Смеющаяся госпожа

Темно-фиолетовые, расшитые стеклянным бисером, полы платья Хасеки Хюррем Султан, точно подхваченные ветром, взметнулись вверх, как бы заметая следы за женщиной, вошедшей в ташлык. Евнухи, что играли роль охраны, своими высокими, почти женскими, голосами объявили отдыхающим после обеда девушкам, что общую спальню рабынь навестила их формальная правительница. Наложницы в долю секунды оставили в стороне пяльцы, посеребренные круглые зеркала, черепаховые гребни и прочее, что занимало их во время полуденного зноя, тотчас в знак приветствия выстроились, согласно правилам дворцового этикета, в две колоны — по обеим сторонам помещения. Роксолана была той личностью, к которой невозможно было относиться однозначно, и каждая девушка, что встречала ее покорно опущенными вниз глазами, испытывала разнообразную гамму чувств к этой рыжеволосой султанше — от черной, точащей человека изнутри, точно могильный червь, ненависти, до благоговейного трепета и уважения. Каждая управляющая гаремом понимала, что, как бы она не относилась к наложницам, она обязана и среди них завести верных себе людей. Потому Хасеки, когда Валиде Султан была больна и не могла справляться со своими обязанностями, терпеливо либо читала, либо выслушивала жалобы невольниц, а также доплачивала немного к их основному жалованию. Но сейчас женщине было вовсе не до вежливости и этикета. Придерживая полы платья и немного продемонстрировав свету вышитые туфли на плоской подошве, рыжая, точно законная и признанная госпожа, прошла меж выстроившихся в ряд жительниц ташлыка, пару раз кивнув нескольким как бы в знак ответа на их приветствия. Наконец, когда просторное, хорошо освещенное помещение осталось позади, Роксолана почувствовала себя немного свободней. Как же она была счастлива, что ее план тихого избавления от гарема не оказался провальным! Несмотря на отсутствие времени на пустяки, Хюррем быстрым взглядом окинула девушек, что несколько секунд назад встречали ее в общей спальне, и удовлетворенно отметила в собственных мыслях, что их количество заметно сократилась. Женщина улыбнулась одними лишь уголками губ, издав что-то вроде смешка, и тут же поспешила стереть с лица эту ухмылку — самодовольство было сейчас не к месту. Мысленно она стала готовить себя к тому, что после намеченного разговора, ее нервным окончаниям придет конец. Хюррем Султан стиснула зубы и недовольно поджала губы, отчего они как бы криво изогнулись на одну сторону. Выйдя за пределы ташлыка, она очутилась в длинном, просторном и слабо освещенном коридоре. Дабы не запутаться в вышитом ловкими руками портных подоле, Роксолана слегка приподняла тяжелую парчовую ткань, украшенную изысканными причудливыми узорами. Она невольно вспомнила, как впервые, облаченная в простое, белоснежное платье, которое казалось ей сшитым точно из облаков, шла по этому же коридору, чтобы попасть на ложе к своему пленителю, чтобы отдать свой долг и стать его наложницей. Султанша вздрогнула и легонько встряхнула рыжими кудрями, что словно золотые волны струились по ее плечам и стремились ниже, к поясу. С тех самых пор все последующие годы рыжеволосой госпоже довелось не единожды пройтись по этой же дороге, чтобы провести много знойных, черных и непроглядных восточных ночей с Повелителем, а не только ту, что была положена ей по правилам. Хасеки Хюррем все еще ясно помнила, как она впервые наткнулась на преграду в виде Ибрагима — тогда еще аги, — бывшим в те времена хранителем султанских покоев. Умная и по природе своей проницательная девушка понимала, почему грек так остро среагировал на ее появление — ему было неприятно видеть рабыню, собственноручно подаренную его Падишаху, не потому, что сам не смог совладать с ней, пытаясь применить грубую силу, а потому, что имел на нее планы, мечтая сделать ее своей сообщницей, еще одним рычагом давления на Сулеймана. Султанша крайне не любила сослагательного наклонения, однако в некоторые моменты, например, когда она мучилась бессонницей и из-за этого извивалась под скользящим одеялом, не найдя места в собственной постели, она предавалась воспоминаниям, которые так тщательно, словно докрасна раскаленным железом, пыталась выжечь из своего ума и сердца. Несмотря на годы, прожитые в Османской Империи, Роксолана все равно оставалась вольной дочерью своей земли, достойной представительницей своего народа, который, пусть и оказывался периодически плененным, все равно славился своей гордостью и тягой к свободе. Хюррем никогда не жалела себя, но иногда, глядя на свою юную дочь, она понимала, что Михримах, в сущности, еще ребенок, отчаянно привязанный к своей матери. А ведь она была не на много старше Луноликой Султанши, когда оказалась здесь, в серале Османов. В те времена у славянки невероятно бурлила кровь, и ей хотелось обрушить дворец на головы его хозяев, чтобы доказать, что она, прежде всего, человек, живой человек, который волен поступать так, как ему хочется, а, самое главное, ей хотелось как можно скорее вырваться на свободу. Но юная, тогда еще Анастасия, быстро поняла, что все ее мечты не больше, чем просто химера, ничего не стоивший ломаный золотой. Она была не в силах изменить ситуацию, и ей не оставалось ничего, кроме как принять ее. Принять и использовать на благо себе. Наверное, если бы не случай, ее путь к безграничной власти был бы немного иным, однако всего одно событие смогла кардинально изменить жизнь Госпожи. Иногда женщина задумывалась о том, что дерзкий и предательский план созрел в голове Ибрагима, как только она показала ему свой характер, ясно давая знать, что она не подарок, не чья-то собственность, с которой можно делать все, что заблагорассудиться. От внезапно всколыхнувшей ее душу неприязни Хюррем Султан поморщилась и сильнее сжала в руке ткань приподнятого для удобства подола, отчего на ней образовалось несколько продолговатых складок. Роксолане подумалось, что не стоило таким мыслям, что все еще клубились в ее голове, позволять завладевать ее сознанием, потому что ей предстоял сложный разговор с человеком, который толкнул ее в далеком прошлом на совершение всех этих поступков, — с Ибрагимом Пашой. А потому не следовало разрешать антипатии костром разжигаться в душе Хасеки, ибо ей предстоит испытание в который раз сдерживать себя от какой-нибудь непозволительной, внезапной глупости, которая может в одночасье родиться в голове человека, пребывающего в зависимости от собственных эмоций. Завидев Хюррем Султан, стражники, облаченные в алые кафтаны, что охраняли вход в кабинет Великого Визиря, тот час же расступились, без вопросов освобождая женщине путь. Роксолана кивнула, как бы благодаря их, и приказала двум сопровождающим ее служанкам ждать ее у дверей. Султанша быстрым движением ловких пальцев отправила своенравный золотой локон, что упал Госпоже на лицо и не позволил беспрепятственно моргнуть, обратно в прическу. Приведя свои мысли в порядок и, набрав полные легкие воздуха, рыжеволосая быстро постучалась в дверь, и, услышав холодное позволение «Войди!», оказалась в не столь просторном помещении. Даже если небеса разгневаются, и столицу Османов поглотят воды, в кабинете Ибрагима Паши все будет так же неизменно. На его резном столе из темного, по цвету напоминающего вишню, столе не было места для посторонних предметов. Книги, сложенные стопкой и прежде привезенные в Топкапы Пашой из их дворца с Хатидже Султан, раскрытые карты, с поставленными черным угольным карандашом какими-то отметками, свитки и пергаменты, письма и фетвы, — всему этому нашлось место на предмете мебели, который привезли венецианские купцы в подарок Великому Визирю, слава о котором как об эстете и поклоннике всего роскошного прокатилась не только по Стамбулу и Империи, но и по европейским землям. Кроме всего названного, на столе нашлось место и серебряной вазе с плоским дном, с которой свисали недавно срезанные гроздья винограда, а также гравированным небольшим стаканам, из которых, как правило, пили шербет. Роксолана заметила, что один из ник был доверху заполнен темной жидкостью. Она догадалась, что это было вино, и усмехнулась собственным мыслям — женщина давно поняла, что Паша любил пропустить несколько глотков сего напитка либо за работой, либо за ужином в их с султаншей дворце. Неудивительно, подумала рыжеволосая госпожа, что Ибрагим пристрастился пить эту одурманивающую, таинственно переливающуюся темно-бордовую жидкость, за ужином вовсе не для повышения аппетита, а для того, чтобы воспринимать серьезно свою жену, как бы издевательски это не звучало. Хюррем Султан прошла вдоль покоев, пока не достигла письменного стола, за которым находился Ибрагим Паша. Паргалы по обыкновению делал вид, что совершенно не замечает своей рыжеволосой гостьи, словно бы работа занимает всецело его мысли. Роксолана опустила руку на желтоватые пергаменты с кое-где потекшими чернилами, и с интересом провела пальцем с выточенным ногтем по черным, в спешке кем-то нанесенными на бумагу, буквами. Женщина не вчитывалась в письмо, что предстало ее взору, ведь не оно было делом первой важности. Наконец, Ибрагим поднял глаза на Хасеки и отложил в сторону текст ответного письма, который он тщательно продумывал. Как только два давних неприятеля, а ныне — союзника встретились глазами, султанша поняла, что Паргалы иссушил не один серебряный стакан, что так кстати был у него под рукой. В его темно-карих, почти черных глазах, которые больше напоминали две бездны, сверкали нездоровые огоньки, и в голове Хюррем пронеслось, что разговор выйдет не из легких, хотя Паша и так славился человеком с очень непростым и жестким характером. Мужчина привстал, с неприятным режущим шумом отодвинув стул, и вышел навстречу Хасеки. — Рад видеть тебя, султанша, — не без тени иронии произнес Ибрагим, разведя руками, как бы показывая свое рабочее место, — как видишь, я времени даром не терял за весь тот период, когда не смел наблюдать твой лик. Вино ударило Паше в голову, и он казался еще более несносным, чем обычно. Хюррем подумала, что, если бы ей под руку попалось что-нибудь тяжелое, она непременно бы запустила это в Ибрагима. За годы, поведенные во дворце Топкапы, султанша научилась сдерживать себя, как бы трудно ей не было. Если в юности, когда в ее жилах бешено кипела кровь, она позволяла себе мелкие перепалки с Ибрагимом, который в те времена занимал должность хранителя покоев Сулеймана. Однако сейчас Хасеки делала вид, что Паша зря старается, и его ядовитые плевки никоим образом ее не касаются. — Полагаю, Хатидже Султан нездорова? — Приподняв бровь, с учтивостью в голосе произнесла рыжеволосая. Визирь проследил, как она сначала взглянула на полупустой стакан, а после — на него самого. Мужчина не удержал смешок, за что получил еще один недовольный взгляд от Хасеки Султан. — Ты очень догадлива, султанша, — серьезно произнес Паша, не останавливаясь в своих издевательствах, — однако ты права на самом деле. Хатидже Султан и правда нездоровится, ее состояние оставляет желать лучшего. Но рядом с ней Гюльфем-хатун и Шах Султан — обе они не оставляют нашу султаншу ни на минуту и оказывают ей должную поддержку. Со дня похорон Валиде Султан Хюррем так и не видела ни разу Хатидже. Слуги рассказывали ей, что дочь покойной Хафсы практически совсем потеряла разум. О себе она вовсе позабыла, и если бы не Гюльфем, которая словно мать ухаживала за госпожой, то Хатидже окончательно бы забывала о разных элементарных вещах. Гюльфем и правда любила свою подопечную, — женщина в целом отличалась заботливостью, благодарностью и покладистостью. Когда-то давно она резко потеряла свой статус любимицы Султана, матери его сына, но благодаря Валиде осталась в Топкапы на правах компаньонки Хатидже. Гюльфем действительно считала, что она в неоплатном долгу пред матерью Повелителя, и покорно, но с достоинством принимала свою судьбу. За все годы, прожитые бок о бок с женой Паргалы Ибрагима Паши, хатун так привязалась к своей инфантильной подопечной, что оставила бы ее лишь в одном случае — в случае своей смерти. Великий Визирь искренне не понимал такую верность Гюльфем его жене, однако искренне ей восхищался. Как бы грек не относился к своей супруге, где-то в глубине души ему было жаль. Но это было гнусное и презренное чувство жалости, которое не имело ничего общего с чем-то светлым, идущим от сердца. И Хюррем, ощущая это, все больше и больше старалась держать себя в руках, чтобы не ударить этого человека. — Паша, я пришла не для того, чтобы справляться о здравии твоей супруги, — деловито заявила султанша, слегка наклонив голову на бок, — мне больше интересно кое-что другое. Валиде Султан уже сколько времени лежит в земле, однако один вопрос все не дает мне покоя. Как ты успел провернуть это грязное дело с цветами, что стали причиной смерти Валиде? Ее ведь не было в покоях считанные минуты! — Все, что ты должна была знать, ты же знаешь. Сюмбюль-ага сам принес тебе вести, чтобы ты не заставляла работать своих уставших трудящихся шпионов, — Ибрагим, усмехнувшись, потянулся за стаканом, и, пропустив в желудок обжигающую жидкость, оскалился еще более, отчего стал походить на голодного хищника, готовящегося к прыжку. «Провоцирует, шайтан!» — Мысленно выругалась Хасеки. Терпение женщины, запасам которого можно было только позавидовать, постепенно испрялась, и ей подумалось, что еще чуть-чуть, и, видит Всевышний, она запустит в грека канделябром, что стоял на столе и буквально просился в руки Роксоланы. — Знаешь, Ибрагим, есть прекрасная поговорка, которая гласит: «Все тайное рано или поздно становится явным», — как можно более нейтрально произнесла султанша, — так вот, маленькие милые птички все равно напоют мне на ухо поутру о том, как все произошло. — Не заставляй работать бедных пташек, султанша, — хохотнул Паргалы, сложив руки в замок за спиной, — Сама знаешь, насколько тонки их шейки для того, чтобы мне их свернуть. — Да, — протянула Хюррем Султан и как бы невзначай накрутила огненный локон на палец, а после легко отпустила его, отчего он, подобно спирали, ловко отпрыгнул в копну таких же ярких волос, часть которых была переброшена через плечо госпожи, — за годы совместного существования с тобой я давно поняла, что ты способен убить. Ты только вообрази, — после небольшой паузы с явным издевательством произнесла Хасеки Султан, — какой удар бы получили Хатидже Султан и Шах Султан, узнай, что ты своими руками помог Валиде Султан перебраться в иной мир. — Тебя не должны касаться мои взаимоотношения с обеими султаншами, — парировал Ибрагим и сжал кулак от внезапного желания сомкнуть свои пальцы на нежной шее рыжей женщины. Все чувства Роксоланы были крайне обострены, и она кожей ощутила ту опасность, что исходила от охмелевшего Паргалы. Он всегда был человеком непредсказуемым и жестоким, однако под властью вина грек был и вовсе точно одержимым. Султанша понимала, что, доведи она его до белого каления, он бы не сдержал себя, а она бы просто не смогла защитить себя. Потому Хасеки пришлось прикусить язык, дабы внезапно родившаяся колкость окончательно не вывела Визиря из себя. Всевышний и правда благоволил к Роксолане, и именно посему обмен «любезностями» между любимыми людьми Повелителя прервался со стуком в дверь. — Войди, — громко и отрывисто сказал Ибрагим, и от его голоса по коже у Хюррем Султан пробежались мурашки. Наконец в кабинете очутился слуга Великого Визиря. Выглядел он довольно взволнованно, и евнуху пришлось несколько мгновений переводить дыхание. Вскоре он более-менее пришел в себя. Ага чувствовал себя неловко под прицелами взглядов Паши и Хасеки, однако ему пришлось начать свой рассказ: — Господин, у меня для вас дурные вести. Только что в Топкапы прибыла Шах-и-Хубан Султан. Она имела вид весьма огорченный, госпожа даже плакала. Она немедленно отправилась к нашему Повелителю, чтобы попросить развода со своим супругом. Лютфи Паша голову потерял от власти, и, оскорбив и религию, и традиции, и Династию, сперва он наказал одну продажную хатун тем, что приказал заклеймить ее, отчего она умерла, а после нанес несколько ударов султанше, когда она вступилась за несчастную. — Глупец! — Рассмеялся Ибрагим Паша, — Жалкий человек, что вообразил себе, будто он вправе наказывать людей за их проступки. — Повернувшись к Хюррем и взглянув на нее немного дразняще, мужчина произнес: — Ступай в свои покои, султанша, и дожидайся новых вестей. Мне пора к Повелителю — я должен быть там, ведь дело серьезное. Не переставая смеяться над озверевшим Лютфи Пашой, грек вместе со своим слугой покинул кабинет. Вслед за ним вышла и Хюррем Султан, однако, ощущение ее присутствия стены небольших покоев, в которых работал Визир-и-Азам, сохранилось еще на долгое время. Роксолану на выходе из кабинета ждали ее служанки. Верные рабыни при одном лишь взгляде на свою госпожу поняли, что с ней что-то произошло. Девушки собирались спросить свою госпожу, все ли у нее в порядке, однако женщина жестом прервала их. На самом деле, на женщине и лица-то не было. Вся она побледнела, со щек сошел алый румянец, отчего она выглядела немного нездоровой. Глаза ее, широко распахнутые, лихорадочно блестели — было понятно, что султанша о чем-то судорожно размышляет. Женские пальцы, унизанные кольцами, то сжимали, то разжимали пурпурный бархат кафтана, надетого поверх платья. Хасеки Хюррем двигалась, словно сомнамбула, слегка покачиваясь, отчего ее служанки испугались, как бы их султанша не потеряла сознание. Но законная жена Повелителя держала себя в руках и не позволила бы себе ничего подобного. Женщина была уверена в своей интуиции, доверяла внутреннему голосу и отлично разбиралась в людях, но на этот раз она ошиблась. Ошиблась в выборе союзника в игре против Шах Султан. Зная о том, какие натянутые отношения связывают сестру Сулеймана и Лютфи Пашу, Хюррем была уверена: он сделает все для того, чтобы избавиться от ненавистной, с годами все более надоевшей, заносчивой жены. О лучшем помощнике и мечтать было бы стыдно, ведь так хорошо, как Паша, Хубан никто не знал. К тому же, супруг султанши прожил достаточно на земле, чтобы научиться распознавать ложь и правду, предателей и единомышленников, однако умение ждать мужчина так и не освоил. Рыжая госпожа вздохнула и сжала губы в тонкую нить, слегка прикусив нижнюю губу. Она давно поняла, что в прожитых летах ничего не измеряется. Она вспомнила о своих юных дочерях, родной и приемной, — о Михримах и Нурбану, — и подумала, что, несмотря на их небольшой, почти одинаковый, возраст, они были достаточно умны, чтобы в недалеком будущем стать помощницами Роксоланы. В их способностях султанша не сомневалась. Однако Хасеки поняла — она не простит себе этот провалившийся альянс с Лютфи Пашой, но и в судьбу его дальнейшую вмешиваться не будет. Пусть Султан Сулейман сам решит, как покарать своего вспыльчивого жестокосердного зятя, который поднял руку на члена Династии, и, соответственно, на Падишаха — тень Аллаха на земле. Может быть, так Паша научится держать себя в руках, а также примерит свой пыл. Конечно, Ибрагим Паша не забудет эту неудачу Хюррем — он вообще мало что забывает. Но Хасеки закроет глаза на последующие за этим колкости Визиря, — как она делала это всегда. Куда больше Роксолану заботила ее дочь. Михримах Султан была очень юна, но Хюррем была полностью уверена в том, что ее султанша сама желает этого брака. Уж в чем, но во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной она разбиралась прекрасно. Если бы не эта ее способность, рыжая госпожа вряд ли смогла стать для Султана Сулеймана той, которой она являлась. Султанша некоторое время назад стала замечать, как ее дочь стремится скорее увидеть Рустема Пашу, ждет их совместных конных прогулок, хотя прежде испытывала неприязнь и даже страх к непарнокопытным. Женская натура брала свое, и Михримах старалась выглядеть с каждым разом все лучше и лучше, хотя стоит отметить, что девушка держалась с Пашой на должном уровне и не позволяла себе никаких вольностей, несмотря на их дружеские взаимоотношения. Хасеки Султан мечтала видеть этого свободного хорвата, наделенного интриганским умом, своим зятем, ибо в его верности она не сомневалась ни на долю. Он так же, как и Нурбану, служил лишь себе и поступал в зависимости от своей воли, но Роксолане и ее родным он был предан до последнего вздоха. Славянка считала своих протеже — Рустема и Нурбану — своими очень достойными союзниками и желала, чтобы они стали членами ее семьи. И не без упорства, которым в меру была наделена женщина, она становилась все ближе к своим планам. Хюррем Султан уважала своих детей и не претендовала на их свободу. В глубине души она чувствовала себя расстроенной из-за того, что они так быстро растут, но тихо мирилась с этим. Женщина когда-то ведь тоже была в возрасте своих старших детей, потому охотно ставила себя на их место и с пониманием относилась к их личным проблемам. Рыжеволосая с сочувствием отнеслась к Михримах, зная, что после нелегкого разговора с отцом-Падишахом она, скорее всего, приходила в себя. Да и у самой Роксоланы все так же было тяжело на сердце после этой кратковременной встречи с Ибрагимом Пашой, которая оставила после себя вопросов больше, чем ответов, но любимая дочь значила для нее много больше, чем эти странные отношения с Великим Визирем. Наконец женщина достигла покоев принцессы и осторожно постучалась в дверь, которая не отличалась массивностью. Услышав тихое разрешение войти, она, подобрав полы платья, вскоре очутилась в просторной, хорошо освещенной комнате, находясь в которой гостя не покидало ощущение какого-то домашнего тепла и уюта. Хюррем Султан заприметила свою дочь, лежащую на кровати. Рыжеволосая нисколько не удивилась, ведь ей была хорошо известна любовь Михримах к подобному времяпрепровождению. Она предпочитала читать в постели, отдыхать в дневное время суток и даже завтракать, из-за чего получала неоднократный выговор от своей матери. Михримах Султан нашла свое место, лежа на боку. Волосы, еще утром заплетенные в несколько красивых воздушных кос, были распущены, и светлые локоны юной госпожи волнами ниспадали на ее плечи и спину. Одну руку девушка положила под голову, а вторая рука, точно тонкий стебель, свисала с кровати на пол. Палец Луноликой, украшенный тонким колечком, обрисовывал очертания персидского узора, вышитого на воланах застеленного одеяла. Как только Хасеки Хюррем очутилась в покоях своей дочери, Михримах приподнялась на локтях, и завитый локон упал ей на лицо. — Матушка, добро пожаловать, — произнесла принцесса, наспех уведя за ухо мешающий локон. Она хотела сесть, но Хюррем жестом остановила ее. Луноликая госпожа кротко кивнула и все так же, опираясь на локоть, наблюдала, как ее мать, придерживая полы, аккуратно устраивалась рядом с дочерью. Каждый раз, когда Михримах глядела на Хюррем, она внутренне восхищалась этой рыжеволосой, ухоженной, моложавой женщиной, которая, будучи совершенно по-своему красивой, отличалась от всех остальных гаремных красавиц. Девушка стремилась быть похожей на свою мать, но понимала, что одно существенное отличие будет являть их непохожесть. Все-таки, Роксолана изначально прибыла в Стамбул рабыней, что сама, день за днем, прокладывала себе путь к величию. А вот Михримах — султанша от рождения, любимая дочь Хасеки и главная драгоценность Повелителя, с детства окруженная роскошью и ни в чем себе не отказывающая — потому-то ей и будет легче в дальнейшей, взрослой жизни. — Моя прекрасная султанша, — полные губы славянки растянулись в ласковой улыбке, и Луноликая невольно подумала: не может быть такого, чтобы эта мягкая своим видом женщина с сильно развитыми материнскими инстинктами, была мастерицей сложных, многоходовых интриг, которые часто завершались кровавым исходом. Если бы кто-то сообщил Михримах об этом, она бы не поверила. Но она сама часто становилась свидетельницей того, как ее мать отдавала приказы своим приспешникам, касающиеся ее недоброжелателей. Рыжеволосая Хасеки доверяла свой дочери и желала с ранних лет приобщить ее к верному ведению некоторых политических игр, чтобы вырастить себе достойную помощницу, — моя Михримах, я уже знаю, что ты говорила с нашим Повелителем о своей свадьбе. Не сомневаюсь, что озвучивая свое согласие, ты руководствовалась не только своим сердцем, но и умом. — Моя Валиде, — тихо обратилась к матери Луноликая, несколько опешив, — я никогда не забуду ваши слова, сказанные мне в раннем возрасте. Вы говорили, что в будущем вы сможете положиться лишь на меня, и что мне будет легче, чем вам, ибо я рождена султаншей по крови. Мне удастся сделать то, что не получалось у вас в свое время. Слова Михримах были точно бальзам для души Хюррем Султан. Госпожа с медными локонами почувствовала, как в носу защипало, а солоноватая жидкость предательски наполнила ее глаза. Чтобы не выдать себя и не размыть тщательно наведенные сурьмой стрелки, женщина быстро несколько раз похлопала ресницами. Наконец, когда слезы отступили, она поняла, что может продолжать диалог с дочерью дальше. — Моя прекрасная доченька, — Роксолана любовно обрамила своими пальцами лицо дочери, ощущая невообразимый прилив нежности, — когда и наше положение, и положение государства весьма острое и небезопасное, нельзя вести себя как маленький ребенок. И своим обдуманным решением ты доказала свою верность мне. Ты еще слишком юна, пусть и достаточно умна для своих лет, но ты знаешь, что наши враги век не смыкают. Найдутся те, кто попытается вложить в твою голову превратные мысли об этой свадьбе. Однако свершив обряд никяха, ты лучше всего докажешь мне свою верность. — Матушка, Повелитель признался мне, — девушка стала серьезней и села на кровати, свесив ноги, — что Шах-и-Хубан Султан против того, чтобы я выходила замуж. Госпожа утверждает, что я — ее любимая племянница, и она не простит себе, если моя жизнь будет также загублена, как когда-то и ее собственная. Но отец резко отвергнул слова Шах Султан, сказав, что вы с ним давно пришли к выводу: этот брак будет лучшим решением и для меня, и для Империи, и для Паши, а Рустем Паша будет лучшей партией для меня. Однако наш Падишах обмолвился, что если я не захочу этот никях, то он его не захочет. Поскольку я убедила Повелителя в обратном, он благословил меня, тем самым ранив свою сестру, — дотронувшись пальцами крашеных губ, принцесса, хихикнув, взглянула на мать, и рыжая султанша увидела, что в зеленоватых глазах ее дочери танцевали желтоватые веселые огоньки. «Шах Султан не женщина, а подобие шайтана», — мысленно произнесла Хасеки, но с ее губ сорвались совершенно другие слова: — Я знала, моя Луноликая красавица, что, когда жизнь твоих братьев на кону, ты сделаешь правильный выбор в их пользу. К тому же, Рустем Паша за долгие годы сумел доказать свою кристально чистую верность. Ты будешь счастлива, Михримах. Уверена, что Всевышний любит тебя, а потому дарует тебе хорошую судьбу. — ИншАллах, моя Валиде, — кротко кивнула девушка и, повинуясь порыву, обняла султаншу. Так, мать и дочь, просидели некоторое время, обнявшись и уткнувшись носами в плечи друг друга. Каждая думала о своем, но, все-таки, их мысли сходились в одном — в расчетах о будущем. Хюррем Султан, мягко поглаживая Михримах по светлым распущенным волосам, не могла сдержать улыбку, ибо ее сердце переполняла гордость: она не сомневалась, что вырастила достойную себе замену, чье могущество настанет тогда, как только переменится эпоха.

***

Прекрасно, когда члены одной большой семьи открывают свои сердца друг другу, особенно, когда поводом для этого служит что-нибудь хорошее. В то время, когда Роксолана осторожно беседовала со своей дочерью на ее будущей свадьбы, Шах Султан, одержимая ядовитой ненавистью и желанием уничтожить Лютфи Пашу, широким, стремительным шагом одолевала коридоры султанского сераля Топкапы. Темно-синее платье султанши пусть и отличалось довольно незатейливым покроем, смотрелось на ней действительно стояще, должно быть, благодаря тому, что женщина ни на мгновение не забывала о своем происхождение, и весь ее вид говорил о том, что в ее жилах течет древняя кровь родоначальника Династии Османов — правителя Османа I. И ни у одного человека не возникало мысли усомниться в принадлежности Шах-и-Хубан к правящей семье. Шах никогда не скрывала своего истинного лица, и каждый, кто встречался с ней лицом к лицу, понимал, что женщина отнюдь не светлый ангел, сошедший с небес, и она не успокоится, пока тот несчастный, который по глупости причинил ей вред, не будет уничтожен. Надменная и холодная по своей натуре, Хубан особо не тратила время на обмен любезностями с наложницами. Она ясно давала понять, что они не ровня ей, а потому не стоит надеяться на благосклонность султанши. В гареме ее боялись, боялись даже больше, чем ее покойную мать. Шах точно впитала в себя жестокость своего отца и непреклонную безжалостность матери. Или же испытания, что выпали на ее долю, так закалили женщину и заковали железом ее некогда горячее сердце. Обитательницы гарема удивительно тонко ощущали перемены в настроении своих повелительниц. Сначала Хасеки Хюррем Султан, обычно положительно настроенная, вихрем промчалась через весь ташлык, даже не взглянув на девушек, находящихся под ее властью, а теперь все то же происходит и с Шах Султан. Агрессия, которую источала султанская сестра, словно ядовитый пар, выпущенный из стеклянного пузырька чьей-то неловкой рукой, разливалась по общей комнате наложниц, отравляя чистый воздух и впитываясь в кожу рабынь. Каждая девушка понимала, что на вершине гаремной иерархии происходит что-то страшное, и, возможно, кровавое, но ни одна из них не могла знать, откуда следует ждать удара. Скверно, что одновременно на власть в женской части дворца Топкапы посягались две умные, властолюбивые и амбициозные женщины, которые приходились друг другу достойными соперницами и не собирались ни в чем друг другу уступать. Часто случается, что, когда верхи затевают жестокие игры за право управлять, страдают низы, которым, собственно, совершенно все равно, кто будет первым — главное, чтобы их жизнь была на достойном уровне. Все понимали: если вдруг обе хитрые госпожи заиграются в свои управленческие игры, они позабудут о тех, на кого распространяется их власть. А ведь рабыни берут числом, и толпой бывают неуправляемы. Они не любят оставаться в бедственном положении, и за каждый недоплаченный им золотой готовы бунтовать. И евнухи, и наложницы поняли, что происходит что-то странное, ведь появление разгневанных Хюррем и Шах не могло быть хорошим знаком. Молчаливые стражники, по обыкновению одетые в неизменно алые одежды, увидев сестру своего Повелителя, которая не была в добром расположении духа, тотчас открыли перед женщиной двери. Наградив их уничижительным взглядом, госпожа последовала вглубь покоев своего венценосного брата. У Султана Сулеймана, очевидно, работа кипела. Сам он сидел на стуле, слегка поддавшись вперед, оперевшись локтями о столешницу и подперев голову кулаком. Перед ним была разложена большая карта, и Шах заметила, что Повелитель проводил по ней пальцем, иногда останавливаясь на пару секунд, а после отмечал угольным карандашом точки-остановки. Мужчина был так увлечен, что сперва и не заметил свою сестру, пришедшую к нему с визитом. Хубан Султан была терпелива, но даже оставшись один на один с последним близким человеком, который действительно искренне ее любил, она не могла успокоиться. Наконец, Падишах поднял голову и, отложив сторону уголь, несколько раз потер одну руку о другую и встал из-за стола. — Моя дорогая сестра! — Воскликнул правитель Османов и широко улыбнулся, заключив женщину в свои объятия. На минуту султанша почувствовала какой-то покой, но очень скоро встрепенулась всем телом и поспешила освободиться из объятий. — Повелитель, я пришла к вам требовать развод. Я больше не в силах выносить это унижение, которое называют словом «брак»! — Шах глубоко вздохнула, чтобы не разрыдаться. — Шах, — тон Сулеймана мгновенно зазвучал серьезно, да и сам мужчина резко переменился в лице, — что ты хочешь этим сказать? Лютфи Паша плохо с тобой обходится? Султанша попыталась держать себя в руках, но желание нагрубить Падишаху по-прежнему не отпускало ее. Незаметно ущипнув себя за тыльную сторону ладони, она немного успокоилась, и проговорила: — Повелитель, все эти годы я молча сносила все оскорбления и обиды, которые наносил мне Лютфи Паша, помня о жизни нашей покойной Валиде с нашим отцом-Повелителем. Я думала, что раз она смогла это пережить, то смогу и я. Этот человек забыл, что возвыситься ему помог наш отец, а все остальное он получил благодаря нашим с вами стараниям. Он не чтил нормы Корана, без должного уважения относился к завещаниям Пророка. Но более того — мня себя единственным знатоком Писания и толкуя соответствующие нормы на свой лад, Паша наказал одну женщину, что занималась продажей своего тела, заклеймив ее. Она умерла в страшных муках. А когда я напомнила ему, с каких низов он вышел, а потому не имеет права решать человеческие судьбы, он… он… — Хубан Султан всхлипнула и убрала смоляные пряди, что закрывали одну сторону ее лица, обнажив взору своего брата красный след, цвет которого уже постепенно сходил, — он ударил меня. Сулейман побагровел от злости, а глаза его точно налились кровью. Лицо его, обычно открытое и добродушное, переменилось до неузнаваемости, и женщина вдруг почувствовала, словно ее поразило молнией — впервые в жизни ей действительно стало страшно. Как здравомыслящий человек, она понимала, что от каждого можно ждать каких-нибудь совершенно странных поступков — ибо человек неподвластен себе, когда им внезапно овладевают чувства. Однако она старалась держаться на безопасном расстоянии от людей, которые внешне выглядели безобидными, — как известно, в гневе такие люди были очень опасны. И именно к такой категории султанша относила своего правящего брата. Краем глаза она увидела, как мужчина собрал в кулак дрожащие пальцы и силой ударил по столу. Его удар пришелся прямо на кусочек угольного карандаша, отчего он раскрошился, измазав ребро ладони Сулеймана, и обратился в черное пятно на карте. Внезапно дверь покоев вновь распахнулась, и на пороге появился Великий Визирь, а позади него возникла грузная фигура Лютфи Паши. Ибрагим торопливо поклонился, и Хубан Султан на миг показалось, что грек куражился. Она почувствовала укол, точно ее укололи в самое сердце, и, стараясь скрыть это, даже не взглянула в сторону Визиря. Наверняка, думала она, он все знает — у этого дьявола уши и глаза находятся всюду, и Паргалы где-то в глубине души смеется над прежде надменной и холодной Шах Султан. Ее гордость растерзана, растоптана, и на ее восстановление уйдет немало времени. — Благодарю тебя, Ибрагим, за то, что привел ко мне Лютфи Пашу до того, как я послал за ним, — раскатисто произнес Кануни, — теперь можешь ступать. Когда понадобится твоя помощь, я дам тебе знать об этом. — Как скажете, Повелитель, — произнес Ибрагим и вновь откланялся. Он спешно ретировался, даже не глядя на сестру Султана, хотя чувствовал на себе ее взгляд полный боли и унижения — так могла смотреть лишь подстреленная лань, а не дочь гордой Валиде Хафсы Султан. Как только дверь за Визирем закрылась, Падишах сурово посмотрел на Лютфи Пашу, задумчиво постукивая пальцами по столу. Женщина вновь отметила, что ее брат в очередной раз изменился в лице. Прежний гнев, который он так умело спрятал на некоторое время, опять дал о себе знать. — Да, — загадочно протянул Сулейман, — последнее время мои зятья меня разочаровывают, и лишь один из них был достаточно умен, чтобы исправить ситуацию. Но ты, Паша, превзошел их всех. Никогда бы не подумал, что в тебе найдется столько эгоизма и себялюбия для того, чтобы распорядиться жизнью мусульманки и поднять руку на члена Династии! — Повелитель, — Лютфи потупил взор, не смея смотреть на Султана: он понимал, что всякой дерзости должен быть предел, — со стороны той хатун было низким так распоряжаться собой, закрыв глаза на то, что говорит нам Священная Книга. — Ты не Визирь, Паша, и не Повелитель, чтобы устанавливать свои порядки, — повел бровью Кануни Сулейман, — и не Кадий, чтобы вершить над людьми суд. У тебя очень жалкие оправдания, Паша, — они такие же жалкие, как и ты сам. Ты воображаешь, будто знаешь Священный Коран наизусть, но толкуешь нормы так, как это выгодно тебе, при этом бессовестно их нарушаешь. Знаешь, как говорила покойная Валиде Султан? Она говорила, что пыль, которая вознеслась до небес, все равно остается пылью. Султан Селим I одаривал тебя за службу щедрыми дарами, он даже не пожалел для тебя своей красавицы-дочери! Быстро ты забыл об этом, посчитал, что имеешь право так с ней обходиться. Ты совершил непростительный поступок, и ты понесешь наказание со всей строгостью. — Повелитель поднялся и, заложив руки за спину, медленно, абсолютно спокойно, сделал несколько шагов вдоль своих покоев. Он развернулся к своему зятю и произнес: — Силой, данной мне Великим Аллахом, я признаю ваш брак с Шах-и-Хубан недействительным, а также снимаю с тебя все должности, что были тебе дарованы. От услышанного по коже Шах точно мороз прошелся. Она долго посмотрела на своего уже бывшего мужа, и уголок ее губ слегка дрогнул и чуть было не поднялся вверх. На секунду Лютфи подумал, что эта женщина достойна отнюдь не одного удара. Теперь ее руки развязаны, и султанша имеет право поселиться в Топкапы, а также заниматься управлением гарема. Глядя на Хубан, мужчина бессильно покачал головой. — Повелитель, позвольте мне оправдать тебя, — Бывший супруг султанши хватался за любую возможность, словно утопающий за соломинку. — Ты достаточно наговорил, чтобы я сделал вывод, — равнодушно пожал плечами Султан Сулейман и жестом попросил замолчать человека, который отныне не был его зятем, а после позвал стражу. Однако в душе Шах-и-Хубан не было место ликованию — она не чувствовала, что может ощутить радость, ведь победа досталась ей ценой стольких унижений. Она опустила голову, и ее взгляд упал на безымянный палец, украшенный тонким золотым кольцом с маленьким белым прозрачным, точно слеза, камнем. Почти шестнадцать лет назад, когда был свершен обряд никяха, Лютфи надел это кольцо на палец юной султанши. Охваченная ненавистью, Хубан сняла украшение с пальца и брезгливо бросила в сторону. Ювелирное изделие, с чуть слышным звоном, покатилось по полу, пока не достигло ковра и не затерялось в его длинном ворсе.