Смеющаяся госпожа

Сквозь единственную узкую прорезь окна, решетка которого была покрыта заплесневелым налетом, проникала полоска утреннего света и, насколько это возможно, освещала душную, но одновременно сырую камеру. Узник, сидевший на грязном матраце, набитом сгнившей соломой, устало открыл веки и прислонился к стене, надеясь, что прохладная стена поможет ему собраться с мыслями. Однако стены темницы не были холодными — напротив, камеры были спроектированы так, что в них, несмотря на погоду, каждый день в году было невыносимо душно. Кроме стесняющей виски и легкие духоты, в помещениях темниц Топкапы было еще и ужасно сыро. Полы были залиты застоявшейся водой, неприятный гнилой запах которой точно впитался в вечно горячие стены. Такое временное содержание было уготовано Лютфи — ныне уже не Паше, а аге. В целом, его положение вызывало вопрос только у него одного. Мужчина был уверен, что условия его нынешнего содержания совершенно не подходят ему по статусу, ведь он долгое время являлся зятем Династии, Пашой Дивана и нес верную службу Султану Селиму Явузу. Первое время бывший супруг Шах-и-Хубан даже взывал с жалобами к Султану Сулейману, но Повелитель отказался их слушать, махнув рукой и спрятав в кулак свою усмешку. Ему действительно казались смешными просьбы бывшего зятя, и этим Падишах поделился с Ибрагимом. Визирь в свою очередь не смог сдержать смех, но веселила его, скорее всего, недальновидность и глупость и озлобленность Лютфи, что застелила ему глаза и лишила способности здраво мыслить. Ага устало протер глаза рукавом и оглянулся. Его окружали все те же стены, по которым стекала вода и со звоном капала в образовавшуюся лужу на полу, и сам он все так же сидел на все той же постилке. Смешно было бы верить в то, что все происходящее с мужчиной, — сон. Взглянув на золотую полоску пробирающегося сквозь прутья решетки раннего солнечного света, мужчина вдруг понял, что все его надежды разбились подобно тому, как разбивается цветное оконное стекло, если в него бросить камень. Он услышал неприятный писк, а после — звук непонятной возни в углу, и оглянулся — мужчина увидел крыс — единственных существ, которые напоминали ему, что он не одинок в темнице. Лютфи охватило тошнотворное чувство брезгливости, и он отвернулся. Бывший Паша Дивана внезапно понял, что изошла его злоба на собственную бывшую жену. Если раньше им обуревала ненависть, то ныне ага чувствовал какую-то бездну безразличия, что залегла в его почерневшей душе. Лютфи-ага лишь стало жаль потраченной жизни на совершенно бессмысленную войну с Шах Султан, которая так и не смогла открыть для него своего сердца. Ему вдруг вспомнилось, какой свежей и цветущей была Хубан в день их свадьбы. Она, четырнадцатилетняя, длинноволосая, с вызовом смотрела на своего новоиспеченного мужа черными блестящими глазами, зрительно удлиненными нарисованными сурьмой стрелками из-под опущенной на лицо алой легкой вуали. Тогда дочь Хафсы и Султана Селима казалась Лютфи хрупкой и редкой драгоценностью, о которой мечтали многие поданные Империи, однако счастливым ее обладателем удалось стать лишь ему. Он старался спрятать ее подальше от людских завистливых глаз в покоях подаренного им на свадьбу дворца. И сейчас опальный зять Династии понимал, какую ошибку он сотворил. Не следовало ему так собственнически относиться к своей красавице-жене, которая хоть и сносила молча все странные выпады ревнивого мужа, ни на минуту не забывая о судьбе своей матушки, которую она с достоинством принимала. Шах молчала, не смея никому пожаловаться, все запоминала и годами копила в душе все обиды и унижения — и удивляться-то нечего, отчего желание мстить алым, ярким и ядовитым цветком расцвело в ее душе. Своего Хубан добилась — она свободна, а ее некогда муж находится в темнице уж какой день подряд и боится растерять остатки здравого ума. Толстые горячие стены, спертый душный воздух и раздражающий слух звук капающей в лужу воды — это единственное, что составляло компанию Лютфи-аге в его заточении. Но мужчине вдруг подумалось, что его положение не так бедственно, ведь могло быть гораздо хуже. Он повернулся к окну, и глаза его, привыкшие к сумраку тюремного помещения, автоматически сощурились, встретившись с ярким утренним солнцем. За решетчатым окном виднелся лишь внутренний дворик, укрытый сочной зеленой травой, точно ковром. Ага вздохнул и поблагодарил Всевышнего за то, что ему приходится коротать время в темнице подвалов Топкапы, а не в Семибашенном замке — Едикуле, построенном Мехмедом Завоевателем сразу же после взятия Константинополя в качестве места содержания политических противников Султана. Оказаться в этом месте было бы самой незавидной участью. О, сколько непробиваемые стены Едикуле повидали за свой век подлых убийств и показательных казней провинившихся Визирей, а также государей иных государств, что пошли против Блистательной Порты. Никто не предполагал, что Семибашенному замку предстоит в будущем, через много-много лет, окропить свои стены и залить пол одной из своих камер благородной османской кровью, что прольет жестоко убитый молодой и возгордившийся Повелитель. Не зря умные люди отметили, что ожидание смерти хуже самой смерти, и Лютфи как нельзя лучше ощутил это на себе. Каждую ночь он прислушивался, не раздаются ли эхом шаги немых палачей, вооружившихся шелковыми шнурами, дабы забрать его никчемную жизнь? Но мужчина не слышал того, чего-то ли хотел, то ли боялся услышать. Но палачи не приходили. Не приходили и вести из султанского двора, а также распоряжения Сулеймана Кануни, касаемые его опального зятя. И ага ждал, терпеливо ждал, ибо жизнь в полном неведении медленно поглощала все его силы, забирала и без того подводившее, почти старческое, здоровье, что было в молодости подорвано изрядным количеством вина и вредной пищи. Иногда в ночи Лютфи просыпался, покрытый крупными каплями холодного пота, от криков той несчастной, чью жизнь он загубил одним своим приказом. Перед его глазами вновь и вновь появлялась одна и та же картина: сильные, крепкие мужчины, с перекошенными лицами, но не смеющие возразить своему господину, бесстыдно держат за руки и за ноги красивую темноволосую женщину, что уже не единожды пожалела о сказанном в адрес тогдашнего Паши, ревностного блюстителя порядка. И вот к этой непокорной, дерзкой женщине все ближе и ближе приближается ее палач, держащий в руках раскаленные щипцы… Сейчас Лютфи даже завидовал ей, ведь она была в лучшем из миров, а он гнил здесь, окруженный крысами и сыростью. Внезапно Ага услышал, как кто-то твердо и целенаправленно ступал по коридорам, явно направляясь к конкретному заключенному. Послышалось бряцанье ключей — очевидно, это был тюремщик, а не палачи, а, значит, у него есть надежда выйти на свободу, а не быть задушенным в этом злосчастном помещении. Мысленно мужчина взмолился Аллаху, прося у Всевышнего не дать умереть его надежде. И Высшие силы услышали его. Тюремный надзиратель остановился около дверей, что вели в место пребывания Лютфи, после чего раздался характерный звон ключей, которые ударились друг о друга, столкнувшись на металлическом кольце. Дверь отворилась, и высокий смуглолицый мужчина, с гордым орлиным профилем, кивнул головой узнику. Ага привстал, боясь, как бы этот пришелец не разрушил его мечту. — Вам пора, — произнес надзиратель и ненадолго призадумался: он не знал, как обратиться к заключенному. Однако все-таки он остановился на почтительном обращении, — эфенди. Вы будете доставлены во внутренний двор для дальнейшего определения вашей жизни. Больше мужчина ничего не сказал. Он кивнул стоявшим позади него стражникам, а те, в свою очередь, взяли Лютфи под конвой. Идя в окружении вооруженных солдат, бывший зять Султана был уверен, что его жизнь будет сохранена. Хотя, зная Повелителя, можно предположить, что он захочет устроить что-нибудь незабываемое. Внутренний двор был залит утренним солнечным светом, и был он настолько ярким, что глаза каждого, кто туда ступал, невольно закрывались. Лютфи-аге пришлось еще сложнее, ибо глаза его за столько дней, — которым он посчитал счет! — привыкли к вечному полумраку. Служивые отпустили узника, но не отступили от него ни на шаг, встав полукругом. Лютфи поморщился, и его рука потянулась к лицу. Его ладонь послужила ему чем-то вроде козырька — только так ему удалось рассмотреть все вокруг. Мужчина увидел, что прямо напротив него, только на далеком расстоянии, находился сам Султан Сулейман. Кануни был облачен в алый кафтан, — и Ага невольно вздрогнул, потому как кафтан этого праздничного, великолепного цвета был предвестником чьей-то смерти. Османский трон был вынесен во двор и поставлен в тени старой чинары под импровизированным шатром. Именно на своем законном месте восседал Падишах, одной рукой опираясь на собственное колено, а второй — на изогнутую саблю, воткнутую в землю. Пальцы Падишаха были увенчаны огромным количеством перстней, которые переливались разными цветами и искрились под лучами теплого весеннего солнца. Лютфи заметил, что Сулейман улыбался краем губ, а бровь его была изогнута — он был словно удивлен и заинтересован. Весь вид его как бы говорил о его собственном величии и превосходстве. Кроме того, опальный зять Сулеймана был уверен, что чувствовала на своей спине пронзительный взгляд черных глаз своей бывшей жены. Это действительно было так, ведь Шах Султан вместе со своей дочерью Эсмахан находились в смотровой башне, и были спрятаны от чужого любопытного ока за деревянной мелкой решеткой окна. Шах-и-Хубан, как того требовали обычаи, вновь облачилась в траурный наряд: она была уверена, что сегодня овдовеет. Правда, на этот раз ее бархатный наряд, отличавшейся глубоким черным, почти угольным, цветом, был щедро инкрустирован мелкими белыми камнями, что играли своими переливами, стоило только солнечному лучу попасть на них. Завитые блестящие локоны султанши были убраны в высокую прическу, над которой потрудились проворные руки служанки, а также украшены тонкой и скромной диадемой, которая наверняка бы понравилась Хатидже Султан, и покрыты прозрачной черной вуалью. Несмотря на свою природу, склонную ко лжи и лицемерию, Шах не скрывала своего триумфа — ведь ей наконец-то улыбнулась удача, и она сможет избавиться от нелюбимого супруга. Эсмахан не разделяла радости матери. Девушке вообще был неприятен вид Шах Султан. Конечно, она все понимала, и помнила, как ее угнетали отношения родителей. Она чувствовала, что им сложно находиться за одним столом, но они упорно делали вид, что все замечательно в их отношениях. Эсмахан был не нужен этот показной спектакль, который каждый раз разыгрывали перед ней ее отец и мать. Она любила обоих родителей, любила пламенно и была близка с ними, но в душе она желала их развода, потому что они мучили не только себя все эти годы, но и свою юную дочь. Султанша не знала, как ей придется в будущем жить, когда ее родители разведутся, но она была уверена в одном: так будет лучше для всех. А еще она верила так сильно и искренне, как только умеют верить маленькие дети, а не юные девушки, для которых уже подыскивают соответствующих женихов, в милосердие Султана Сулеймана. Эсмахан по природе своей была ласковой, нежной и покладистой, она тянулась к свету и умела видеть его в каждом, даже в самом загнивающем, человеке. Глядя в добрые глаза Падишаха, она была уверена в том, что ее дядя — человек непременно хороший, живущий так, как должен жить истинный правоверный — соблюдая все предписания. Не секрет для Кануни, что его племянница очень привязана к своему отцу, а, значит, он сохранит жить совершившему столько непростительных ошибок Лютфи, хотя бы ради того, чтобы блестящие и миндалевидные глаза его красивой племянницы не краснели и не опухали от слез, пролитых по родителю. — Эй, нечестивец! — Раздался раскатистый голос Султана Сулеймана, который так грубо и неуважительно обратился к своему бывшему зятю, — ты совершил непростительный проступок — поднял руку на члена правящей Династии, и, тем самым, поднял руку на своего Повелителя — тень Аллаха на земле. Кроме того, мне стало известно, что ты без должного уважения относился к Шах Султан, позабыв о завещании Пророка нашего, касаемого отношений правоверного со своими женами. Гордыня застелила твои глаза, и ты вознес себя до небес, возомнив себя вершителям судеб человеческих, и самостоятельно покарал ту несчастную хатун. Нет прощения грехам твои и проступкам. И наказание за все это — смерть. — Повелитель! — Воскликнул Лютфи и бросился на колени, прямиком на молодую, восставшую из-под снега, траву, и Шах Султан, заметив, как встрепенулась Эсмахан, крепко сжала ее руку. — Повелитель, прошу вас, пощадите! Я верно служил роду Османскому, ваш отец, наш покойный Султан Селим I, дорого ценил мою службу Династии. Признаю, что почести ослепили глаза мои, одурманили разум, и раскаиваюсь во всех своих злодеяниях. Прошу лишь сохранить мою никчемную жизнь, дабы я посвятил ее служению Всевышнему. Впервые Сулейман видел, чтобы его подданный, зрелый и крепкий мужчина, рвал на себе волосы и заливался горькими, но искренними слезами. Сердце Падишаха сжалось, и он пожалел, что рядом с ним не было сейчас его законной, любимой супруги. Он пожалел ее чувственную душу и не позволил стал свидетельницей сцены покаяния опального Паши Дивана, тихо, чтобы не потревожить сон рыжеволосой госпожи, оставив свои покои. Роксолана навела бы на верную мысль Повелителя, поддержала бы его своим присутствием. Но женщины не было рядом с Кануни, да и действие это не было предназначено для ее светлых глаз. Султан приподнялся, приняв устойчивую, несколько агрессивную позу, опершись об острую, холодно поблескивавшую саблю. Лицо его выражало полное спокойствие, а голос был наполнен такой уверенностью, которая еще больше давила на Лютфи. Хитро сощурившись, мужчина выше приподнял подбородок, и голос его, прекрасно поставленный за годы командования янычарами и их начальниками на полях сражений, навеки запечатлелся в памяти бывшего султанского зятя: — Я не прощаю тебя, эфенди, но сохраняю тебе жизнь — пусть это будет последний, но самый дорогой дар из всех тех, что ты получал когда-либо, — ты, лишенный всех титулов и званий, что дарованы тебе были повелителями великих Османов, и разведенный с Шах-и-Хубан, отправишься в Диметоку и посвятишь себя служению Всевышнему Аллаху. — Долгих лет вам, Повелитель! — На радостях вырвалось у Лютфи-аги, почти расставшегося со своей жизнью, — да будет Аллах щедр с вами! Сулейман пренебрежительно взглянул на выкрикивающего подобного рода слова мужчину и отвернулся. Сабля вновь оказалась в ножнах, и Падишах, взметнув полами алого кафтана, спешным, широким шагом покинул площадку внутреннего дворика. Он был уверен, что поступил правильно, сохранив жизнь этому человеку, не принял на душу грех убийства, пусть и недостойного человека. Шах Султан, наконец-то почувствовавшая дух свободы в своих легких, тихонько вздохнула. Она обнимала свою дочь, крепко прижав к себе ее. Оковы женщины спали, и больше она не согласиться никогда их надеть вновь. Хубан будет свободной, независимой от нелюбимого мужа, будет законной правительницей султанского гарема. И, видит Аллах, Валиде Хафса Султан, глядя на свою любимую дочь с небес, будет гордиться ее, может, даже еще больше, чем гордилась ею при жизни. А всхлипнувшая Эсмахан Султан украдкой взглянула в окна из-за материнского плеча, и увидела, как ее отца уводили со двора двое стражников. Девушке подумалось, что пусть лучше нерадивый родитель отправиться в ссылку, нежели будет казнен. Пройдет время, и Всевышний простит его — Он добрый и милостивый, и прощает ошибки своим рабам, заплутавшим во тьме пороков.

***

После того, как Лютфи, бывший Паша Дивана, был отправлен в ссылку, прошло более двух недель. Нынешним местом его пребывания послужила Диметока. Покидая столицу, он увозил с собой и память о себе, ведь Шах-и-Хубан сделает все, чтобы уничтожить воспоминания о человеке, который на протяжении стольких лет был ей супругом. Однако все рано или поздно проходит, и постепенно история, приключившаяся с некогда зятем Династии, перестала волновать окружающих, и все о ней благополучно позабыли. Причиной этому стало также важное для внешней политики Оттоманской Порты событие — посол польского короля Сигизмунда Августа должен был прибыть в столицу в скором времени. Хюррем Султан долгое время состояла в переписке с монархом Польши, не без позволения на то Султана Сулеймана. Вернее, Повелитель доверил своей жене это дело, полагаясь на ее обходительность, осторожность и проницательность. Близился поход на Молдавию, и Сулейману было интересно, что подумает об этом Польша, тем более, если будет находиться в добрых отношениях с Османами. В день, когда должны были прибыть гости из другого государства, Кануни распорядился выдать янычарам положенное им жалование. Задумано это было с целью, чтобы показать иностранцам все богатство и величие Осман, а также намекнуть им о бесполезности каких-либо попыток тягаться с ними в этом. Тысячи воинов, облаченные в алые одежды, молча выстроились на территории корпуса, как бы отдавая дань уважения своему Повелителю. Эти жесткие, твердые и решительные мужчины, которые не заводили семей и отважно сражались на поле брани, больше напоминали собой мраморные статуи, изваяния, которые были под запретом в Блистательной Порте, но которые так бессовестно установил в саду своего дворца Паргалы Ибрагим Паша. Все они замерли, положив руки на оружие, и, не проронив ни слова, долго глядели на своего главу, готовясь к получению своего жалования. Посол, который уже получил разрешение Султана на то, чтобы нанести ему визит, в сопровождение эскорта въехал во внутренние дворы территории резиденции великих и воистину великолепных Оттоманов. Боязливо отодвигая штору, которая закрывала маленькое окно кареты, польский посол Анджей Бурски, не смог удержать вздох удивления и одновременно восхищения — вооруженные солдаты Повелителя не только поразили его, но и немного испугали. Кануни не ставил перед собой цель запугать своих гостей, однако вызвать уважение в их сердцах у него наверняка получилось. Бурски отметил, что янычары относятся к своим главнокомандующим с большим почтением, чем ученики к учителям. И это не смогло не понравиться заморскому гостю. Миновав два внутренних двора, которые заполнили построившиеся солдаты, экипаж оказался в третьем дворе, а это значит, что до места, где заседает сам Повелитель осталось рукой подать. Однако согласно дворцовому этикету, ни один, даже самый видный и влиятельный государственный деятель, не имел права передвигаться по нему верхом. Не стало это исключением и для посла и его сопровождающих. Они были вынуждены покинуть свои кареты и отправиться пешком. Анджея Бурски и людей, что шли вместе с ним, поразило великолепие султанской резиденции. Ему казалось, что солнце пекло слишком сильно, точно оно собиралось уничтожить гостей, прибывших из далекой Польши, однако око дня еще даже не достигло своего пика. Особенная архитектура, свойственная только Востоку, необыкновенные птицы, разгуливающие по аккуратным лужайкам султанского сада, прекрасные цветы, славившиеся своими сладкими ароматами, — все это потрясало посланников, проникало в их умы и сердца и становилось самым ярким впечатлением за всю историю их путешествий. Бурски чувствовал себя неловко в своей тяжелой европейской одежде. Солнце жгло нещадно, и он чувствовал, как верхняя часть его торжественного наряда, подбитая черным соболем, взмокла и стала единым целым с его спиной. Мужчина испытывал желание избавиться от своего головного убора, украшенного роскошными длинными перьями, потому как он показался ему слишком тяжелым и до ужаса неудобном, хотя до этого в северных частях Европы он не раз выручал его и спасал от сырых, пронизывающих ветров, пропитанных влагой. Сопровождавшие посла склонялись к точно такой же мысли и точно так же мечтали отделаться от своих одежд, которые были не совсем уместными в данном месте. Наконец, достигнув парадных, аркообразных ворот, ведущих во дворец Топкапы, гости заметили, что их вышли встречать двое мужчин, которые на первый взгляд казались совершенно не похожими на истинных османов, которых Бурски уже успел встретить на своем пути. Одним из этих Пашей, что встречали иностранцев, был Рустем Паша — ему было доверено такое дело, как провести гостей внутрь дворца и создать им все условия, чтобы те смогли просить аудиенции у Падишаха. Рустем, окинув взглядом посла и его команду, сразу сделал для себя вывод, что выглядят они не совсем так, как должны выглядеть люди, которым можно верить. Было что-то в этом посланнике польского короля такое, что отталкивало от него. Должно быть, подумал будущий зять Султана, дело было в его светлых, почти прозрачных глазах, напоминавших воды северного, неприветливого холодного моря, которое было настроено враждебно к каждому, кто пытался пересечь его волны на своих непригодных для этого кораблях. Посол Бурски в свою очередь почувствовал, точно его внутренности сжались под острым и колючим взглядом карих глаз этого мужчины с гордым профилем. Одним кивком головы он указал гостям, что им следует пойти за встречавшими их приближенными Султана Сулеймана, и устремился вперед так быстро, что новоприбывшие едва успевали за ним, а посему времени у них на то, чтобы рассмотреть интерьер дворцовых коридоров, не оставалось совершенно. Наконец, перед ними распахнулась очередная дверь, и польские гости оказались в роскошном помещении, очень хорошо освещенном, ибо свет, что лился из больших, не занавешенных, окон, освещал все пространство комнаты, которая служила покоями для приемов иностранных послов. Практически все члены Дивана собрались там, облаченные в роскошные кафтаны, а на их головах стремились ввысь высокие шапки, которые надевались Пашами перед тем, как принять участие в заседаниях Совета. От переговоров всех этих людей между собой в покоях стоял невыносимый шум; казалось, точно рой пчел оккупировал данное помещение и не переставал жужжать ни на долю секунды. Государственные деятели Османской Империи произвели на гостей невероятное впечатление. На мгновение им даже показалось, что они забыли истинную цель своего приезда. Наконец, Паши Дивана, узрев новоприбывших, замолчали, а Рустем Паша и его помощник торжественно представили польских посланников, которые явно гордились своим нынешним положением. После того, как в зал для приемов внесли дары, отправленные королем польским османскому монарху и его законной супруги, Паши, убедившись, что послы не имеют при себе оружия, приказали страже взять их под руки и провести в соседние покои — именно там ожидали встречи с поляками Султан Сулейман и Роксолана. Как только Бурски оказался в третьих покоях, он едва не замер на своем месте. Перед ним, на троне великих Османов, восседал достаточно рослый, широкий в плечах темноглазых мужчина, кожа которого была смуглой и немного обветренной — точно степные ветра искусали ее за время, пока Повелитель бывал в походах, проводил время в военных лагерях и вел в бои свою бравую армию. Профиль его был орлиным, четкие губы были сжаты, а вот взор его глаз, темных и миндалевидных, со слегка опущенными веками, — глаз, доставшихся ему от матери, — был теплым, внимательным. Несмотря на в целом довольно строгий образ Султана, то был взгляд человека радушного, гостеприимного, — однако, поляк сразу понял, что не следует пользоваться душевной добротой этого человека: он может быть и жестоким, и непримиримым. Падишах был облачен в черный кафтан, настолько обильно расшитый золотой нитью, что Бурски невольно показалось, будто весь солнечный свет впитала в себя эта роскошная вышивка. Его высокий головной убор украшали россыпи камней, преимущественно, это были рубины — любимые камни Кануни. Также блестели они, точно пролитые кем-то капли крови, и на многочисленных перстнях, которыми были унизаны пальцы Сулеймана. Но не столько восхитил и поразил посла Бурски Повелитель Блистательной Порты, сколько Роксолана, которая занимала место рядом со своим мужем. Это было неслыханно, чтобы женщина встречала иностранных гостей вместе с Султаном, ведь их всегда держали на расстоянии от Падишахов, дабы не допустить чрезмерного влияния на них. Но Хюррем, привыкшей идти вразрез с тысячелетними правилами, было не ново нарушить что-нибудь еще. Наряд Хасеки впечатлил посла. Поляк мысленно отметил, что даже европейские королевы предпочитают одеваться скромнее, нежели законная жена Султана, происхождение которой таинственно и доподлинно неизвестно постороннему человеку. Султанша была одета в пурпурно-фиолетовое платье, окаймленное золотой вышивкой и расшитое аметистами — в тон платью. Поверх ее одеяния служанки помогли своей госпоже надеть два кафтана: нижний — легкий, и верхний, дополненный такой же вышивкой, как и платье Хасеки, а также подбитый мехами, которые когда-то в дар были присланы московским князем. Огненные волосы Хюррем Султан, цвет которых был еще ярче, благодаря недавнему окрашиванию хной, были распущены и завиты крупными локонами. На голове женщины возвышалась ее внушительных размеров корона, напоминающая своим видом хотоз, которая когда-то стала еще одной причиной раздора между Роксоланой и покойной Валиде Хафсой Султан. Поверх корона была укрыта полупрозрачным фиолетовым платком, потому как женщине не положено было показываться с непокрытой головой посторонним. Но, несмотря на это, лицо Хюррем было открыто взору иностранцев, хотя это и было вопиющим нарушением правил. Посол Бурски оглядел украдкой лицо кадины Повелителя и пришел к выводу, что сидящая перед ним женщина не блистала особой, яркой красотой, но, тем не менее, была мила, приятна и привлекательна. Женщина не злоупотребляла большим количеством косметики, как это привыкли делать в гареме, отчего смотрелась молодо и свежо. На лице славянки было совсем немного рисовой пудры — этим средством женщина воспользовалась, чтобы внезапно образовавшийся блеск не испортил старательно собранный облик султанши. Перед тем, как занять свое место рядом с Повелителем, Хасеки Хюррем слегка пощипала скулы и покусала губы, для того, чтобы они казались ярче и розовее. И лишь глаза, светлые и чистые, напоминающие цвет воды родника, на поверхности которых нежное весеннее солнце играло своими бликами, рыжеволосая подвела тонкой стрелкой, нарисованной сурьмой, — ведь сам Пророк завещал правоверным сурьмить глаза. — Разрешите от имени Великого князя литовского, Короля польского Сигизмунда II Августа, принести поздравления вам и вашей дочери, слава о которой разошлась далеко за пределы земель Османских и достигла нашего двора. Да будет брак ее священен и принесет молодым лишь счастье, — наконец, придя в себя от увиденного, торжественно произнес Анджей, а специально обученный переводчик турок-осман мгновенно перевел его слова Повелителю и Роксолане. Сулейман кивнул, и уголки его губ дрогнули. Судя по реакции Хюррем Султан, она тоже была довольна началом речи посла, пусть и было ее лицо скрыто падающей тенью платка и короны. Иностранцу на мгновение показалось, что женщина прекрасно понимает язык, на котором он говорит, и не нуждается в переводе. Но, будучи мудрой, Хасеки не позволит себе выдать саму же себя. — Любые слова и поздравления принимаются нами, если таковые не несут в себе посыла к вражде и агрессии, — отчеканил Султан, в упор глядя на своего гостя. — Поскольку Его Величество придерживается мирной внешней политики, а также уже много лет имеет добрые отношения с Османской Империей, мы надеемся, что наши взаимоотношения будут и впредь отличаться спокойствие и порядочностью, а в дальнейшем укрепятся еще больше. — Главное, — произнес Сулейман Кануни, — держать свое слово — этим мы, османы, безусловно, славимся. А также, с должным уважением относиться к действиям друг друга, иначе… Падишах оборвал свою фразу, как бы оставляя ее окончание для размышления послу. Услышав перевод, Бурски немногим не изменился в лице, а лишь утвердительно кивнул, давая понять, что смысл, заложенный изначально Султаном, ему понятен. — Повелитель, нам известна мощь вашей армии — сильная армия необходима для того, чтобы вести большую торговлю. Османская Империя торгует со всеми государствами Востока. Кроме того, даже Шелковый путь идет через ваши земли. Нашему государству необходим такой сильный союзник, как вы. Как вы уже знаете, нам тоже есть, что предложить для османских рынков. — Мне известно, что можно собрать с ваших холодных, северных земель — благо, за годы добрых отношений наших государств мы в этом убедились. Но сложно вести дела, когда где-то раздор. Пока неверные будут стараться укусить друг друга больнее, раздор и разруха поглотят их, и окажется, что никто не в силах им помочь. Что же вы со своими соседями за столько лет языка общего найти не можете? Вести от вас тревожные до нас доходят. Пока не объединитесь — не ждите порядка, а другие, более хитрые, государства в это время, затаясь, будут ожидать момента, чтобы нанести свой удар. Слова Султана Сулеймана поразили Анджея Бурски. Он предполагал, что Падишах бывает резким в суждениях, но точным и справедливым. Он не мог не согласиться с тем, что изрек Кануни, потому как он действительно был прав. Пока расположенные рядом государства будут то бороться друг с другом, то делать слабые попытки объединиться, порядка ждать не стоит, и на их земли найдется другой хозяин. — Падишах правду говорит, — произнес посол, — не сочтите за дерзость, но потому и сильна Оттоманская Порта, что направляет все свои силы на то, чтобы удержать завоеванные ею земли не мечом, а щедростью и верными законами. — Власть наша сильна, — с гордостью сказал Сулейман, — но законы наши и правила, о которых говорит наша Священная книга, еще сильнее и власть имеют еще большую, чем Падишах. — Также от лица государства нашего мы, веря в великодушие Султана Сулеймана, просим освободить несколько сотен пленников, захваченных с наших земель. Надеемся, что Повелитель прислушается к нам и исполнит данную просьбу для поддержания наших хороших отношений. Хюррем Султан напряглась и осторожно взглянула на супруга. Сулейман нахмурился, и его темные брови изогнулись. Она испугалась, что просьбы, переданная посланником Сигизмунда II, разгневает Повелителя, — все же, он был знаменит своим пылким нравом, — и решила аккуратно вмешаться в беседу. — Сулейман, господин сердца моего, — тихо нежным грудным голосом произнесла рыжеволосая Хасеки, — не гневайся на посла — он лишь выполняет требования своего Повелителя. Послушай его, освободи этих пленников — на Капалы-чарши и так ежедневно доставляют рабов сотнями. Пусть это будет твоим мне подарком на свадьбу нашей жемчужины, нашей Михримах. Хюррем мягко и обворожительно улыбнулась, накрыв своей маленькой белой ручкой смуглую руку своего мужа, кожа которой огрубела от держания оружия. Она была точно кошка, которая ластилась к своему хозяину, присевшему отдохнуть на топчан. Хасеки с огненными локонами на пару миллиметров придвинулась к Падишаху, и он почувствовал аромат ее пряных духов и масел, что напитали ее распаренную после хамама кожу. Анджей удивленно взглянул на мужчину и понял, какую силу имела над ним эта необыкновенная женщина. Точно рука какого-то волшебника дотронулась до Султанского лба и стерла все морщины. Он больше не выглядел устрашающе и несколько раздраженно, словно Роксолана одними лишь своими сладкими, как пахлава, речами, умела приводить пылкого Сулеймана в себя. — Что же, — спокойно и размеренно начал Повелитель, — силой, данной мне Всевышним Аллахом, я отдаю приказ об освобождении четырехсот христианских пленников, захваченных с ваших земель, но не по просьбе Его Величества Сигизмунда II, а в качества подарка своей законной жене Хасеки Хюррем Султан на свадьбу нашей прекрасной дочери Михримах Султан. — Да будет Всевышний доволен вашим правлением, — воскликнул Бурски, едва не осенивший себя крестным знаменем, — да будет распростерта над вами длань Господня, что обережет вас и вашу семью от напастей. Дав понять, что аудиенция завершена, Сулейман кивнул стражникам, чтобы те увели посла из зала. Двое статных мужчин подхватили поляка под обе руки и практически потащили из покоев прочь. И лишь оказавшись в помещении, что предшествовало тому, где Султан общался со своими гостями, в наполненном Пашами зале, иностранец тихо спросил на ломаном языке одного из чиновников, в надежде, что тот его поймет: — Откуда родом эта женщина Султана? — Хюррем Султан — русинка. Говорят, скорее всего, откуда-то из ваших земель родом, — последовал ответ. Бурски почувствовал, как гордость завладевает им. Вот уж будет счастлив его Король, узнав, что женщина, ломающая устои Османов, может, и не по крови ему сестра, но по вере так точно. Польский посол по распоряжению Султана Сулеймана остался в Османской Империи еще на некоторое время, дабы воочию увидеть, как Повелитель будет выдавать замуж свою единственную и горячо любимую дочь. Тем не менее, вскоре четыреста христианских пленников, когда-то захваченных и проданных на Османский рынок, пересекали karadeniz* на турецких галерах, отправляясь на свои родные земли и воздавая небесам молитвы за мудрую Хасеки и щедрого Султана, который потакает всем прихотям своей любимицы.

***

День, когда Михримах Султан должна была стать женой Рустема Паши, четвертого Паши Дивана, был воистину благословен высшими силами. Чего только стоила прекрасная, ласковая погода! Резвые лучи восходящего солнца проникли сквозь плохо задернутые шторы в покоях османской принцессы. В любой другой день Михримах просто отвернулась бы, предварительно накрыв голову одеялом — в любой, но только не сегодня. Решительно отбросив в сторону шелковое одеяло, девушка села на своей постели, опустив на пол босые ноги, и попыталась найти беспорядочно брошенные накануне домашние туфли. Когда, наконец, едва не потерявшаяся шелковая обувь, расшитая бисером, была найдена и оказалась на ногах своей хозяйки, юная султанша позволила себе подняться. Она медленно прошла по своей спальне, оглядываясь по сторонам. Госпожа как бы старалась запомнить каждый уголок покоев, в которых прошло шестнадцать лет ее жизни. Она знала, что будет скучать и по своему ворсистому персидскому ковру, и по своей широкой кровати, которую украшали резные и серебрёные вензеля, и по своему топчану. Султанша была уверена, что ее взрослая жизнь будет больше похожа на бушующее в шторм море, а потому покой она сможет найти, лишь вернувшись в родные стены. Подойдя к столу, выполненному каким-то заграничным мастером в темном дереве, девушка провела пальцем по его крышке и не смогла сдержать улыбку. Сколько за ним было по глупости написано любовных писем-ответов своим внезапным увлечениям! Михримах подумала, что сохранит эти воспоминания где-то в дальнем уголке своего сердца как один из символов своей юности. Все так же тепло улыбаясь своим мыслям, Луноликая перевела свой взгляд прекрасное синее платье, глубоко и приятного оттенка сапфира. Этот наряд, на пошив которого ушло немало золота, стал напоминанием о прошедшей ночи хны, что ознаменовала взросление единственной дочери Хюррем Султан. Михримах, будучи смелой юной особой, в глубине души испытывала некоторый страх перед замужеством, ведь это означало, что принцесса окончательно выросла, она больше не ребенок, а, значит, за свои дальнейшие действия ответственность будет нести сама. Еще чуть-чуть — и дворец воспрянет ото сна. Двери покоев будут ежеминутно открываться, слуги будут сновать туда-сюда, а у самой султанши не останется ни секунды свободного времени, чтобы задуматься о предстоящем. Поэтому, пользуясь моментом, Михримах очутилась на террасе и набрала полные легкие еще прохладного, раннего утреннего ветерка. Запах свободы вскружил ей голову, и от удовольствия принцесса закрыла глаза. Бриз играл с ее длинными, золотыми волосами, которые стали еще светлее, благодаря некоторым манипуляциям с ними, воплощенных проворными и ловкими руками Нурбану-хатун. Разумеется, она желала этого брака, заключенного именно с этим человеком, но знала, что прежней жизни уже не будет. Открыв веки, Михримах Султан подошла к парапету, опершись об него руками, и опустила голову на сложенные руки. Непослушные пряди упали на лицо, но принцессе даже не захотелось их убирать. Она любовалась прекрасным рассветом, который в последний раз встречала как незамужняя, свободная девушка. Восход разгорался пожаром, и казалось, точно все было залито оранжевым светом от поднимающегося в небе золотого диска. На небе, окрашенного в розоватый и оранжевый цвета, не было ни облака, и юная госпожа в этот момент уединения с внешним миром, почувствовала, как любовь переполняла ее сердце. И ей достаточно было осознания того, что ее жизнь связана с этим местом, с прекрасным Стамбулом, и девушка понимала, что она сделает все, чтобы столица этой грандиозной Империи только процветала с годами. Дыхание султанши замерло, как только до ее душей донесся звук утреннего Азана — призыв муэдзина правоверных к намазу. Звук этот исходил из высоких минаретов великолепных мечетей, которые все еще казались черными от ослепительных красок стамбульского рассвета. Девушка встрепенулась, и поняла: это были последние минуты наслаждения чувством свободы, одиночества. Это было прощание с прекрасной порой цветущего, точно цветок нежный цветок жасмина в султанском саду, девичества. Спокойный Босфор был заткан дымкой утреннего тумана, и прохладный бриз с его небольших волн, которые лишь предчувствовали зарождение нового дня, а посему еще не познали своей силы, достиг обнаженных плеч и рук Михримах. Она вздрогнула и попыталась защититься от ветерка, чего у нее не вышло. Находиться на террасе, будучи в легком, развевающемся платье, стало слишком свежо, и девушка поспешила вернуться в свои покои. В покоях ее уже ждала Нурбану-хатун. Она умела распоряжаться временем, а посему считала неуместным самой начинать приготовления к празднованию заключения никяха султанской дочери и его верного Паши. Для нее было важно, чтобы дочь ее госпожи блистала, и это было посильно навыкам венецианки, родившейся в аристократической среде. Увидев подругу, султанша несказанно обрадовалась, и легкая улыбка озарила ее лицо, отчего-то побледневшее. Брюнетка неодобрительно взглянула на нее, но вместо этого произнесла: — С добрым утром, юная госпожа, — подобные приветствия были чем-то вроде ее отличительной черты, — надеюсь, ты в добром здравии и готова затмить собой те небесные тела, в честь которых получила свое имя. — Нурбану, — губы Михримах растянулись в улыбке еще шире, и ее взгляд, который она обратила к подруге, был красноречивее ее слов, — пройдет время, а ты ничуть не изменишься. Ты можешь сразиться с кем угодно в словесном поединке, как мои братья сражаются на матраках, — светловолосая сделала акцент на слове «братья», зная, что Нурбану поймет, что она имела в виду. — Я более чем уверена, что смогу занять место в сердце одного из твоих братьев-шехзаде, султанша, — венецианка ясно дала понять своим немного самонадеянным тоном, что она ставит своей целью. И, выдержав паузу, добавила: — Но сейчас не об этом. Прежде, чем мы начнем приготовления к празднованию заключения твоего никяха, мы позавтракаем, как следует. Михримах кивнула и откинулась на подушки, пока Нурбану давала служанкам распоряжения, касаемые их с султаншей приема пищи. И Хюррем, и ее дочь, любили в этой черноволосой девушке лидерские качества и прекрасные организаторские способности. Порой, глядя на нее, Роксолана представляла, как она, облаченная в более дорогой наряд, будет раздавать верные приказы во дворце Манисы — во дворце, в котором будет госпожой, и никто не осмелится ей перечить. Все-таки, происхождение берет свое — возможно обучить девушку, попавшую в гарем, нормам этикета, но какая-то природная учтивость, аристократизм, присущий Нурбану-хатун, не вырабатывается с годами — все это заложено на подсознательном уровне. Луноликая даже не успела подумать о предстоящем завтраке, как несколько девушек с серебряными разносами в руках появились в ее покоях. Быстро, но аккуратно и красиво они сервировали небольшой круглый столик и, поклонившись, исчезли так же мгновенно, как и появились, сопровождаемые взглядами дочерей солнечной Хасеки — родной и названой. Каждая минута была на счету, а потому девушки не медлили с завтраком, как это обычно происходило. Покончив со своей пищей, красиво разложенной на маленьких, расписанных синей и зеленой краской, тарелочках, ибо каждая порция во дворце считалась, дабы не допустить переедания, они отправились в хамам. Следом за Луноликой госпожой и ее подругой двигались служанки — молодые и старые, опытные и только прошедшие основную ступень, ее личные и отправленные Хасеки Хюррем Султан, с целью на достойном уровне помочь дочери рыжеволосой приготовиться к этому важному событию. В хамаме было натоплено так, что от духоты и перегрева начинала кружиться голова. Окутанная паром, Михримах расслабленно устроилась на длинной и широкой мраморной скамье, лежа на животе и положив голову на руки. По ее телу разливалось приятное тепло, а прогретые кости точно разомлели. Девушке казалось, что еще чуть-чуть — и она вновь отправится в состояние сна, зная, что это ей ни за что не позволят сделать. Совершенно не двигаясь, светловолосая разрешала двум ловким служанкам с легкими и быстрыми руками тереть нещадно свою кожу жесткими мочалками так, что старые и омертвевшие ее частички сходили под давлением опытной прислуги. Султанша решила освободить свою прекрасную голову от серьезных мыслей об ответственности за братьев, о защите своей семьи и правящей Династии в целом, о дальнейшем процветании Османской Империи и освобождении ее от врагов и недоброжелателей. Напротив, на ум ей приходили совершенно иные думы, а распаленное воображение рисовало совсем не те картины, которые должны возникать в сознании воспитанной в соотвеетсвии с традициями девушки, происхождение которой очень высоко. Михримах Султан хитро улыбнулась, представив, что всего через несколько часов ее словно бы шелковой кожи, впитавшей в себя ароматы всевозможных масел, которые в нее так тщательно втирали молчаливые рабыни, будут касаться не грубые руки прислуги, а опытные, знающие свое дело руки законного супруга молодой госпожи. Благо, никто не заметил, как преобразилось миловидное девичье личико, потому как было оно почти на половину сокрыто от посторонних глаз длинными светлыми волосами, что приобрели еще более светлый, почти золотой цвет, благодаря стараниям Нурбану, которая владела секретами знатных венецианок по уходу за ними. Михримах Султан ощущала еще большее волнение, которое приятным томлением разливалось по ее стройному телу, понимая, как неминуемо приближается время ее никяха. Она была настолько поглощена всецело мыслями о предстоящем, что чувствовала боль от крайней неприятной и редко выдерживаемой до конца процедуры удаления волос с поверхности тела при помощи меда и лимона не так сильно, как это обычно бывало. Наверное, была здесь и заслуга ее черноволосой подруги, которая в течение всего времени, сколько длилась эта болезненная процедура, не отпускала руки дочери Роксоланы. Михримах была очень благодарна ей — настолько, что это было сложно передать словами, — и мечтала, что когда-нибудь эта вспыльчивая, быстрая черноволосая венецианка станет ее невесткой, и таким образом они смогут породниться. Наконец, когда с волос султанши была смыта очередная смесь, приготовленная для того, чтобы они выглядели еще более густыми и крепкими, а тело впитало последний аромат пряных эфирных масел, что возвышались цветными стеклянными пузырьками различных размеров и форм на круглом мраморном столе, Михримах наконец-то позволили покинуть помещение турецкой бани. Этому она была очень рада, несмотря на то, что любила постоянно бывать там и просиживать там часами, заботясь о своих волосах, коже и ногтях, девушка ощущала, что начала перегреваться, и сердце ее участило удары. Хотя, возможно, так и волнение сказывалось на юной госпоже. Наконец, в ее покои служанки принесли роскошное платье из алой парчи — оно стало результатом не одной бессонной ночи швеи — настоящей мастерицы своего дела. На наряд своей дочери Султан Сулейман не поскупился, не пожалел ни золота, ни своих любимых камней — рубинов, которыми так щедро были украшены и платье, и драгоценности османской принцессы. Несколько служанок помогли Луноликой надеть тяжелое платье, выполненное из алой, торжественно красивой ткани. Длинная юбка, уходящая в шелестящий шлейф, была расшита рядами золотого бисера, узоры которого как бы обрамляли вставки камней-рубинов. Расширяющиеся к низу рукава показались девушке несколько неудобными в ношении, но служанки заверили ее, что сегодня ей выпала честь быть невестой, а потому как таковых движений и жестов ей делать не придется. Девушка чувствовала себя необычно в свадебных одеждах, и на мгновение ей показалось, будто еще немного — и она сломается, рухнет под тяжестью своего великолепного платья. Ловкие молодые рабыни закрепляли на ее высветленных длинных локонах ювелирные заколки в виде причудливых цветов, вплетали нити жемчуга в льняные прядки. Михримах, украдкой глядя в зеркало, была не способна узнать в этой роскошно одетой молодой красавице, чье лицо было спрятано под маской яркого макияжа, аккуратно наведенного не без помощи Нурбану-хатун, саму себя. Она почувствовала, как в носу защипало, а на глаза навернулись слезы. Испугавшись за стрелки и подкрашенные ресницы, девушка спешно несколько раз поморгала. Отогнать не прошеные слезы у нее вышло, и принцесса облегченно вздохнула. На счастье Михримах, двери в ее покои распахнулись, и спустя мгновение в апартаменты принцессы величественно вошла ее мать — Хюррем Султан. Весь ее вид излучал искреннюю радость за собственную дочь. Не нужно было иметь зорких глаз, чтобы понять: женщина действительно счастлива, она и правда гордится единственной дочерью. В этот день, которые многое значил не только для Династии, но и для Империи, Хасеки была облачена в восхитительное, изумрудного цвета, платье, которое по своему убранству не уступало наряду невесты. Все оно было вышито золотой нитью, которая, переплетаясь, представляла собой сложный узор — практически, ювелирную, мастерски выполненную работу. Роксолана не зря остановила свой выбор на зеленом цвете — он был крайне любим мусульманами, поскольку символизировал райские сады и дары, которые доставались истинным правоверным. А вот огненные локоны молодой женщины были убраны в высокую, сложную прическу, на которую было потрачено много времени и сил. Эта прическа весьма подходила Хюррем, выгодно обнажая ее длинную шею, которая могла похвастаться молодой и упругой кожей, а также уши, мочки которых украшали изящные, пусть и довольно крупные, серьги, инкрустированные россыпью мелких бриллиантов, специально созданные талантливыми руками Султана Сулеймана для законной жены, по случаю свадьбы их дочери. — Моя нежная красавица! — Воскликнула Хасеки, всплеснув руками, и взглянула на свою дочь. Девушка показалась ей несколько растерянной, но женщина твердо знала, что это сказывалось лишь волнение перед таким грандиозным событием. — Твоя покойная бабушка была права, выбрав тебе имя в честь двух небесных светил: ты ничуть не уступаешь им своей лучезарной красотой. — Матушка, — девушка сначала прикоснулась к материнской руке губами, а после — лбом, — вы принесли счастье в мои покои. Мне было тоскливо без вас, потому что я знаю: вы — одна из немногих, кто действительно рад за меня. — Михримах, если бы ты знала, как тяжело моему сердцу отпускать тебя! Как сложно мне поверить, что ты стала достаточно взрослой для того, чтобы отныне самостоятельно распоряжаться своей судьбой, — рыжеволосая горько улыбнулась, и принцесса поспешила порывисто обнять мать, насколько это позволял свадебный наряд. Чтобы не заплакать, Хюррем Султан сделала жест служанке, которая стояла почти у самых дверей и держала в руках алую подушку. Луноликой было не видно, что лежало на ней, а потому она была заинтригована. Но как только молодая смуглая рабыня подошла к своей госпоже и ее венценосной дочери, Михримах не смогла сдержать своего восторга, ибо на бархате такого торжественного цвета таинственно мерцала нежная диадема, части которой переплетались друг с другом, точно венок из живых цветов. И, словно бы маленькие капли крови, на ней всполохами вечерней зари переливались все те же рубины, большая часть которых ушла на инкрустирование свадебного платья султанши. Рыжая Хасеки, осторожно взяв в руки очередной ювелирный шедевр, аккуратно увенчала им голову своей дочери, сверху накрыв полупрозрачной, невесомой фатой. Немного отойдя назад, Роксолана восхитилась красотой и свежестью юной принцессы. Она была благодарна Всевышнему за то, что Он позволил славянке иметь такое свое достойное продолжение. — Моя Валиде, — немного нервно обратилась Михримах к Хюррем Султан, — что чувствовали вы, когда выходили замуж? — Михримах, — выдержав паузу, произнесла рыжеволосая, и улыбка, до этого времени украшавшая ее чувственные губы, растаяла, как утренний туман, — ты не знаешь этой страницы из книги моей жизни, но свадьбы две у меня было. Свадьбы две, а вот муж у меня один, до скончания веков один. Когда впервые мне довелось быть невестой, я была немногим старше тебя. Но даже обвенчать — как это принято у нас — меня с моим женихом не успели: на нашу деревню напали татары, а затем, кого-то убив, а кого-то — взяв в плен, сожгли ее. Тогда мне было волнительно, и от какого-то сладостного предчувствия низ моего живота ужасно сводило, и с самого раннего утра, как сейчас помню, в моем рту и росинки не было. Но когда Повелитель сделал меня своей законной женой, — выдержав паузу, продолжила женщина, и влага, которая поддернула ее глаза, вновь испарилась, — я поняла, какие пути теперь стали открыты передо мной, и я знала, что наши враги уже почти раздавлены. Михримах слушала свою мать, ощущая себя точно в каком-то сказочном сне. Несмотря на то, что они с Хюррем Султан были очень близки, Луноликая никогда прежде не встречалась с этой страницей жизни своей золотоволосой матери. Девушка совсем не подозревала, какие тайны надежно схоронила на дне своей души Хасеки. — Теперь я окончательно поняла, что сделала верный выбор, — решительно произнесла Михримах и порывисто прикоснулась сперва губами, а после — лбом — к руке своей матери. — Твой выход, моя милая, — улыбнулась Роксолана и, положив руку на плечо дочери, осторожно вывела ее из покоев. Османская принцесса ощутила на себе отнюдь не самые теплые взоры сотен глаз, но не подала вида, будто она страшится их. Она была рождена госпожой, и власть над гаремом принадлежала ей по происхождению. С горечью Михримах признавала, что с годами взрослела не только она, но и ее мать тоже становилась старше. Ей не хотелось верить в это, однако она знала, что настанет такой день, когда Хасеки Хюррем Султан не будет иметь достаточно сил, чтобы быть единоличной управительницей, и тогда Михримах станет ее помощницей. Девушка с горечью улыбнулась, вспомнив негласное правило гарема, касаемое дочерей. В сознании наложниц плотно обосновалась мысль, что победить соперниц можно лишь имея как можно больше сыновей. Но именно на плечи дочерей ложилась обязанность спасать своих братьев, заключая политические браки. Женская половина дворца обосновалась в саду, где по поводу заключения никяха решили провести праздник. Сад всегда был предметом гордости Султана Сулеймана, он лично следил за тем, чтобы садовники добросовестно относились к уходу за растениями, привезенными с разных концов света. Музыканты играли различные мелодии, отбивали на дарбуках некое подобие свадебных маршей, отличавшихся монотонностью, которая изредка разбавлялась коротким и глухим звуком — звуком удара ребра большого пальца музыканта об основание инструмента. Танцовщицы, облаченные в роскошные наряды, лифы и пояса которых были щедро декорированы обилием цветных камней, извивались под плачущие звуки такасима, отбивали удары полными, налитыми грудям и округлыми бедрами веселую, заливистую и кокетливую таблу, а перезвоны их украшений сливались с музыкальными переливами. Наложницы смеялись, общаясь друг с другом, и попутно лакомились всевозможными сладостями, над которыми трудились в кухне все утро. Султанша, окинув взглядом празднества, немного растерялась, но быстро взяла себя в руки. Она заметила роскошный шатер, раскинутый под тенью старой зеленой чинары, в котором на разложенных подушках восседали ее мать, тетушки и кузина. Луноликая с грустью подумала о том, что ей очень не хватает Валиде Хафсы Султан — она бы украсила собой этот праздник, заняв свое законное место в центре шатра. Отделавшись от грустной мысли, султанша немного неприязненно взглянула на обеих тетушек — обе дочери Айше Хафсы, сговорившись, были облачены в темно-бардовые платья, отличавшиеся довольно скромным и достаточно простым покроем. Удивительно, подумала светловолосая невеста, как они еще не сообразили надеть черные наряды, как бы подчеркивая, что эта свадьба их единственной племянницы стала для них подобием похорон. И Шах, и Хатидже, очевидно, вспоминали себя, глядя на юную племянницу, на ее алое свадебное платье. На их лицах читалось откровенное разочарование, смешанное с какой-то будничной скукой, словно подобные торжества случаются с ними едва ли не каждый день. И, как показалось Михримах, ее тетушка вряд ли полностью отдавала себе отчет в том, что сейчас происходит. Пожалуй, искренне была рада Михримах не только ее мать и Нурбану-хатун, но еще и ее двоюродная сестра Эсмахан. Несмотря на переживания, она нашла в себе силы улыбаться и стараться радоваться за свою кузину. Этим она существенно отличалась от своей матери, которая, страдая, желала, чтобы и другие страдали тоже. Михримах не без помощи слуг тоже заняла свое место в шатре под гордый взор своей рыжеволосой матери. Девушка старалась быть ближе к Хюррем Султан и немного нервничала, как только одна из ее тетушек приближалась к ней. Молчание, воцарившееся в шатре, слишком напрягало и без того опасную обстановку, но никто не спешил разрядить его, потому что все женщины знали: стоит одной из них сказать хоть одно слово, которое неизменно точно будет нести подтекст, и перепалки не миновать. Но случай поспешил на помощь женщинам семьи Султана Сулеймана, который также праздновал никях своей дочери, но на другой территории и мужским составом. Внезапно до султанш донеслись отдельные слова, которые буквально кричались двумя мужскими голосами. Это были ругательства и не самые приятные слова, которые могут быть сказаны лишь в порыве гнева. Хюррем почувствовала, точно ее обдало ледяной водой от осознания того, что эти голоса могли принадлежать ее двум младшим сыновьям — Селиму и Баязиду, которые, начиная со своих первых дней жизни, воспринимали друг друга лишь как соперников. Подобрав полы платья изумрудного цвета, расшитые золотым и зеленым бисером, рыжеволосая султанша поспешила к сыновьям, ориентируясь на источник звука. Ее опасения оправдались: оба младших сына славянки вновь поссорились и едва не затеяли драку: евнухи их оттащили друг от друга, стараясь держать их на безопасном расстоянии. Султанша вспыхнула гневом, и от стыда ей захотелось претвориться в дым. Оба шехзаде приносили ей хлопоты, несмотря на свою любовь, женщина иногда желала раздать им обоим подзатыльники со всей своей щедростью. — Что вы в этот раз не поделили? — строго задала Роксолана, обращаясь к сыновьям. Ее глаза метали молнии, и она переводила взгляд с одного принца на другого. — Валиде, — начал рыжеволосый Селим, который внешне был полной точностью своей матери-славянки, — мы с Баязидом стреляли из лука, соревнуясь друг с другом. Видит Аллах, моя стрела попала точно в центр, но… — Не верьте ему, Валиде! — Прервал старшего брата Баязид, который унаследовал внешность своего отца-Повелителя, но горячий нрав и вспыльчивость ему достались от Хасеки Хюррем. — Он жулик! Вы же знаете, что Селим постоянно обманывает во всех соревнованиях! Он мою победу пытается выдать за свою! Селим, находясь за спиной султанши, сжимал кулаки, как бы собираясь подраться с младшим братом. Если бы не преграда в виде Хасеки с огненными волосами, они бы наверняка подрались. — Мне надоело смотреть на вашу бесконечную возню, — строгим, холодным тоном произнесла Хюррем Султан, чувствуя, как кровь начинает закипать в ее жилах. — Вы — шехзаде Султана Сулеймана, Повелителя мира всего, но ведете вы себя так, точно вы дворовые слуги, которые днями напролет катаются по земле в пыли. Еще немного — и Селим отправится в санджак, заведя собственный гарем. А теперь, ступайте в свои покои и наблюдайте за свадьбой своей сестры через окна — таким будет ваше наказание. Не высказывая возражений, молодые люди, потупив взоры, отправились в сторону дворца. Братья шли отдельно друг от друга, даже не глядя один на одного. Хюррем выдохнула и поспешила к шатру, однако ее настроение было испорчено, на душе образовался осадок. Соперничество между Селимом и Баязидом приносило женщине столько разочарования, и иногда она не могла понять, что будет с ними в дальнейшем, если они будут так себя вести. — Я не знаю, что с ними такое, — развела руками Михримах, обращаясь к компаньонке — обе девушки с интересом наблюдали за ситуацией, — они с детства воспринимают друг друга как противников, но не как братьев. Валиде отметила верно: еще немного, и для гарема Селима будут отбирать девушек, а после он отправится в свой санджак. Они с Баязидом так же разрознены, как мы с Мехметом дружны. — Боюсь, что они смогут найти общий язык лишь тогда, когда расстанутся на длительный срок, — улыбнулась Нурбану и поймала себя на мысли, что она все еще думает о рыжеволосом шехзаде, с которым она была одного возраста. Все время, сколько она находилась в султанском саду, она замечала на себе его пристальные взгляды и не могла не отвечать на них, пусть и было обеспечено ей место в гареме шехзаде Мехмета. Наконец, пришло время отправляться Михримах Султан во дворец, который стал свадебным подарком Повелителя, в то время как гарем переместился продолжать празднования в ташлык Топкапы. Луноликая чувствовала себя несколько потерянной, ведь рядом с ней не было ни матери, ни подруги — обе они придавали девушке уверенности в себе и своих силах. Султанша точно расставалась с какой-то частью себя, и от осознания, что утром она проснется другим человеком, ввергла ее в ужасную тоску. Слезы вновь навернулись на глаза, и светловолосая быстро заморгала, чтобы избавиться от не прошеных слез и уберечь умело нарисованные сурьмой стрелки. Принцесса думала, что наедине с самой собой она сможет привести в порядок свои мысли, но оказалось, что она запутывалась в себе еще больше. Когда карета прибыла к новому дому султанши, девушка почувствовала, как сердце пропустило несколько ударов. На дрожащих ногах она переступила порог своих новых покоев, сопровождаемая молчаливыми служанками. Рабыни помогали ей снимать тяжелый свадебный наряд, и на мгновение Михримах подумалось, что она готова рухнуть на пол, освободившись от веса прекрасных одеяний. Она представляла себя куклой, которую одевают, которой расчесывают волосы — от волнения она растеряла свою прежнюю живость и эмоциональность. Служанки покинули покои, оставив Михримах Султан совершенно одну. В белом, легком, струящемся платье, с распущенными волнистыми волосами, она казалась еще моложе своих лет. Внезапно озноб охватил ее и, несмотря на то, что ночь была сухой и теплой, и окна были распахнуты, ее ноги замерзли, и девушка присела на кровать так, чтобы не доставать ногами до пола. Принцесса не успела найти себе место, как в спальню без стука вошел Рустем Паша — ныне ее законный муж, — и запер за собой двери. Это было вполне на него похоже, ведь он всегда стремился все держать под собственным контролем. — Паша, — встрепенулась дочь Роксоланы, — вы вошли очень внезапно, вы едва не напугали меня. — Простите, что испугал вас, — однако, тон Рустема был несколько ехидным, — быть может, вы ждали кого-то другого? Михримах залилась краской и промолчала, исподлобья взглянув на мужчину, — она не нашла, что можно ему ответить. За годы их знакомства она привыкла, что он был весьма колючим и жестким, но все-таки, в силу юности и неопытности, девушка иногда терялась. Паша смягчился, взглянув на свою юную жену. Сейчас она не была похожа на ту своенравную принцессу, которая всячески пыталась подпортить ему кровь — в ответ на его колкие реплики. Девушка была прекрасна в своей молодости, и шарма добавляло ей то, что она совершенно еще не знала жизни. Рустема любили женщины, он умел их очаровывать, но их зрелость, приобретенная с годами мудрость и несколько жеманное кокетство были ему не интересны. Мужчина еще раз посмотрел на девушку, лицо которой было освещено теплым светом, что источался свечой, и присел рядом с ней. — Госпожа, — начал он, кожей ощущая ее трепет, — этого дня я ждал слишком долго, скажу я вам по правде. Верю, что вы не ошиблись с выбором мужа, и я клянусь вам, что вместе мы сможем покорить не одну вершину. Луноликая улыбнулась одними лишь уголками губ, с которых исчез вызывающий цвет помады. Она понимала, о чем говорил Рустем — его амбициозную натуру она изучила неплохо. Ей не хотелось ничего говорить ему, ибо Паша, как человек, который читал других людей, точно книгу, понял все, что отразилось на ее лице. Как бы давая ему свое разрешение на все, что произойдет дальше, султанша накрыла мужскую руку своей холодной рукой. Рустем тотчас же притянул Михримах к себе, осторожно целуя ее, хотя ему было крайне сложно сдержать себя. Пылкий по природе, он ощущал, как жар в его теле становился все больше и больше невыносимым. Мужчина чувствовал себя едва ли не господином всего мира, получив наконец-то ту девушку, в присутствии которой неоднократно сдерживал себя. Хорват, поглаживая ее спину с поистине королевской осанкой, опускался все ниже, прекрасно зная, какой спектр эмоций вызывает у нее. Султанша становилась все более податливой и по собственной инициативе сократила расстояние между ними. Тогда мужчина, позабыв об обещании, что дал сам себе за пределами этих покоев, не пугать девушку своей резкостью, толкнул ее, из-за чего Михримах упала на постель. Упираясь на локти, она все равно была напряжена, и Рустему это не нравилось. Прижимаясь к ее стройному молодому телу, он как бы ощущал каждый изгиб под собой. Долгими и требовательными поцелуями он не отрывался от нее, оставляя на ее тонкой коже отметины и ссадины от довольно жестких прикосновений. Она сдавалась — он был убежден в этом — и чувственно отзывалась на все, что он делал с ней. Преодолев несколько пуговиц на платье принцессы, Рустем потянул его, обнажая ее налитую грудь, и тогда Михримах выгнулась в его руках, точно была тонкой струной, помогая освободить мужу себя от предмета одежды, который до этого момента служил ей защитой. Голова шла кругом, и юная госпожа отрывалась от Паши, чтобы жадно глотнуть необходимого ей воздуха. Она смогла себя освободить от оков страха, вернее, это была заслуга Рустема. Он с восторгом находил на ее прекрасно сложенном теле наиболее чувствительные точки, самодовольно отмечая, как она пленительно отзывается на них. Михримах словно бы растворялась в мужчине, которого выбрала себе сама, и ее страх все больше и больше отступал, оставляя место лишь наслаждению долгожданной близостью.