Однозначно, ею не станет Хатидже Султан, потому что она даже в своем доме не может содержать все в порядке. Нет, гаремные девушки жалели женщину, однако должного уважения не выказывали. Бейхан Султан разорвала всякие отношения с братом после того, как тот лишил жизни ее супруга, пусть второй и являлся государственным преступником. Опасались, что черная весть о смерти Валиде убьет и без того несчастную женщину, да и если учесть, какая доля ей выпала, вряд ли она пожелает остаться в Топкапы более чем на неделю. Несмотря на то, что Бейхан выглядела слабой, разбитой женщиной, все-таки в ее характере присутствовала, пусть и малая доля, того самого стержня, что достался ей от матери. Это подтверждало то, что госпожа нашла в себе силы не сойти с ума, остаться в здравом рассудке, потеряв столько дорогих и любимых людей. Фатьма Султан, женщина-праздник, уже долгие годы не была в столице, хотя и вела обширную переписку с матерью, братом, сестрами. Она, султанша веселья, вела непрерывный диалог с Шах Султан, с которой была наиболее близка еще с ранних лет, но и о других сестрах не забывала. Будучи замужем за Мустафой Пашой, санджакбеем Антакьи, она много времени проводила в этом санджаке, активно вмешиваясь в управленческую деятельность своего мужа. В Антакье Фатьму знали как умную, веселую, жизнерадостную, моложавую, энергичную женщину. Разница в возрасте с супругом у госпожи была вполне приемлемая, однако Паша выглядел еще старше своих лет в сравнении со своей яркой женой. Если бы кому-нибудь захотелось узнать, какой была Валиде Султан в юные годы, то ему бы стоило взглянуть на Фатьму. Айше Хафса до появления мачехи Нурсултан в Бахчисарайском дворце была радостной, живой девушкой — должно быть, так сказывалась крымская кровь. Фатьма, помогая мужу управлять санджаком, не была готова возглавлять гарем своего брата. Айше Хафса была тезкой своей дочери, Хафсы Ханым Султан, о которой было практически ничего не известно. Выйдя замуж за Искандера Пашу, она переехала в самый отдаленный санджак, и вот же долгие годы ее ноги не касались стамбульской земли. Разумеется, она писала матери, отвечала сестре Фатьме, но не горела желанием вернуться обратно в столицу, тем более, на такой длительный период. Единственной кандидаткой на должность управляющей гаремом из всех дочерей Хафсы оставалась Шах-и-Хубан. Она была полной копией матери в зрелом возрасте, за исключением одного — Валиде Султан уничтожила всякие любовные чувства, кроме чувств к своим детям. Шах Султан же все никак не могла вырвать из своего сердца любовь к Ибрагиму Паше, которая точно сорняк оплетала женское сердце, разрывала его своими терновыми колючками. Хубан, получив власть над гаремом, приблизилась бы к политике своего государства. Мозг женщины был настроен на ведение игр на государственном уровне и на плетение не только дворцовых интриг. Женщина взяла бы в свои руки бразды правления так крепко, что никто не посмел бы посягнуть на них. Она была бы способна грамотно распределять деньги и вовремя платить жалование, регулярно пополнять состав гарема, решать проблемы наложниц и фавориток. Однако было бы ошибкой забыть о Роксолане. Если бы не сестры Сулеймана, то она была бы первой, кто заменил Валиде Султан. Гарем ее не только уважал, но и боялся — причем, второе преобладало над первым. Хюррем в большинстве случаев добивалась своих целей, пусть на это и уходили годы. Став любимой кадиной Повелителя Османов, она избавилась от всех соперниц. Поговаривали, что это она устранила Шехзаде Мустафу, пусть и была причиной его смерти взбешенная лошадь. Одновременно с Мустафой со сцены исчезла и Махидевран Султан. И, шептались рабыни, что именно огненная Хасеки настояла, чтобы Султан Сулейман изгнал свою бывшую фаворитку, не позволив ей держать траур по единственному сыну, находясь в серале Топкапы. Хюррем Султан не щадила никого, кто стоял у нее на пути к величию. Если она избавлялась от гарема прямо перед Хафсой, то, что она начнет делать, если власть на женским царством перейдет в ее руки? Но все же, Валиде Султан, пусть и была совсем плоха, еще жива, а война за ее место уже началась — пусть и на уровне сознания. В ее покоях собрались практически все члены османской семьи, отсутствовали лишь дочери и их мужья, — за ними уже послали до смерти перепуганных слуг. Хафса Султан была больше не в состоянии двигаться. Некогда величественная и статная красавица была обездвижена, и лежала на топчане в том положении, в каком ее оставила служанка. Султанша перерывами находилась в сознании и уже практически никого не узнавала. На лице ее виднелись черные дорожки от потекшей сурьмы, цветной бальзам с губ был частично съеден. Губы женщины беспомощно дрожали так, словно бы она хотела что-то сказать. Лишь глаза Айше, по-прежнему блестящие, насыщенно-темные, красноречиво говорили о том, что госпожа хочет жить. Сулейман сидел на диване, держа свою мать за руку. Он был уверен, что ее болезнь вызвана не сердечным приступом, как было сразу сказано лекарями, а отравлением. Разъяренный мужчина нарычал на слуг, приказав им проверить всю еду, которая могла оказаться на столе главной османской женщины. Хюррем Султан, услышав распоряжение мужа, нервно сглотнула и осторожно взглянула из-под ресниц на вазу, что стояла подле топчана. Сосуд был пуст, цветы, о которых говорил Сюмбюль-ага, исчезли. Мысленно Роксолана помолилась за того человека, который вынес букет, несущий смерть. Очевидно, что этот отчаянный был уже лишен жизни, и, вероятно сам Ибрагим Паша присутствовал при этой экзекуции — этот жестокий черт никогда не отказывал себе в подобном. Сулейман приподнял свою мать с топчана и прижал ее к себе. Мужчина чувствовал, как по-заячьи быстро билось ее сердце, не замедляя свой ход ни на секунду. Валиде рассеянно взглянула через плечо сына на то место, где стояла Хасеки Хюррем и, встретившись с ней глазами, пришла в ужас: на месте невестки была мачеха Хафсы — Нурсултан. Красивая, черноволосая ногайка точно восстала из мертвых и протягивала к своей падчерице смуглые руки, украшенные крупными золотыми браслетами. Даже сейчас, находясь на смертном одре, Айше Султан не могла простить Ханшу за то, что она лишила ее счастливой жизни. Когда-то Нурсултан так очаровала Хана Менгли, одурманила го чистый разум своими сладкими речами, что крымский Повелитель больше не воспринимал ничьих советов, кроме советов своей новой супруги. Активно вмешиваясь не только во внутреннюю, но и во внешнюю политику, женщина старалась наладить отношения с другими правителями. Чтобы укрепить союз с Османской Империей, Нурсултан убедила супруга выдать его любимую красавицу-дочь, Ханике Айше, за будущего Султана Селима, который запомнился как Явуз, что означало «жестокий, грозный». Глаза татарской княжны прослезились, и Хюррем заметила тот неподдельный страх в глазах свекрови. Рыжеволосая женщина присела на топчан, за своим супругом, не понимая, что так могло напугать до этого момента сильную и смелую Хафсу. Михримах Султан пыталась держать себя в руках, однако девушка не выдержала и заплакала навзрыд. Она бросилась на колени перед ложем Валиде и схватила бабушку за руку. — Валиде, — осыпала Луноликая быстрыми поцелуями ухоженные руки султанши, — Валиде, милая наша, прошу, не оставляйте нас, мы ведь без вас не сможем! Вы сильная, вы должны жить. Айше Хафса не узнавала в Михримах свою любимую внучку больше, — она упорно видела перед собой свою сводную сестру, родную дочь Нурсултан, — Гаухаршад. Внешне Гаухаршад была очень похожа на свою мать — невысокая, смуглая, черноволосая девушка точно так же, как и Ханша, удлиняла свои раскосые глаза черной тонкой стрелкой, и ярко-алым цветом красила свои пухлые, разомкнутые уста. Княжна с окружающими была холодна и неприветлива, и обнажала свою истинную суть только лишь перед матерью. Ногайка так берегла свою любимую дочь, точно бы та была самым драгоценным из всех мировых сокровищ. Когда Айше Хафса стала Османской Султаншей, она узнала, что Гаухаршад заняла место регента в Казани и управляет ей за своего маленького брата. Проживи Хафса чуть больше, она была бы счастлива узнать, что нелюбимая сводная сестра завершила свое правление, бросившись в озеро, как только Казань заняли вражеские войска. В одно страшное мгновение Сулейман понял, что больше не слышит биения сердца Валиде, не ощущает ее прерывистого дыхания. Он отнял от себя обмякшее в его руках тело султанши, и его стрелой пронзил ужас осознания всего случившегося: душа женщины отправилась в лучший мир. Падишах обхватил голову обеими руками и принялся раскачиваться так, точно бы он впал в глубокий транс. При взгляде на супруга, Хюррем стало невыносимо больно. Что бы она ни думала о нем, ей все равно было тяжело смотреть на его страдания. Женщина обняла Сулеймана, прижав точно ребенка к своей груди. Роксолана понимала все его чувства, ведь когда-то она потеряла всю свою семью в один день. Хасеки до крови прикусила губу, чтобы сдержать себя — она должна сохранить в этой суматохе холодный ум и трезвую голову. Теперь на пути Смеющейся госпожи не стояло больше никаких влиятельных соперников, к коим относилась Валиде, но легче Хюррем от этого не стало. Новый камень, что лег на ее плечи, превратился в гранит. Все так же обнимая Султана Сулеймана и поглаживая его по спине ласкающими движениями, Роксолана поклялась, что, как только она достигнет наивысшей точки своего величия, она непременно избавится от человека, который много лет назад вынудил ее свернуть с намеченного пути.