Смеющаяся госпожа

По-мартовски ласковое солнце мягко пыталось дотронуться сквозь тусклые серые облака до земли, которая вот-вот начала оживать после сырой, промозглой земли, охваченной гнилыми ветрами, что приносили жителям Империи лишь эпидемии и затяжные болезни. Однако ветер поменялся, и унес все то затхлое, что заставляло османский народ просыпаться по утрам с содроганием, боясь за свою жизнь и жизнь своих родных. Это было несколько символично, потому что и на политической арене Оттоманского государства происходили коренные изменения. Спустя некоторое время, вслед за внуком, ранее первым Османским наследником Шехзаде Мустафой, ушла Айше Хафса — первая женщина, получившая титул Валиде. С раннего утра муэдзины в высоких минаретах, что устремились в небеса, воздавали заупокойную молитву в ее честь, которая слышна была во всех частях Стамбула, и пробивала до глубины души своей тревожностью каждого, кому довелось ее услышать. Валиде Султан была женщиной влиятельной и почитаемой в народе. Османские подданные испытывали благоговейный ужас перед своим прежним правителем, Селимом Явузом, и потому возлагали свои надежды на Хафсу и на ее сына — будущего Султана Сулеймана — восходящую звезду Блистательной Порты. Когда молодая жена Явуза, красавица-татарка, прибыла в Манису госпожой и упрочила свое положение, став матерью четырех сыновей и пятерых дочерей, она тот час же стала наводить в главном санджаке собственные порядки. Для того чтобы прийти по нраву своему народу, стоит завоевать его любовь, занимаясь благотворительностью. Айше Хафса не жалела ни одного акче, стараясь улучшить жизнь жителей Манисы. С ее легкой руки в провинции были возвдвигнуты величественные здания мечетей, школ и целых комплексов для бедных и обездоленных людей. Именно с этим санджаком у ныне покойной женщины была связана значительная часть ее жизни. Она мечтала остаться в людской памяти как настоящая королева-мать, к которой в любое время дня и ночи можно было протянуть руку, и она непременно поделилась бы хоть золотом, хоть куском свежеиспеченной горячей лепешки. Хафсе удалось завоевать любовь народную, а вот в гареме ее не просто любили, а уважали. Причем, уважение наложниц, евнухов и прислуги подпутывалось страхом перед величественной султаншей, которая переступила порог дворца Топкапы не рабыней, как это было в подавляющем большинстве случаев, а законной госпожой, женой упокоившего много лет назад свою душу Султана Селима, с которой он заключил никях не по любви, а по династическим соображениям. Айше Хафса, заняв свое место, начала проводить в жизнь свою политику, грамотно распоряжаясь средствами, в срок выплачивая жалование, контролируя порядки в гареме и пресекая на корню бунтарские настроения. Султан Селим проводил значительную часть своей жизни в походах и особо не увлекался своим гаремом. С супругой он не считался, и султанша, успокоив свое — в который раз, — уязвленное самолюбие, решила сама выбирать и покупать наложниц, которые после собственными руками отправляла к своему мужу. Как и предполагалось, Селим Явуз не считал и не запоминал невольниц, которые попадали к нему по велению Хафсы. Но он даже представить себе не мог, какая боль пожирала будущую Валиде Султан, с каждым днем становясь все больше и невыносимее, и как горячие слезы жгли ее подкрашенные щеки каждую ночь. Самое сложное для Хафсы, пожалуй, было вырвать из своего сердца, что стало постепенно обрастать каменной оболочкой, ростки ревности — все-таки, Айше Султан была княжной Востока, и горячий темперамент давал о себе знать. Пережив удары по своему себялюбию, которые так часто наносили ей мачеха и сводная сестра, замужество с бесчеловечным Султаном, похоронив своих маленьких сыновей и сохранив жизнь своему любимому наследнику Сулейману, Айше Хафса добилась того, чего не смогли ее предшественницы — стала первой женщиной, что с честью носила титул Валиде Султан, но сломалась, не выдержала противостояния с умной и непокорной невесткой. Как только весть о том, что Валиде Султан скончалась, облетела гарем и ввела его в состояние хаоса. Равнодушным не остался никто: кто-то плакал, кто-то молился за упокоение души султанши, кто-то закрыл в себе свое горе. Конечно, нашлись и те, кто облегченно вздохнул, узнав эту страшную весть. Однако даже эти люди отчетливо осознавали, что гарем, с уходом Айше Хафсы из жизни, стоит на пороге войны: две могучие львицы — Шах-и-Хубан и Роксолана — выйдут на поле боя, чтобы сразиться в кровопролитной битве. Атмосфера в ташлыке царила соответствующая: мрачная, тяжелая, гнетущая. Украшения были сняты молчаливыми слугами, со столов, за которыми трапезничали рабыни, исчезли различные сладости, которыми те привыкли баловать себя ежедневно. С наступлением весны двери, ведущие на длинную террасу общей спальни наложниц, отворялись, и теплый воздух, в котором витала еле ощутимая сладкая дымка аромата ранних цветов, наполнял пространство, просачивался в легкие прислуг и невольниц, зажигая в их душах маленький, слабый огонек надежды на новую, более удачную, жизнь. Однако сейчас по-прежнему свежий воздух ташлыка был по большей части подавлен спертым, головокружительно тошнотворным запахом свечей, которыми окуривали помещение, дабы злые духи, пользуясь ситуацией, не овладели душами юных девушек. Жительницы комнаты рабынь оделись по случаю в простые, несколько грубоватые траурные платья, что шились для них, и входили в основной комплект одежды каждой невольницы. На свои ухоженные волосы, — ведь именно локоны были мерой женской красоты, — они набросили полупрозрачные черные платки. Все наложницы, рабыни, калфы выстроились в два ряда — по обеим сторонам ташлыка, — чтобы проводить свою бывшую госпожу в последний путь. Три девушки-служанки, будучи верными своей Валиде Султан при жизни, не смогли участвовать на черной церемонии: одна из них ослабела и лишилась чувств, а с двумя другими случился такой припадок, что сам Сюмбюль-ага хватался за голову, едва не сбив резким жестом с головы простую чалму на пол, воздавал молитвы Всевышнему. Кизляр приказал зажечь еще больше терпких свечей — вдруг то, что приключилось с рабынями, было не более чем проделкой посланников Шайтана. Хюррем Султан, заняла свое место в галерее ташлыка, специально отведенной для членов правящей семьи. Женщина была облачена в черный наряд с длинными, струящимися рукавами, лиф которого и пояс были вышиты черными круглыми бусинами, призванными имитировать жемчуг. Смеющаяся госпожа отдавала предпочтение обычно золотым украшениям, однако на этот раз ее выбор пал на увесистое, массивное ожерелье, гравированное причудливыми волнообразными узорами, центр которого венчал агат в тон платья Хасеки. Солнечные локоны Роксоланы были собраны ловкими руками молодой рабыни Чичек в воздушный узел на затылке. В медных прядях поблескивали загадочным темным мерцанием камни, впаянные в цепкие шпильки, больше напоминающие собой маленькие крючки. Дополняла простую прическу султанши серебристая диадема, ювелирные россыпи которой гармонировали с теми, что переливались в колье и в заколках Хюррем. Женщина чувствовала, насколько тяжел был камень, что упал на ее спину — точно бы Хасеки Султан водрузила на себя гранитную плиту. Казалось бы, ей почиталось свободно выдохнуть, ведь самый главный ее враг, влиятельный и беспощадный, пал от руки жестокого союзника Хюррем, с которым ей тоже в свое время довелось пережить множество неприятных ссор, но легче ей от этого не стало. Она уважала эту женщину, пусть они и боролись друг с другом. Однако Хафса не могла смириться с тем, что ее сын испытывал искреннюю любовь к рыжеволосой славянке, ведь ей самой не довелось ничего подобного за всю свою жизнь. Айше Султан воспитывалась в соответствии давними традициями, в религиозном духе, и она знала, что ее задача — стать хороший женой и матерью. Выросшая в довольно строгих нравах, будущая султанша никогда не видела других мужчин, кроме отца-Хана и многочисленных братьев от других наложниц Мангли I. Однако Нурсултан устроила брак, весьма политический, своей красавицы-падчерицы, и та, разумеется, была очарована своим мужем-шехзаде. Но очарование, даже какую-то легкую влюбленность, как рукой сняло после того, как Хафса познала истинную суть Селима, как только тот получил власть над Османами в свои обагренные руки. Хюррем осознавала, что ее свекровь пережила достаточно боли, чтобы стать такой безжалостной, запереть себя, точно в клетке, от всего мира. Ее душа была настолько темна, и для того, чтобы ее поняли, ушел бы не один десяток лет. Проницательная Роксолана догадалась: Валиде Султан боялась встретить на своем жизненном пути умную и сильную женщину, под стать себе. Но султанша не могла никак понять, что все дело было в ногайке Нурсултан. Потому Хафса выбирала для своего сына таких наложниц, которые не смогли бы перечить своей свекрови или конфликтовать с ней. По сути, Сулейман был лишен права полюбить ту женщину, к которой взовет его сердце. Вместо этого, он был вынужден любить тех, которых отправляла к нему его мать. Покладистая арабка Фюлане, которая потеряла рассудок, похоронив своего сына; нежная полька Гюльфем, что стала служанкой при сестре Султана, ревнивая и глуповатая черкешенка Махидевран, прибывшая в сераль госпожой, но так и не осознавшая ответственности своего статуса — все они были изначально выбраны в качестве возлюбленных Сулеймана Айше Хафсой. Они боготворили женщину, восхищались ей, и заслуживали ее любовь и покровительство. Но одна лишь рыжеволосая русинка Анастасия Лисовская, которая переродилась в Хюррем Султан, была выбрана сердцем Падишаха, и потому Валиде не могла распространить свою власть на ее непокорный нрав, острый ум и желание жить. Султанша почувствовала, как по ее щеке скатилась слеза, и она поспешила убрать незваную жидкость — ей следовало сохранить самообладание, чтобы помочь своей дочери Михримах, которая едва-едва держалась на ногах. Девушка была подавлена, и проплакала всю ночь, отчего ее красивое лицо опухло, светлые глаза покраснели и, точно бы, заплыли. Нос Луноликой госпожи был растерт и раздражен. Михримах была облачена в обыкновенное черное платье, которое ей помогла надеть утром Нурбану-хатун. Волосы дочери Роксоланы были тщательно расчесаны — благодаря настойчивости венецианки — и в распущенном виде спускались по спине к поясу. Султанша очень любила Валиде, и та любила ее тоже — по-своему, но любила, хотя часто сравнивала внучку со сводной сестрой — княжной Гаухаршад. Та тоже славилась своим умом, легким нравом и прирожденной кокетливостью. Природная веселость не вредила Гаухаршад быть открытой и искренней только с теми, кого она считала близкими, и высокомерно-холодной — со всеми остальными. Она, точно так же, как и Михримах, с головой бросалась в омут легких влюбленностей, и это ничуть не помешало княжне прийти к власти в Казани путем регентства, разделив влияние с братом. Но ни Хюррем, ни Михримах не знали, ровным счетом ничего о прошлом Хафсы Султан. Михримах за прошедший вечер ни разу не прикоснулась к той пищи, что была принесена заботливыми служанками. Юная султанша лишь регулярно просила подливать чистую прохладную воду в серебряный графин. Укрыв свои светлые волосы траурным покрывалом, она стояла, поддерживаемая под обе руки матерью и подругой. Госпожа изредка подносила к носу круглый пузырек с нюхательной солью, вдыхая неприятный специфический запах, морщась и поддергивая подбородком. Каждый раз, опуская глаза на свои руки, Луноликая принцесса останавливала свой взгляд на одном-единственном ювелирном украшении, — широком, золотом кольце, инкрустированном одиноким сапфиром — любимым камнем Валиде. Михримах чувствовала какое-то душевное тепло, глядя на перстень, потому что с ним у нее была связана личная история: достаточно много времени в дни светлого беззаботного детства она любила проводить в покоях Айше Хафсы. Султанша трепетно любила внучку, и, сажая ее к себе на колени, она высыпала содержимое одной из шкатулок на темно-зеленую обивку тахты. В один из таких дней шестилетней Михримах на глаза попалось кольцо, что нынче поблескивало загадочным синим мерцанием на ее пальце. Валиде заметила, как загорелись глаза внучки, и подарила ей это украшение, долгое время пролежавшее на дне шкатулки принцессы. Сейчас Михримах Султан воспринимала его как что-то вроде оберега. Неподалеку от Хасеки, ее дочери и воспитанницы, стоял Шехзаде Мехмет с двумя младшими братьями — Селимом и Баязидом. Последние были довольно малы и не совсем понимали суть происходящего, однако держались с надлежащим достоинством. Мехмет где-то в глубине души гордился братьями, но понимал, что сейчас не время говорить об этом. Также юноша знал, что он — опора матери, и он должен соответствовать своему положению, к тому же, близился день его отъезда в санджак Маниса — провинцию, которая так много значила для его покойной бабушки. Принц решил спрятать свое горе, свою боль где-то на дне своей души, трещина на которой образовалась, когда Шехзаде Мустафа покинул грешную землю. Наследник Османского престола чувствовал глубокое опустошение, ведь Хафса внесла большой вклад в развитие своего внука. На процессии присутствовала Нурбану, и Мехмет успел обменяться с девушкой парой взглядов. В его памяти была жива их встреча в библиотеке, когда юноша в полной мере смог насладиться знакомством с венецианской компаньонкой своей сестры. Крепко сжимая руку Михримах и пытаясь ее утешить, Нурбану бросила долгий взгляд своих темных глаз, которые казались еще более темными, оттененные печальной чернотой траурных нарядов. И мать, и бабушка воспитали Шехзаде в духе ислама, в согласии с древними традициями, которые учили почитать свою семью. Потому Мехмет знал, что венецианская хатун находится в гареме его отца, а, значит, он, наследник, не имеет на нее никаких прав. Шах Султан вместе с сестрой и Гюльфем-хатун держались подальше от Хюррем и ее детей, хотя султанша с самого утра поссорилась с законной женой своего брата, потому что хотела, чтобы племянники поддерживали ее своим присутствием в этот тяжелый для всех момент. Статная Хубан, облаченная в черные одежды, с распущенными угольными волосами была больше похожа на какую-то огромную птицу, чем на представителя правящей Династии. Черты ее лица заострились, веки точно отяжелели, а на коже у губ образовались глубокие складки, которые казались еще более резкими из-за плотно сжатых губ. Глаза Шах-и-Хубан были сухими, словно она не уронила ни одной слезинки. Отчасти это было правдой, ведь женщина, подобно своей матери, лишь оставаясь в одиночестве, могла дать волю чувствам. Ей думалось, что демонстрация своих эмоций в обществе — это проявление слабости, а Хубан должна быть сильной хотя бы потому, что ее сестра Хатидже и вовсе потеряет рассудок, если она не будет с ней рядом, несмотря на их давнюю тихую неприязнь друг к другу. Шах негласно фактически заменила Валиде Султан на месте управляющей гаремом, пусть даже Султан Сулейман не сделал никакого официального заявления на этот счет, да и к обязанностям женщина еще не приступила. Однако было еще одно препятствие — муж султанши. Пока она не получит развода, она не сможет жить во дворце на правах управляющей, и всем было интересно, как Падишах разрешит такую семейную задачу. Женщина чувствовала, как вместе с ее матерью уходит какая-то ее часть, которая прежде была неотъемлемой от ее души. Она прибыла сюда, в Топкапы, для того, чтобы помочь бороться своей Валиде прежде всего с рыжей Хасеки, а после — с остальными недоброжелателями. Но Шах не смогла, и она винила себя в этом. Будь она более внимательной и менее эгоистичной — они смогли бы с матерью довести свое дело до конца: сначала они бы очернили Роксолану в глазах Сулеймана, а после — окончательно уничтожили бы ее. Злоба на Хатидже, ненависть к Ибрагиму и к собственному мужу застелили туманной пеленой прекрасные глаза Шах Султан, и она бросилась в ядовитую пучину обиды и зависти, борясь с призраками прошлого. О минувших днях следовало бы позабыть, но вместо этого женщина едва не потеряла себя. Должно быть, в этом проявились прожитые годы — еще несколько лет назад Хубан стремилась бы к власти, к влиянию, позабыв о чувствах, спрятав их на дне колодца своей души, но сейчас все случилось наоборот. Кроме того, Шах думала, что не сердечные приступы стали причиной смерти Валиде Султан, далеко не они. Скорее всего, дело было в отравлении, но более изящном, и потому сейчас ей не хотелось отгадывать сию загадку — состояние госпожи и ситуация были не подходящими для этого. И все-таки, Хубан не выдержала, и ее глаза наполнились соленой жидкостью. Она поднесла к глазам руку и потерла их парчовым рукавом, отчего они стали краснее. Восемь евнухов, среди которых был Сюмбюль-ага, внесли гроб, обитый алым бархатом, в ташлык. Кизляр-ага не мог сдержать свои чувства, хотя он уже много лет не служил Валиде Султан. Он помнил ее юной красавицей, с ярко подведенными глазами, хрупкой, точно хрусталь, и тонкой, точно струна. Тогда он, молодой евнух, состоявший на службе во дворце Манисы, заприметил в этой новоприбывшей госпоже острый ум, быструю хватку и способность грамотно вести дела. Ей он был обязан своим продвижением по службе, однако Сюмбюль оставил Хафсу, чтобы перейти в услужение новой султанше, более энергичной и влиятельной, чем предыдущая. Хатидже Султан, до этого момента тихо стоявшая и удерживаемая под руки Шах-и-Хубан и Гюльфем-хатун, точно одержимая, оттолкнула их и преградила процессии путь. Султанша была больше похожа на колдунью, чем представительницу Османской Династии: ее длинные каштановые волосы были всколочены и не расчесаны, небрежно свисали грязными прядями на лицо и на плечи женщины, едва прикрытые платком. Под глазами Хатидже залегли темные тени, которые и так долгое время не сходили с ее лица. В порыве истерики султанша вонзила в свои щеки и в шею острые ногти, оставив как напоминание алые царапины. Лекари опасались, как бы они не загноились, и регулярно ухаживали за травмированной кожей Хатидже Султан, но ей было все равно. Покинул мир единственный человек, который действительно любил Хатидже. Валиде была ее миром, частью души ее, ее опорой и поддержкой. Пусть Айше Хафса и не смогла дать должного воспитания своим дочерям, вырастить их действительно достойными женщинами, она все равно любила их, по-своему любила, стараясь обеспечить благополучием их дальнейшую жизнь. Обезумевшая от горя султанша бросилась на колени перед процессией, которая двигалась к выходу из ташлыка. Из горла несчастной вырвался сдавленный вопль, — за несколько дней, пока шла подготовка к церемонии погребения, Хатидже сорвала голос, но ее голос был куда красноречивее слов. Тут же на помощь султанше бросились Шах и Гюльфем. — Хатидже, дорогая, поднимайся, — дрожащим голосом произнесла Шах Султан. Она проглотила свою давнюю обиду на сестру, что вышла замуж за человека, который, по мнению Хубан, был предназначен ей самой судьбой. Горе сблизило двух женщин, положив конец их молчаливой войне. — Я не хочу, Шах, — Хатидже отрицательно покачала головой, — я не в силах. Мое тело не слушает меня. Разве смогу я жить дальше без своей Валиде? Так, как она, меня не любил никто в этом мире. Султанша горько заплакала, навзрыд, издавая звуки, похожие на вой. Согнув пальцы, она провела ими по холодной мраморной поверхности пола, издавая скрежет и ломая ногти. Шах-и-Хубан не выдержала и прижала к себе сестру, поглаживая ее по некогда прекрасным густым волосам. Гюльфем опустилась рядом, стараясь не нарушать момент проявления, должно быть, впервые за долгие годы, искренней заботы между двумя сестрами. Она аккуратно дотронулась до руки Хатидже, сжав ее холодные пальцы. — Госпожа, — тихо сказала хатун, — поднимитесь, прошу вас. Поверьте, наша Валиде Султан сейчас в лучшем мире. Не сомневаюсь, что перед смертью она ощутила аромат роз… Валиде сейчас наблюдает за нами с небес, и, я уверена, рана на ее бедном сердце кровоточит из-за ваших страданий. Вы всегда были примерной дочерью, султанша, так не вынуждайте же вашу благословенную матушку переживать за вас. Речь Гюльфем-хатун подействовала отрезвляюще на Хатидже Султан. Она подняла голову и пронизывающе посмотрела на свою компаньонку. Госпожа и правда была прилежной дочерью, которая старалась не огорчать свою мать. Женщина покорно поднялась с колен и позволила Шах увести себя в сторону. Процессия двинулась дальше, и Гюльфем, заняв место рядом с султаншами, проводила ее долгим взглядом, полным тоски, боли и печали. Она была благодарна Валиде Султан за свою судьбу, на которую никогда не сетовала. Именно Хафса выбрала юную польку Росалину как вторую наложницу своего сына Сулеймана, после того, как арабка Фюлане родила ему перевенца-шехзаде. Она покорила и Хафсу, и Падишаха своей добротой, нежностью и кротостью. Однако обладая такими качествами, невозможно не то что бы выжить в гареме, но и удержаться на вершине, пусть и не на самой высокой. Вскоре Гюльфем-хатун претерпела падение — рука, которая ее толкнула в спину, была рукой черкесской княжны Бахарай — будущей Махидевран Султан. А после женщине предстояло потерять сына и провести годы во Дворце Слез, если бы не вмешалась Валиде Хафса — она настояла, чтобы Гюльфем осталась во дворце на правах компаньонки Хатидже — девушки очень сблизились, и Айше бы не хотелось разлучать их. Как только процессия покинула женскую часть сераля Топкапы, евнухов сменили Паши Дивана, в числе которых были Ибрагим, Рустем и Лютфи, а во главе мужчин двигался безутешный Султан Сулейман. Все они были облачены в черные, но богато расшитые одежды. Все они испытывали разнообразную гамму чувств — от ощущения невосполнимой потери до циничного равнодушия. За пределами Топкапы Валиде Султан Османской Империи провожали в последний путь янычары, которые почитали мать их Повелителя. Она никогда не жалела золота для султанских войск, чтобы те, в случае мятежа, выступили в защиту ее сына. Теперь же у этих жестоких мужчин появилась новая покровительница — Роксолана, — она не жалела для янычар ни одного золотого акче. Наконец, гроб с телом одной из самых почитаемых Османских женщин был предан земле в мавзолее мечети Султана Селима Явуза. Свое последнее пристанище Хафса Султан нашла рядом со своим законным мужем. …Стала священной земля, приняв в свое лоно прах почтенной султанши.

***

Однако жизнь не стоит на месте, и вскоре все возвращается на круги своя. Много воды утекло с того момента, когда Валиде Султан была предана земле в мавзолее Селима Явуза. Дворец держал траур чуть дольше положенного срока. Сразу же после церемонии погребения свободные пришлые женщины отчитали заупокойный намаз, а служанки раздали наложницам и другим гаремным жителям халву. Не зря говорят, что если одна половина ночей месяца черная и непроглядная, другая половина будет непременно лунной и светлой. После каждого грустного события обязательно происходит что-то светлое и хорошее, и, как только плодоносные деревья в султанском саду покрылись сочной листвой и распустились белоснежными сладкопахнущими цветами, было принято решение об отъезде Шехзаде Мехмета в санджак. Ужасная суматоха царила в серале Топкапы: слуги всюду сновали, девушки старались выкроить немного времени, чтобы переброситься друг с другом парой слов, а утомленный Сюмбюль-ага и все те, кто находился у него в подчинении, воздавали молитвы Аллаху и сетовали на свою нелегкую долю. Хасеки Хюррем Султан ощущала себя не менее уставшей, чем штат ее подчинененных. С тех пор, как Валиде Султан покинула земной мир, и тело ее было предано земле, женщина не раз мысленно обращалась к своей покойной свекрови. Удивительно, ведь рыжая славянка предпочитала забывать обо всем, что готово было денно и нощно терзать ее ум, отдаваясь более насущным проблемам. Роксолана впервые чувствовала себя так, точно хватка и активная жизненная позиция решили оставить ее, когда большая, значительная, часть ее тернистого пути была пройдена. Здоровье — физическое и психологическое — было подорвано, и причиной тому стали не происки неугомонных врагов, а груз проблем, свалившихся на султаншу. Делить власть над гаремом с Шах Султан было непросто — дочь Хафсы по природе своей была неуступчивой и непоколебимой. Для того чтобы остаться заменой управительнице гарема, ей следовало развестись с мужем, ибо замужние сестры не имеют никаких прав на управление. Но Сулейман не спешил ни давать разрешения на развод Хубан Султан и Лютфи Паши, ни передавать официально власть в руки своей законной жены. Обе султанши — и Шах, и Хюррем, — устроили тайную войну с подкупами, убийствами и разрушением авторитета. Роксолана знала, какое жалование тайно платит ее соперница наложницам, а потому старалась всегда заплатить им в срок с надбавкой от своего имени. Но и о янычарах рыжая госпожа не забывала. Она была щедра с этими жестокими мужчинами, которые привыкли всю жизнь проводить в полях, проливая кровь — свою и вражескую, — и регулярно доплачивала положенное им жалование от имени своего старшего сына Мехмета. Все-таки, ситуация в стране была небезопасной — бунт мог назреть в любое мгновение. Народ все еще скорбел по своей главной покровительнице, что ступила на их землю с борта крымского корабля. Первое время даже ходили слухи, что не без помощи яда ушла в мир иной Валиде Хафса Султан, но слухи эти были моментально пресечены и опровергнуты. Коррупция процветала в Османской Империи, и, казалось, она устоялась настолько, точно в таких масштабах она пребывала с момента возникновения государства. Всюду — в Совете Дивана, в санджаках, во дворце и даже в армии, — занимали высокие посты люди, назначенные не без помощи Ибрагима, Рустема и Хюррем. Первые двое, говоря по правде, являли собой оппозицию друг друга, но это не мешало им помогать продвигаться вверх по должностям людям, которых они считали верными себе. Военных походов не случалось давно, и, если в народе ходили недовольные разговоры, то янычары, получившие золото, вынуждены были молчать. Хюррем Султан, нервно прошлась вдоль своих покоев, скрывшись в них от всеобщей суматохи. Скрестив на груди руки, женщина бросила недовольный взгляд в зеркало, отражавшее ее в полный рост. Скептически оглядев себя, славянка поспешила отпрянуть от отражающей поверхности, украшенной широкой посеребренной рамкой. Лицо ее крайне побледнело и выражало все признаки усталости. Казалось, она даже немного приуменьшилась в росте, и лишь рыжие, непотускневшие локоны ясно говорили о том, что у этой женщины огня в крови так много, что тосковать ни одному своему недоброжелателю она не позволит. Сегодня Роксолана чувствовала, точно от нее отрывают какую-то часть ее души. Отчасти это и было так, ведь ей пришлось впервые признать, что ее первенец, ее Мехмет, названный в честь великого Султана Мехмета Фатиха — Завоевателя, вырос, и теперь он, отправляясь в свой санджак, должен нести самостоятельную ответственность за свои поступки. Однако Роксолана гордилась сыном. Она была рада, что смогла достойно воспитать его одновременно в традициях двух культур — мусульманской и христианской. Начиная со дня его рождения, женщина боялась за жизнь своего Шехзаде — ведь и враги, и болезни могли отобрать сына у матери, что точно львица яростно и ревностно оберегала его, практически нападая даже на Династию. Какой-то подсознательный страх мучил Хюррем Султан: она боялась, что Ибрагим Паша сможет так сблизиться с ее Шехзаде, что принц, недолго думая, переметнется на сторону своего дяди, позабыв о матери. Грек был настолько хитер и коварен, и речи его, словно дурманящая дымка наркотической свечи, проникали в умы его оппонентов, ломали их волю и подчиняли грамотному кукловоду — Визир-и-Азаму. Поэтому султанша на корню пресекала всякие возможные попытки сближения принца и Паши. Вместо этого она ненароком устраивала «случайные» встречи своему сыну с Рустемом Пашой, и изначально поставила хорвата учителем верховой езды своим детям. Что и требовалось ожидать — Мехмет действительно сблизился с будущим зятем своих родителей. После того, как османский наследник превратился из рассудительного, тянущегося к наукам, мальчика в несколько импульсивного юношу, Хюррем стала беспокоиться за него еще больше прежнего. Она старалась воспитать его в духе уважения и почитания старших, что у нее получилось, ибо Мехмет видел своего отца, Султана Сулеймана, своим примером и образцом для будущей жизни. Шехзаде ни разу не посягнул на гарем Повелителя, чего опасалась Роксолана. Ведь в случае, заведи принц связь с какой-то из наложниц, состоящей в гареме Падишаха, наказание было бы жестоким для них двоих: девушке бы сделали аборт, окажись она беременной, после которого она бы возможно умерла, или бы отправили в Старый дворец. Судьба принца оказалась бы еще более сложной, но Хюррем Султан сделала бы все возможное и невозможное, ради благополучия собственного ребенка. Устав держаться все время на ногах, рыжеволосая Хасеки опустилась на топчан, подперев рукой подбородок. Она потянулась руками к лицу, чтобы потереть глаза, но вовремя вспомнила, что ее ресницы были подкрашены, а веки подведены растушеванной в легкую дымку сурьмой, и потому устало потерла виски. Сейчас она понимала свою мать, Марию Лисовскую, как никогда раньше. Рыжая женщина на себе проверила, что чувствовала ее матушка, когда шли приготовления к свадьбе старшей, любимой дочери, которая была как лучик света для своей семьи. Мария отказывалась признавать, что ее дочь уже достаточно взрослая, и что скоро она создаст новую семью. Но жизнь уверенной в своем будущем девушки внезапно изменилась очень резко в противоположную сторону, и ей, юной Анастасии, пришлось отказаться от всех своих надежд и замыслов. А теперь она уже сама мать, и ее старшему сыну почти столько же лет, сколько и ей на момент ее несостоявшейся свадьбы. И ей, Роксолане, приходиться мириться с мыслью, что Мехмету придется действовать и поступать, согласно его мыслям и желаниям, быть в ответе не только за себя, но и за свою семью, которую он непременно заведет в Манисе. В любом случае, она его мать, и в любой момент Хюррем Султан поможет своему сыну, если обстоятельства того потребуют, даже если их будет разделять огромное расстояние. От мыслей женщину отвлек какой-то непонятный шум за дверью, и она отвлеченно взглянула на дверь, удивленно приподняв бровь, словно она ожидала кого-то. Спустя несколько мгновений дверь, ведущая в покои Хасеки, отворилась, и через порог вихрем перепрыгнула Нурбану-хатун. Она была облачена в простое темно-синее платье, оттенок которого был достаточно темен для девушки возраста этой хатун. Наряд, сшитый из шелестящей ткани, дополнял кафтан, украшенный серебряной вышивкой, которая изображала всевозможные восточные узоры. Талию венецианки перетягивал широкий, звенящий при ходьбе, пояс синего цвета, однако был она несколько тонов темнее самого платья. Мрачноватый наряд, сбитые угольные локоны, что от быстрого бега выбились из прически и упали на лицо Нурбану, создавали несколько агрессивный образ. Острое лицо венецианки, не блиставшее классической красотой, было искажено гримасой злобы и неприязни, точно Нурбану на ее пути попалось что-то, что могло всколыхнуть в ее душе лишь негативные чувства. Черные, почти графичные брови брюнетки были нахмурены, отчего на переносице и на лбу у нее возникли глубокие прорезавшиеся морщины. По обыкновению ярко окрашенные губы сжались в тонкую, алую нить, а густо подведенные черной сурьмой глаза сузились, и, казалось, метали молнии, готовые испепелить неприятеля так, точно тот был письмом, написанным на тонком пергаменте и брошенным чьей-то злой, рассерженной рукой в пылающие сухие дровни. Девушка сжимала и разжимала кулаки от ярости, судя по ее внешнему виду. Но как только взгляд миндалевидных густо накрашенных черных глаз Нурбану встретился с взглядом серо-зеленых, светлых и чистых, что прохладная вода в источнике, глаз Хюррем, венецианка почувствовала, как гнев медленно освобождает ее тело. Компаньонка Михримах Султан перестала дышать так громко и часто, и вскоре ее лицо почти стало ясным. Лоб разгладился, исчезла складка, что прорезала переносицу хатун, губы, с частично съеденным алым бальзамом, приоткрылись. — Что так возмутило тебя, Нурбану-хатун? — Раздался невозмутимый, полный спокойствия голос Хюррем Султан. — Госпожа, — уверено начала Нурбану, но осеклась — ее тон голоса был непозволительно фамильярным, и Роксолана никогда не простила бы никому, чтобы кто-то так разговаривал с ней. — Госпожа, — более мягко произнесла венецианка, и Хасеки Султан кивнула ей, как бы давая свое разрешение на продолжение разговора, — султанша, мне стало известно, что Шехзаде Мехмет скоро отправится в санджак Манису, чтобы управлять ей, и вы отдали приказ подобрать подходящих девушек для его гарема. Я бы тоже хотела отправиться вслед за Шехзаде, и я выразила свое желание слугам. Но я получила отказ, так как Хазнедар-калфа сказала мне, что я не окончила свое обучение, а также, что я слишком худая не протяну и месяца во дворце Сарухана! Девушка отчаянно всплеснула руками, и в ее глазах появились слезы бессилия. Она не могла позволить себе проронить хоть одну-единственную слезинку, и быстро-быстро несколько раз похлопала ресницами, чтобы заставить соленую жидкость отступить обратно. — Умерь свой пыл, Нурбану, — вот тебе мой совет, — строго, по-родительски, произнесла Хюррем Султан, сцепив пальцы в замок и положив их на подол платья, — хотя, я понимаю, что ты молода, импульсивна, ведь я сама была когда-то такой же. Слуги верно полагают, что твое образование еще не закончено, тебе предстоит еще долгий путь постижения науки одалисок. Ты еще недостаточно осведомлена о том, как полагается вести себя, будучи наедине с Шехзаде, как обращаться с членами правящей семьи, и какие предписания следует соблюдать правоверной мусульманке. — Султанша, — взмолилась Нурбану, бросившись на колени перед своей рыжеволосой воспитательницей, — я прошу вас, отправьте меня в санджак, — клянусь, вы не пожалеете, если поступите в соответствии с моей мольбой. Звезды предрекли мне великую судьбу, и я не хочу терять шанс воплотить это предсказание в жизнь. Султаншу поразили и удивили слова ее протеже, которую она воспитывала наравне с собственной золотоволосой дочерью. Женщина знала, что венецианская хатун увлекалась астрологическими науками и, когда ночь выдавалась ясной, взбиралась на самый высокий этаж смотровой башни, чтобы скоротать время за любимым делом — составлением натальных карт. Роксолана поощряла увлечение воспитанницы, в то время как многие даже побаивались из-за этого Нурбану, считая ее колдуньей — что же, Хасеки Хюррем тоже когда-то пережила подобный период в своей жизни. И все-таки, она верила в то, что небесные тела влияют на судьбы человека, ибо даже приливами и отливами руководит прекрасная серебряная луна. Глаза рыжей женщины внимательно изучали неизвестные знаки, переплетения цифр и линий. Пробежав глазами по пергаменту, Хюррем отложила в сторону карту судьбы Нурбану, и отряхнула одну руку о другую, чтобы убрать с пальцев черные тени графита. — Что же, Нурбану, считай, что тебе выпал счастливый шанс подняться с колен рабства и возвыситься над своими соперницами. Если ты готова пройти по моему следу, узнать, чего стоит истинная радость и горькая печаль, кто есть предатель и кто — друг, если ты готова обагрить кровью свои руки, ибо в этом дворце никто не останется невинным, — я распоряжусь насчет и твоего отъезда тоже. — Законная жена Султана проговорила свою речь строгим учительским тоном, не нарушая с девушкой зрительного контакта. Однако слова рыжей так вдохновили ее, что венецианка мгновенно отрывисто ответила: — Госпожа, я готова. Я знаю, что путь мой будет тяжелым и кровопролитным, но я вас не подведу никогда. И, клянусь, продолжу традицию, начатую вами, — выдержав паузу, добавила хатун. Первоначально Нурбану в знак благодарности захотела броситься на колени перед своей рыжеволосой покровительницей, которая делала для нее ничуть не меньше, чем для родной дочери. Но тут же девушку от этого жеста остановило воспоминание, которое было живо в ее памяти: то был первый совет, которая солнечная Хюррем Султан дала тогда еще Сесилии Веньер-Баффо: никогда не опускаться не перед кем — иначе она привыкнет к этому и всю жизнь проведет в подобном положении, — так, как это стало с Махидевран Султан. Трогательный момент обмена благодарностями и советами нарушил Сюмбюль-ага, который перед вторжением в покои своей госпожи трижды постучал в дверь — короткими, торопливыми постукиваниями. Евнух выглядел крайне обеспокоенно, дыхание его было прерывистым, а взгляд — практически полубезумным. После смерти Валиде Султан он был весьма удручен — все-таки, красивая война двух влиятельных женщин выматывала и его тоже. А порой Кизляр-ага очень осторожно передвигался по Топкапы — слуги Шах-и-Хубан, ровно как и слуги Роксоланы, постоянно были начеку. — Госпожа, — поклонился ага своей султанше, — наш Повелитель, наш справедливый Султан Сулейман-хан приказал разнести важную весть во все концы Османской Империи — сегодня он принял решение выдать замуж свою жемчужину Михримах Султан за Рустема Пашу. — Велик Аллах! — Воскликнула огненная госпожа, воздав руки к Всевышнему. Глаза ее влажно заблестели, а на просветлевшем лице широким росчерком обозначилось такое просветление, что Нурбану, бросив взгляд на мать своей подруги, на мгновение стало страшно. — Повелитель впервые после смерти Валиде Султан обратился к внешнему миру, да еще с такой чудесной новостью. Воистину, Всевышний внял моим молитвам. Роксолана не могла выразить свою радость. Она с давних времен вкладывала в голову Сулеймана мысль о верности Рустема, о его остром уме и львином сердце. Повелитель, не без помощи своей жены, узнал, как хорватский Паша близок с Шехзаде Мехметом, как открыт с Михримах Султан, отчего девушка щедро одаривает его своей благосклонностью, которую она редко проявляла к кому-то, кто действительно был ею любим и дорог ей. Он был наслышан об успехах Паши на заседаниях Дивана и возлагал на него большие надежды, как на грамотного политика Османской Империи. Хюррем Султан даже не пришлось просить у своего супруга, чтобы тот заключил весьма выгодный союз между Михримах Султан и Рустемом Пашой. — Михримах еще не знает об этом? — Спросила Хасеки, не скрывая радости от верных ей людей. — Повелитель сам намеревается сказать об этом нашей султанше. Он уже приказал позвать ее для очень, — Сюмбюль-ага сделал акцент на слове «очень», — серьезного разговора. — Мы — любимые рабы Аллаха, Сюмбюль, — воодушевленно произнесла султанша, довольно прикрыв глаза и откинувшись на спинку топчана, — раз Он так милостив к нам. Прикажи раздать в ташлыке бакшиш и праздничные сладости — пусть все знают, что после такого большого горя пришла в наш дворец такая великая радость. А еще, прикажи служанкам от моего имени готовить Нурбану-хатун в отъезд — она едет с гаремом моего льва в Манису. Сюмбюль-ага удивился, сморщив нос по своему обыкновению, но возразить султанше он не посмел. Евнух лишь исподлобья взглянул на протеже Хюррем Султан, отметив при этом, как довольна была венецианка, гордо вздернув подбородок. Слегка покачав головой в знак своего негодования, Кизляр-ага, жестом подозвав к себе Нурбану, поспешно вывел ее из покоев, чтобы дать распоряжения, касающиеся ее дальнейшей жизни. Роксолана, как только ее покои опустели, наконец-то в полной мере ощутила то душевное волнение, что всецело завладело ею. Она рывком поднялась с топчана. Женщина взмахнула расшитыми полами платья темного насыщенного фиолетового платья. Заламывая пальцы, она нервно измеряла комнату шагами — не потому, что была расстроена, а потом, что она даже в мыслях не допускала такого удачного поворота событий. Хасеки уже давно начала подводить Султана к тому, что Империя нуждается в политическом браке Михримах Султан с верным правящей семье человеком, а именно — с Рустемом Пашой, который не единожды доказывал Династии свою преданность. Естественно, Хюррем переживала за дочь, некоторый страх за то, как принцесса отнесется к отцовскому решению. Когда-то рыжая госпожа обещала своей Луноликой дочери, что позволит девушке выйти замуж за того человека, которого выберет ее сердце. Но все это было химерой, романтической иллюзией, ведь Михримах была не простой молодой особой, а единственно дочерью Султана Сулеймана, и интересы государства были превыше личных. Султанша была очень юна, думала Хасеки Хюррем, и не могла пока в полной мере осознавать всю серьезность своих обязанностей. Когда-нибудь она все поймет, и будет благодарна своим родителям за удачно устроенную жизнь. Также Роксолану развлек и разговор с Нурбану. Однозначно, венецианка нравилась ей с каждым днем все больше и больше. Иногда рыжеволосой казалось, что эта своенравная хатун была ей собственной дочерью, а не дочерью ее именитых родителей. Однако если Нурбану-хатун станет фавориткой Шехзаде Мехмета и родит ему детей, тогда Хюррем Султан вполне законно сможет назвать ее своей родной дочерью. От осознания того, как выросли ее родные дети, женщина ощутила невероятно тяжелый прилив тоски. Чтобы ненароком не уронить несколько слезинок, огненная Хасеки быстро-быстро несколько раз взмахнула подкрашенными ресницами. Выйдя на террасу, она взглянула вдаль, положив руки на перила — и рукава тот час же испачкались белой известью. Созерцание гребней темно-синих волн прохладного Босфора было, несомненно, прекрасным занятием, однако у султанши была еще одна неразрешенная проблема — Паргалы Ибрагим Паша, а точнее — разговор с ним, который бы расставил все по местам, ведь Роксолана не видела Визиря с тех самых пор, пока Валиде Султан все еще была при жизни, а потому Хюррем решительно направилась в его кабинет.

***

Последнее время раздражение превратилось в нормальное состояние Лютфи Паши. С каждым днем оно набирало все большую силу, и, казалось, преобладало над ним, — когда-нибудь гнев его превратится в огненный фонтан, и брызги его распространятся на каждого, кто скажет или сделает что-то неугодное Паше. Вообще, Лютфи Паша считал себя истинным правоверным, он чтил нормы Писания и даже стремился толковать их, однако его поведение порой очень противоречило поведению настоящего мусульманина. Виной тому были внутренние проблемы Паши, которые истязали его не первый год. Его угнетали их сложные с Шах Султан взаимоотношения. Их конфликты длились уже долгие годы, но и Хубан, и Лютфи запирали свои склоки в стенах своего дворца, что послужил подарком от Султана Селима на их свадьбу. Однако с временным переездом в столицу скрывать обоюдную неприязнь друг к другу стало проблематично — недруги не дремали и старались добыть то, что могло бы очернить в глазах Династии как султаншу, так и ее супруга. А вот последняя их ссора вполне смогла сыграть на руку врагам. Паша все еще одергивал себя, каждый раз прокручивая в голове тот наиболее опасный момент противостояния с Шах Султан. Лютфи не узнавал ее: прежде прохладно спокойная, она взорвалась, точно вулкан, кипящая лава которого не щадила никого, кто встал бы у нее на пути. Тогда султанша была не похожа на саму себя — платье на ней было неопрятно мятым, обнажающим плечи и грудь упавшими рукавами, волосы были растрепаны, а блестящие, тщательно завитые на горячие щипцы локоны, выбились из прически и упали на пылающее злобой и ненавистью покрасневшее женское лицо. Несмотря на то, что Лютфи хотелось тогда сжать своей большой сильной рукой тонкую шею Шах, и сжать ее так, чтобы султанша трепетала, жадно глотала воздух, приоткрыв очерченные губы, умоляла о пощаде, позабыв о своей заносчивости, — и все-таки, мысленно он отмечал, что даже беспомощная от ярости, с искаженным в истерике лицом, Шах-и-Хубан все равно была красива своей знойной, и одновременно бесстыдно-холодной красотой. Лютфи Паша, если бы кто-нибудь десятилетия назад рассказал ему о его теперешней жизни, просто рассмеялся бы в лицо тому человеку. Заключая никях с красавицей-дочерью жестокого Султана Селима и Хафсы Султан, он и думать не смел, что эта статная высокая и развитая для своих четырнадцати лет девушка станет тем исчадием Шайтана, что будет старательно портить ему жизнь. Конечно, в неудавшемся браке был виновен и сам мужчина, и на его плечах был груз ответственности за это. Однако двое этих людей по-прежнему изводили друг друга, стараясь ударить друг друга больнее. Шах Султан испытывала Лютфи Пашу не только как супруга, но и как мужчину. Слухи об их странных, весьма странных, отношениях просочились даже в Совет Дивана. Иногда он сам едва улавливал едкие шутки других Пашей Дивана. Мужчина был зол. Он искренне ненавидел свою жену, и старался совсем забыть о том, что когда-то имел слабость влюбиться в нее: на самом деле, не потерять голову от тогда еще юной султанши, самой смелой и способной из всех дочерей Айше Хафсы Султан, было трудно. Стройная, длинноногая и грациозная, она умела подогревать интерес к себе, но, несмотря на свою яркость, она была холодна, и ее холода вполне хватило бы, чтобы в качестве наказания за какую-нибудь провинность напустить снежную и холодную зиму на жителей Стамбула. После того, как Хубан стала матерью настоящей южной красавицы Эсмахан, она и вовсе перестала подпускать к себе своего супруга, неприкрыто насмехаясь над его мужской природой. А гарема Лютфи Паша иметь не мог — женясь на представительнице Династии, мужчина должен был отказаться от этого показателя благосостояния и роскоши. Совесть и какие-то внутренние убеждения не позволяли мужчине идти на супружескую измену, тем более, если бы его это вдруг открылось, ему было бы несдобровать — и Шах Султан, и ее именитая семья, растерзали бы как Пашу, так и ту несчастную, что стала бы его любовницей. Он прожил на этой земле слишком много, чтобы хорошо понимать все то, что его окружало. Паша достаточно изучил людей, научился угадывать их мысль по одному жесту или взгляду. Оттого его беспокоила одна хатун по имени Гизем, что стала подарком Шах-и-Хубан от Роксоланы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, с какой целью эта пышногрудая белокурая рабыня была подарена Хюррем Султан сестре ее законного мужа. Очевидно, что рыжеволосая султанша затевала игру, сокрыв ее под тенью своего жеста со своим красивым «подарком». Рабыня не в первый раз попадалась на глаза Лютфи, то мелькая где-то во дворцовых коридорах, то задерживаясь на выходе из спальни Паши, «случайно» отстав от остальных слуг. Она призывно глядела из-под ресниц на мужчину своими бесстыдными синими глазами, иногда допуская себе недвусмысленные жесты. Но Лютфи Паша чтил мораль, а потому и прогонял Гизем от себя раз за разом, пока та не бросила все свои попытки соблазнить супруга Шах Султан. Заняв должность в Совете Дивана, Паша стал активно вершить свою политику, напоминающую больше произвол. Наверное, таким образом он старался сместить с должности ненавистного оппонента Паргалы Ибрагима, и занять его место Великого Визиря. Пару дней назад муж Шах Султан сделал попытку запретить все заведения свободных нравов, где мужчины собирались с целью выпить вина, покурить и полюбоваться на красивых танцовщиц. Пока об этом не знал никто, но все в мире, рано или поздно, выплывает наружу. Но сегодняшний случай превратился в саблю, которая готова в любой момент отсечь Паше голову, точно он был взбунтовавшимся мятежником, а не зятем Династии. Все началось с того, что к мужчине, который сумел завоевать в обществе славу закоренелого любителя морали, порой доходившего до абсурда, несколько человек под руки притащили женщину — молодую красавицу с точеными чертами лица и роскошными темными волосами, что локонами обременяли ее совершенный лик. Женщина не боялась поделиться с окружающими своей красотой, а также зарабатывала себе на жизнь занятием проституцией. Не обращаясь к Кадию и не имея на то разрешение, Паша устроил показательный суд над несчастной, приказав сжечь ей половые органы. Даже янычары, которые проводили всю жизнь в походах, привыкшие наблюдать за разными проявлениями жестокости, и те не смогли до конца смотреть на то, как долго и мучительно умирала красавица. Лишь Лютфи Паша глумился, получая какое-то невероятное удовольствие от издевательства над прелюбодейкой, хотя она и была одной с ним веры. Если Паргалы Ибрагим, нетерпевший всякое увечий человеческой натуры, действовал подкупом, взятками и просто умением манипулировать собеседником, то муж Хубан Султан стремился к грубой силе и показательному насилию. Он как бы старался показать окружающим, что он могуч и силен, а также доказать, что он — полноценная личность. Всякая новость, — тем более, скверная, — разносится со скоростью света. На пороге просторной комнаты, которую Визир-и-Азам называл «гостиной», появилась охваченная гневом Шах Султан. Она напоминала собой фурию, исчадие Шайтана. На этот раз сестра Повелителя не была бессильной в своем отчаянии женщина, которая громила спальню, дабы выместить ненависть, что клубилась в ее душе. Сейчас она была действительно султаншей, беспощадной к каждому, кто нарушит законы ее государства. Презрительно сжав губы, Хубан, преодолев расстояние в несколько широких уверенных шагов, оказалась рядом с мужем. Она взглянула в его глаза и поняла, что он ненавидел ее так же, как и она его, но вряд сильнее. Шах шумно дышала, и ее грудь взволнованно вздымалась. Сжав кулаки так, что острые ногти вошли в нежную розоватую плоть ее ладоней, женщина скрипнула зубами, чтобы не замечать боли. — Как ты посмел? — Прорычала Хубан Султан супругу, позабыв о лирических вступлениях, — Ты — Всевышний, Паша, что по своему распоряжению, без разрешения на то Кадия-эфенди, своего Повелителя и Великого Визиря, вершишь чужие судьбы? Да еще таким жестоким образом? Ты — чудовище, Паша! — взревела султанша, едва сдерживая себя от того, чтобы поколотить нелюбимого мужа. — Вы уже все знаете, султанша, — спокойно произнес Лютфи, и бровью не поведя, глядя на состояние жены, — что ж, я рад, ведь те пташки, что донесли вам на своих веерных хвостах эту весть, избавили меня от сложного разговора с вами. — Как я ненавижу тебя, — прошипела Шах, точно выплевывая каждое слово в лицо Паше, — ты пренебрегаешь традициями, законами, мной, — мной, которая дала тебе воду, что ты пьешь, пищу, что ты, принимаешь! Я дала тебе твой титул, и своим возвышением ты обязан мне и моей семье! Султанша больше не могла терпеть. Если в прошлый их, весьма громкий скандал, она еще более-менее держала себя в руках, но на сей раз ее натянутые нервы сдали. Женщина всегда знала, что мужчина, за которого ее выдали замуж, жесток и груб — под стать ее покойному отцу Султану Селиму, — но о такой бесчеловечности она и предположить не смела. Шах Султан кусала бледные от гнева губы, пока те не заалели от прилившей к ним крови. Ей хотелось бы впиться своими ногтями в лицо мужа, который, сохранял спокойствие и не пытался помешать своей жене вымещать на нем гнев. — Развожусь, — внезапное слово прорезало со свистом, точно ятаган, раскаленный от напряжения воздух. А затем, как удары, на голову Лютфи Паше посыпались еще два повторения того слова, что было способно уничтожить его жизни: — Развожусь! Развожусь! Султанша трижды сообщила мужу о своем желании не потому, что ее овладели эмоции, и она поддалась внезапному порыву, а потому, что почти шестнадцать лет мечтала об этом. Она не обратила внимания на то, как стали наливаться кровью глаза Паши, и как над ней замахнулась его рука, которая с характерным звуком опустилась на ее щеку, оставив пылающий след. Шах-и-Хубан, стройная и физически слабая, не выдержала пощечины, полученной от грузного супруга, и, пошатнувшись, упала на пол. Она чувствовала себя той несчастной, что сегодняшним днем клейменной умирала в страшных муках. Лютфи же, войдя во вкус, не остановился и еще раз ударил султаншу. Хубан схватилась за лицо, стараясь прикрыть его, сохранить свою красоту от тяжелой руки своего жестокого мужа. Шах Султан закричала, и ее срывающийся голос донесся до ушей верных слуг, которые спустя несколько мгновений ворвались в покои и оттащили разъяренного мужчину от сестры Повелителя. Девушки бросились на помощь своей госпоже, но та жестом остановила их. Униженная, она бессильно уронила голову в руки и заплакала навзрыд — не то от оскорбления, не то от боли, не то от внезапно вселившегося в ее душу ощущения близкой свободы. Даже в такой ситуации ее мозг не прекращал усиленно работать, и Хубан поняла одно: эту ситуацию она использует против мужа. — Вот ты и вырыл себе могилу, Паша, — выдохнула почти разведенная султанша.