Смеющаяся госпожа

Рассвирепело небо над прекрасной, величавой столицей грозных Османов, и погода не задалась с утра. Небо было словно покрыто белым полотном савана, и грязно-серые, рваные тучи, как бы соревнуясь друг с другом, стремительно меняли свое местоположение, подгоняемые изменчивыми ветрами. Корабли не ходили — надвигался шторм. Ненастье не было на руку жителям Османской Империи, многие из которых зарабатывали себе на жизнь благодаря торговле. Лавки пустовали, и случайные прохожие оказывались между пустыми рядами, ведь товары были предусмотрительно спрятаны от мелкого, едва ощутимого дождя, да и никто бы не пожелал оставить пределы своего жилища для того, чтобы посмотреть на предметы, предлагаемые местными торговцами. Такое ветреное и дождливое утро не могло быть тем утром, которое иногда воображала себе Михримах Султан, мечтая проснуться женой выбранного ею человека. Проснувшись поутру, Луноликая недовольно сморщилась: ее новые покои, которые не отличались особой просторностью, как ее покои во дворце Топкапы, были заполнены неприятной пасмурной серостью, к тому же, плотно закрытые шторы не предоставляли возможности дневному свету проникнуть в комнату. Султанша, отличавшая леностью и некоторой сонливостью, натянула сильнее одеяло и отвернулась, чтобы избавиться от вида задернутых шторами окон. Девушка протянула руку и провела пальцами по той части постели, которая еще хранила тепло недавно лежавшего на ней Рустема Паши. Дочь Роксоланы усмехнулась, что так гордящийся своей свободой мужчина стал теперь её безраздельно, и тихонько засмеялась. Это было первое утро Михримах в роли жены, и осознание этого все еще не приходило к ней. На мгновение светловолосой показалось, что она словно стала другим человеком. Молодая госпожа не верила, что всего одно событие, всего одна ночь была способна так изменить человека. Внезапно девушка резко поднялась, оставив в стороне одеяло, и подошла к большому зеркалу, рама которого была инкрустирована драгоценными прозрачными, будто капли выпавшей росы, камнями. То был свадебный подарок Ибрагима Паши, привезенный торговцами из Венецианской Республики. Михримах в полный рост предстала перед отражающей поверхностью и внимательно присмотрелась к своему внешнему виду. Она увидела перед собой невысокую и хорошо сложенную молодую девушку, золотые волосы которой все еще сохраняли локоны, накануне завитые старательными служанками. Однако она не смогла не заметить, что она чрезвычайно похорошела: на светлой, не тронутой солнцем, коже лица нежно распустился едва видимый румянец, а зеленоватые глаза вспыхнули изумрудами. На лице принцессы не осталось косметики, что составляла яркий и плотный макияж, руку к созданию которого приложила Нурбану-хатун, и оттого она выглядела свежее. Но не только внешние изменения коснулись Луноликой — что-то словно внутри нее перевернулось и погибло, и ростки чего-то нового пустили корни в ее душе. Посад головы стал словно более величавым, плечи распрямились и отвелись назад, — так, будто бы султанша собиралась танцевать. Она взглянула на свои руки — небольшие, с тонкими, почти детскими пальцами, и отметила, точно сила овладела ими. Девичьи пальцы с такими несоответствующими им острыми ногтями стали как бы более цепкими. Михримах подумала, что ее руки были всегда очень похожи на руки ее матери, и сейчас это сходство стало еще более очевидным. Светловолосая принцесса Османов и правда была достойным продолжением своей матери, и султанша, понимая это, была уверена: поддерживая друг друга, они с матерью непременно получат такую власть, о которой не смела мечтать ни одна госпожа Блистательной Порты — величественного, но враждебно настроенного ко всякому проявлению инакомыслия, государству. Впечатления о прошедшей ночи навсегда сохранились в сознании принцессы и расцветали яркими всполохами воспоминаний. Переведя взгляд на свою новую постель, Михримах ощутила приятное томление, теплом разливающееся по телу, при одной только мысли о том, как бережно, точно она была хрупким цветком, ее укладывал на шелковые простыни и подушки Рустем Паша, стараясь сдерживать свою резкую и порывистую натуру. Неопытная, пусть и смелая девушка, терялась и заливалась краской, ощущая на себе оценивающий взгляд супруга, и прятала свое лицо за крепостью ладоней, чем вызывала искреннюю улыбку у Рустема. У султанши едва не закружилась голова, а перед глазами возникали виды двух сплетенных тел — точно молодая госпожа наблюдала за собой и мужчиной со стороны. Михримах придержалась стены и, посмотрев на свое отражение в зеркале, приспустила рукав ночного белого платья. На мраморной коже плеча расплывался темным пятном синяк — след от пальцев Рустема. Закрыв подтек тканью рукава, девушка отвернулась от зеркала, отбросив назад густые волосы. Наконец, покои стали постепенно заполняться торопливыми молчаливыми служанками, которые быстро, но качественно выполняли свою работу. Две девушки помогли своей молодой хозяйке переодеться в нежно-голубое достаточно простое платье, и пока одна из них укладывала золотые локоны и Михримах наблюдала за тем, как продвигалась работа. Будучи госпожой по крови, от рождения, она знала, что одна из ее обязанностей — распоряжаться слугами, как бы ни скучно было ей от этого. Постукивая пальцем по поверхности топчана, султанша задумалась: роль хозяйки собственного дворца ей льстила, но в то же время наводила тоску. Юная особа рвалась на свободу, мечтала окунуться в другую жизнь, — пусть на мгновение, — познать, как живет простой народ за пределами высоких стен султанской резиденции. Она была уверена: Рустем Паша поможет ей увидеть недосягаемый на первый взгляд окружающий мир, потому что он любит ее, любит так, что готов бросить к ее ногам мир. Улыбнувшись одними лишь уголками губ, Михримах удовлетворенно отметила, что она, с детства наблюдая за отношениями своих родителей, в тайне желала, чтобы кто-нибудь полюбил бы ее такой любовью, которую испытывал Султан Сулейман к своей Роксолане. Османская принцесса была умна и внимательна по своей природе, и ничего не миновало во дворце ее острых молодых глаз. Она видела, как сильны чувства ее венценосного отца к его матери, и верила, что рыжеволосая славянка отвечала на них сполна. Любая просьба Хюррем Султан исполнялась мгновенно и беспрекословно, стоило ей обратиться с ней к Повелителю. Падишах же потакал любым прихотям своей любимицы: чего стоил его последний широкий жест, в соответствии с которым четыреста славянских невольников отправились на турецких галерах к берегам своих родных земель. Узнав об этом, Михримах не смогла сдержать эмоций, а в ее вздохе удивление слилось с восхищением. Сулейман назвал свой поступок подарком к свадьбе любимой дочери, но светловолосая султанша была уверена: Повелитель поступил бы именно так и при любом другом случае, потому что для Роксоланы ему было ничего не жаль. Не зря Сюмбюль-ага любит повторять, что стоит упомянуть имя хорошего человека — он и появится. Михримах, погрузившись в свои раздумья, не сразу поняла, что дверь в ее покои отворилась, и через мгновение на пороге возникла Хюррем Султан. Несмотря на утренний ранний час, женщина выглядела безукоризненно. Сшитое по фигуре насыщенное бардовое платье, пояс которого украшали россыпи корундов, было довольно нарядным для такого повода, как визит к дочери, однако всякому, кто взглянул на Хасеки, становилось ясно, каким статусом обладает рыжеволосая женщина. Она медленно вошла в помещение, шелестя юбками, и Михримах, подняв голову и увидев мать, не смогла сдержать улыбку. Девушка резко поднялась с тахты и сделала несколько шагов навстречу матери. — Моя красавица! — Воскликнула Роксолана, и комната наполнилась ее серебристым, заливистым смехом — смехом юной и беззаботной особы, но никак не госпожи, в руках которой находились вожжи управления огромной Империей. — Как же я рада видеть тебя! — Валиде, — девушка прижалась к матери так сильно, будто бы боялась, что рыжеволосая гостья — призрак, а не реальный человек, — о, Валиде, как мне было без вас тоскливо! — Ты не видела меня всего лишь сутки, — удивленно приподняла брови Хасеки, — что же будет, если срок нашей разлуки будет измеряться месяцами? Лучше расскажи мне, как прошла твоя первая ночь в качестве хозяйки этого дворца и первая ночь в качестве жены? — улыбнулась славянка, отстраняясь от принцессы. — Я обо всем расскажу вам, Валиде, непременно, если вы позавтракаете вместе со мной, — Михримах, придерживая мать за предплечье, провела ее к почти накрытому к завтраку столику и помогла ей найти себе место, после чего сама опустилась на подушки, поправляя голубые юбки. Хюррем не была голодна, ведь она позавтракала перед тем, как отправиться в путь. Она безынтересно осмотрела блюда, после чего сделала жест стоявшей у двери служанке, чтобы та наполнила ее серебрёный стакан мятным шербетом, который был так любим госпожой с огненными волосами. Дождавшись, когда рабыня покончит со своей работой и отправиться к своему месту вновь, Роксолана выдерживала паузу, после чего повернула голову к Михримах и произнесла с легкой полуулыбкой: — Я жду твоего рассказа, моя Луноликая султанша. Ты обещала рассказать мне о своих первых сутках, прожитых на правах хозяйки и супруги. Я не спала всю ночь, моя красавица, лишь смотрела в окно и вспоминала, какой ты была прежде, до того, как повзрослела. Покойная Валиде Султан гордилась бы тобой, и, так же, как и я, с большим трудом отрывала бы тебя от сердца. Ты была ее любимой внучкой: иногда мне казалось, что она не дарила столько внимания своим внукам-шехзаде, столько дарила тебе — ведь даже нарекла тебя она. — Я скучаю по покойной Валиде Султан, — призналась Михримах, грустно вздохнув и опустив глаза, — я была очень привязана к ней. Верю, что она оберегает своих внуков, наблюдая за нами с небес, и она осведомлена обо всем, что происходит во дворце. Что же, кажется, я хотела вам сказать, что чувствую себя повзрослевшей словно лет на сто, — уголки губ девушки приподнялись, — ведь на моих плечах теперь прибавилось ответственности. Этот дворец не такой большой, как Топкапы, но я так и не смогла до конца осмотреть все его помещения, кладовые и коридоры. Прислуги в штате не очень много, но рабыни, с которыми мне довелось столкнуться, отличаются покорностью и покладистостью. Должно быть, они очень уважают вас и остерегаются гнева Рустема Паши. Думаю, что вас интересует несколько другое, верно, Валиде? — Прервавшись, светловолосая поняла, что алая краска заливает ее щеки, а на кончиках пальцев появилось некоторое покалывание, и вскоре, получив одобрительный кивок от Хюррем Султан, продолжила: — Что же, Рустем Паша был нежен со мной, он не оскорбил меня ни словом, ни действием. Знаете, это странно, но он оказался весьма деликатным человеком, хотя его вид говорит об обратном. — Я рада, дорогая, что ты счастлива, — женщина поняла, что страх за дочь, который будто бы червь начинал неприятно точить ее изнутри, постепенно растворяется дымом, — теперь я совершенно уверена в том, что лучшего кандидата на твою руку, чем Рустем Паша, было не найти. Он любит тебя, он одержим тобой, красавица, и ради тебя он пойдет на многое. Помнишь, будучи совсем юной, ты просила меня позволить тебе выйти лишь за того человека, который будет любить тебя так, как любит меня Повелитель? — Михримах кивнула, а Хюррем, сделав жест рукой, украшенной массивным широким золотым браслетом, продолжала, — и я выполнила свое обещание. Материнское сердце никогда не ошибается, и когда-нибудь ты поймешь это. Всевышний пошлет тебе когда-нибудь султанш или султанзаде, и ты будешь счастлива вдвойне. — ИншАллах, матушка, — произнесла Михримах, задумчиво глядя в собственную тарелку. Эта тема казалась ей несколько странной, потому девушка постаралась быстро ее сменить. — Валиде, очень жаль, что погода нынче не задалась: я бы хотела провести вас в сад и показать вам цветы — они великолепны! В следующий раз приезжайте вместе с Повелителем, он, как ценитель, должен непременно увидеть здешние розы. — Мне пора, моя султанша, — внезапно обратилась к дочери Хасеки Султан, резко поднимаясь на ноги и отряхивая юбку платья от упавших на нее крошек, — в следующий раз твоя очередь нас навещать. Надеюсь, твой супруг составит тебе компанию, — улыбнулась рыжеволосая госпожа и обняла напоследок дочь. Михримах Султан, проводив мать до кареты, еще долго-долго смотрела вслед отдаляющемуся экипажу, пока тот не превратился в маленькое темное пятно, мелькнувшее на горизонте. После отъезда Хюррем Султан, визит которой отвлек девушку от грустных мыслей, время вновь тянулось медленно, точно топленая карамель, и светловолосая с ужасом осознавала, сколько ей еще придется провести часов в этом дворце, будучи почти одной, пока не вернется Рустем Паша. Принцессе было жизненно необходимо найти себе занятие по душе, иначе она рисковала бы сойти с ума от скуки и тоски. Однако Михримах понимала, что настанет тот день, когда она и ее мать, прекрасная Роксолана, будут рука об руку управлять разделенными между собой сферами влияния, и ей следует набраться опыта, прежде чем ей выпадет на долю занятие делами гарема.

***

Ибрагим постигал величие с каждым днем. Казалось бы, за годы, проведенные рядом с Султаном, его положение должно было стать более стабильным, или же Паргалы, по крайней мере, мог позволить другим молодым и перспективным Пашам продвигаться по службе все выше, но это было не похоже на Ибрагима. Он не единожды проявлял себя как хороший дипломат, отчего Падишах доверял ему ведение переписок с иностранными послами, а также позволял своему Визирю проведение аудиенций. Грек происходил из того типа людей, которые ни в чем не знали меры, а благодаря собственной гордыне, которая раздувалась, точно парус корабля на ветру, он был убежден, что получает намного меньше, чем заслуживает. Султан Сулейман все больше времени проводил во дворце, восседая на шелковых подушках, рядом со своей Роксоланой. Мнение народа об этой рыжеволосой чужестранке менялось в зависимости от ее поступков, однако одно было неизменно: женщины ее боготворили, получая от нее не только материальную, но и моральную помощь. Янычары, жестокие и озверевшие войны, получали своевременно свое жалование, к тому же, с надбавкой от имени Шехзаде Мехмета. Конечно, долгое отсутствие походов несколько не радовало их, однако вскоре ситуация исправилась — Султан Сулейман возобновил войну с Шахом Тахмаспом — персидским правителем из рода Сефевидов. Его войско, направляющееся к персидским землям, возглавил Ибрагим Паша, получивший титул Сераскира — главнокомандующего войском. Но и этого Паргалы было мало. Дни он проводил по большей части в своем дворце на Ипподроме, принимая посланников других государств. Дворец Ибрагима разрастался роскошью, и начинал походить на султанскую резиденцию, но лишь в миниатюре. С большой охотой грек получал подарки от гостей Османского государства и пополнял ими свои коллекции. Стены его рабочего кабинета, личных покоев, а также просторной залы, которая на европейский манер именовалась «холлом», были щедро украшены холстами великих мастеров в массивных, резных, с золотым напылением, рамах. Прекрасно зная запрет на изображение живых существ, Паша нарушал его, приказывая своим слугам прибивать картины к стенам, а статуи древнегреческих богов возводить в тени деревьев в собственном саду. Прежде, вступая на путь своего возвышения, Ибрагим с благоговейным трепетом принимал в качестве подарка священную книгу Корана, прикладываясь губами к его переплету. Теперь же, получая вновь Коран в дар, он отвергал Писание, отмахивался, раздраженно добавляя, что такого «счастья» у него предостаточно, и передаривал священную книгу мусульман какому-нибудь из Пашей, что находился поблизости с Визир-и-Азамом. Кроме того, перед тем, как отправиться в персидский поход, он начал активно издавать фирманы, которые подписывал своим новым титулом, присвоенным себе греком, — Султан Сераскир. Безмерная наглость не была пока известна Сулейману, но это не означало, что слухи о действиях Ибрагима, не дойдут в скором времени до ушей Повелителя — все-таки, Паргалы нажил легион врагов. Он чувствовал себя безнаказанным и был уверен, что карающая рука его не коснется. С каждым днем состояние Хатидже Султан ухудшалось. Она скорбела по умершим в младенчестве детям, по неродившимся детям. Женщина была убеждена, что Ибрагим Паша, которого она так прежде страстно любила, был виновником бед, что сыпались ей на голову, словно снег с потревоженной ветки. Султанша больше любила проводить дни в своих покоях, предпочитая террасу саду, как бы ни уговаривала ее Гюльфем-хатун пройтись по извилистым тропинкам и насладиться прекрасными ландшафтами. Дочь Хафсы после смерти матери совсем стала плоха и боязлива: в ужас ее приводил едва ли не вид собственной тени, а о статуях богов, которых она называла греческими идолами, и упоминать не стоило — их Хатидже обходила окольными путями, случись ей вдруг оказаться неподалеку. Ибрагим не замечал свою жену, либо делал вид, что ее вовсе не существует. Он старался не попадаться ей на глаза и часто давал приказы Гюльфем-хатун увести несчастную от него подальше. Хатидже Султан сгорала, одержимость Пашой становилась болезнью, справиться с которой не было под силу ни одному лекарю. Разумеется, Гюльфем никогда не рассказывала своей госпоже о распоряжениях Ибрагима, которые он раздавал насчет своей супруги. Честной по натуре своей женщине эта ложь давалась нелегко, но султанша стала для нее кем-то вроде собственного ребенка, несмотря на то, что разница между ними была вовсе не большой, и причинять такой удар хатун ей просто не смела. Гюльфем была уверена: была бы жива Валиде Султан, она бы не допустила того произвола, что устроил Ибрагим Паша, и защитила свою дочь, забрав ее под свое крыло, во дворец Топкапы. Что касается Шах-и-Хубан, ее больше интересовала собственная жизнь. Разведясь с мужем, она готовилась к переезду в Топкапы, чтобы занять свое законное место управительницы гарема, которое по воле Сулеймана, а не по закону, принадлежало Хасеки Хюррем Султан. Гюльфем-хатун всегда держалась к Династии близко, но поведение Шах Султан, несмотря на то, что прежде она поддерживала эту женщину, расстраивало ее и пугало. Будучи посвященной во все тайны Хафсы и ее дочерей, она помнила о юношеской влюбленности, что много лет назад связывала Хубан Султан и молодого греческого раба Ибрагима. Неприятные домыслы змеями вторгались в женскую душу, ядом болотного цвета отравляли ее кровь. Гюльфем казалось, будто Паша вместе с разведенной султаншей замышляет какую-то интригу против Хатидже Султан, но она отвергала эту мысль и просила прощения у Аллаха за такие думы. Хюррем Султан тоже не видела Ибрагима Паша вот уже несколько месяцев. Вернее, он попадался ей на глаза мельком: то в саду, то в дворцовых коридорах, то в покоях Сулеймана она сталкивалась в дверях с греком. Рыжая султанша замечала, что глаза его горят безумным огнем, точно черти что-то празднуют в этих двух черных омутах — черных, как сама безлунная знойная ночь. Он был не тем человеком, которому можно было доверять, и Роксолане стало казаться, будто Визирь отказался от своего обещания обеспечить трон ее старшему сыну Мехмеду. Неужели он теперь сам, в одиночку, намеривался выступить против Сулеймана? Это было слишком безрассудно, а безрассудство — не та черта, свойственная греку. Он сам когда-то смеялся над Лютфи Пашой за проявленное им именно это качество и утверждал, что никогда не окажется на его месте. Имея доступ к прослушиванию Совета Дивана, Хасеки не теряла возможности самой узнавать все, что происходило на заседаниях. Неудовлетворительно ей приходилось кивать головой, как только до ее уха доносились пропитанные горделивым пафосом речи Великого Визиря. Она не раз слышала, как он отзывался о подаренных ему книгах Корана, и делала вывод, что передаривал их прямо на слушаниях Дивана. Все то же самое рассказывал Хюррем Рустем, который становился непосредственным свидетелем данных действий Ибрагима. Рыжеволосая султанша начинала себя корить за то, то когда-то заключила сделку, — почти как с Дьяволом, — с Ибрагимом Пашой. Он предал их альянс, возгордившись. Власть затуманила его рассудок, и если в прошлый раз Повелитель простил его за обращение без должного уважения с Хатидже Султан, то сейчас вряд ли небеса пошлют ему султанское прощение, особенно, если учесть, что теперь Визир-и-Азам сделал своей жертвой государство. Дерзость Ибрагима не знала границ. Даже Хюррем Султан не могла и мысли допустить о том, что Паша заведет себе любовницу, которую будет тайно навещать под покровом ночи за пределами Стамбула. Очевидно, он устал от полубезумной Хатидже Султан, от ее упреков и истерик, а Роксолану воспринимал как достойную соперницу и одновременно союзницу, а также как повод для мести Сулейману. Рыжей славянке было также не до глубоких чувств к Визирю, она позволяла ему держаться к ней чуть ближе из корыстных побуждений: ей было необходимо обеспечить сыну Султанат, а в этой войне были хороши все средства. К тому же, прекрасно осознавая их внутреннюю схожесть, женщине было интересно наблюдать за ним, просчитывать тактику его действий и анализировать его поведение. К тому же, Паша удовлетворял Хасеки как женщину, и она была с собою честной, признавая этой. Таинственной любовницей Ибрагима Паши стала миловидная боснийка — Мухсине-хатун. Она приходилась дочерью первой хозяйке грека, которая дала ему начальное образование и обучила игре на скрипке, а после, поняв, что его ждет большое будущее, подарила его Сулейману. О Мухсине Ибрагим вспомнил недавно, но в его памяти всегда было живо ее теплое к нему отношение, в то время как он еще ничего не значил. Вспомнив о дочери женщины, которая внесла значительный вклад в его будущую карьеру, он приказал тот час доставить ее в арендованный на какое-то время дом, находящийся за пределами Стамбула. Увидев Мухсине, Ибрагим отметил, что годы пошли ей на пользу, и молодая женщина ничуть не растеряла своей нежной красоты и обаяния. Кожа ее была все такой же нежной, поцелованной солнцем, от того, что боснийка много времени проводила за пределами дома. Кожа на ключицах немного шелушилась, а длинные светлые локоны казались еще светлее, благодаря тому, что выгорели, находясь под палящим солнцем. Была эта женщина добра, покладиста и ласкова, дела государства ее не волновали совсем. Именно такая и нужна была Визирю для того, чтобы отдохнуть душой. И, разумеется, для него Мухсине стала большой тайной, потому как мужчине, женатому на девушке из Династии Османов, было запрещено содержать гарем или совершать супружеские измены. Убедить в этом Мухсине не стоило большого труда, однако она по наивности все равно писала письма своему высокопоставленному любовнику, не осознавая, какому риску подвергает не только его, но и саму себя. Отправившись в поход на персов, Ибрагим Паша запретил Мухсине-хатун посылать ему какие-либо послания, чем ненароком обидел ее. Проглотив обиду, женщина поклялась, что все это время не пошлет Паргалы ни весточки и будет покорно ждать его возвращения, не компрометируя ни его, ни себя. Однако не было таким уж безоблачным будущее, которое так явственно представляла себе любовница Паши. Ведя султанскую армию к Тебризу, Ибрагим не терял время зря: все-таки, он был истинным интриганом, плел интриги, как паук свои сети, даже находясь в военном лагере. На этот раз жертвой коварства Великого Визиря стал Искандер Челеби — главный казначей Османской Империи. Это был человек живой хватки, быстрый и энергичный. Он зарекомендовал себя достаточно давно, и Хюррем Султан приложила руку к его продвижению по службе. Как только Искандер был назначен главным казначеем, Хасеки выдохнула, ведь ей нужен был свой человек в финансовой системе Блистательной Порты. Однако Паргалы был против этого назначения, и не единожды провоцировал нового казначея на конфликты, нелестно о нем высказываясь. В военное время посеять смуту было гораздо легче, чем в мирное, и Паша это прекрасно знал. На руку ему было также то, что Сулейман временно отсутствовал в военном лагере — он лишь приближался к нему. А посему, пользуясь отсутствием Султана, грек рыл могилу своему давнему недругу. Когда Сулейман, наконец, достиг лагеря и обосновался в своем шатре, Ибрагим потребовал аудиенции, чтобы отчитаться в проделанной работе. Поведав своему Повелителю обо всем, что происходило в лагере и на поле боя, Визирь между делом упомянул о том, что его люди из разведывательного отряда настигли разбойников, которые грабили османских торговцев. И пойманные с награбленным разбойники, взмолившись о пощаде, признались, что действовали по приказу Искандера Челеби. Кроме того, казначей, пользуясь защитой Падишаха, дезорганизировал снабжение османского войска. Сулейман, слушая ядовитые речи своего Визиря, задумчиво поглаживал смоляную бороду и с хитрым прищуром глядел на грека. Говорил он красиво и убедительно, но червь сомнения начинал точить душу Султана. Была бы здесь Хюррем — она непременно бы утешила Повелителя своим сладким голосом и ласковой рукой, помогла бы советом, как лучше поступить в этом нелегком деле. Но любимой жены здесь и быть не могло, а посему Сулейман, отличавшийся импульсивностью и поспешностью решений, подписал смертный приговор, который был составлен Ибрагимом, и утвердил его своей печатью. Армия Султана Сулеймана взяла Багдад ценой жизни не сотен, а тысяч воинов. Погибли храбрые янычары не только от вражеских стрел, но и от бесчисленных эпидемий, которые тайно, между собой, назывались наказанием Всевышнего, карой за бесчинства, которые устроил Визир-и-Азам, ослепленный гордыней, тщеславием и безграничной властью. Наконец, когда Багдад, принадлежавший Сефевидам, распахнул перед завоевателями свои суровые врата, Искандер Челеби был вздернут на виселице и оставлен воронам на пропитание. Падишах рассвирепел, узнав об этом, и приказал немедленно снять тело казненного и похоронить должным образом, ибо нельзя позволять человеческой душе превращаться в душу зверя, чтобы так жестоко обращаться со своим ближним. С той поры Повелитель не смог наградить Визиря даже взглядом, сторонился его и собирался оставить его в Персии еще на некоторое время — наблюдать за войсками. Еще больше усомнился Сулейман в верности Ибрагима после весьма правдивого сна, который напугал мужчину и запомнился ему надолго. В ту ночь Падишаху не спалось: он спал в обустроенных специально для него покоях во дворце Шаха Тахмаспа, у которого на правах гостях прожил более двух недель. Сперва Повелитель грешил на слишком душную ночь, после — на насекомых, которые заполонили пространство сквозь распахнутые окна. Мужчина долго менял свое расположение, пока не устроился удобнее, и не отправился в царство сновидений. Тогда ему показалось, что он не спит вовсе и кожей ощущает чье-то присутствие. В душу закрался мистический ужас, страх перед чем-то необъяснимым и непознанным. Луна своим белым светом создавала бледную дорожку, которая полосой легла вдоль покоев Султана в персидском дворце. И именно в этой белой полосе и привиделся Падишаху казненный Искандер. Он был бледен, кожа его была в цвет мела, и практически не отличалась от оттенка погребального савана. У губ его черной маленькой розочкой расцветал кровоподтек — очевидно, след от удара одного из людей Паши. Сулейман смотрел, не мигая, в огромные темные глаза Челеби, с расширенными от ужаса зрачками. Рот его был мучительно искривлен, губы тряслись, да и вообще гость дрожал так же, как и в тот день, когда узнал о своей неминуемой смерти. Султан не смел отвернуться от пришлеца, не мог не смотреть на него и заглушить муки совести. Он будто бы мысленно общался с мертвым Искандером, и в его голове эхом звучал срывающийся голос: «Я не виновен, Повелитель, не виновен! Пощадите меня, обратите свой гнев на Великого Визиря, а не на меня, честного правоверного! Нет здесь моей вины, Падишах, Аллах мне свидетель!» Покрытый ледяным потом, Сулейман резко сел на своей постели и провел рукой по простыням, которые напитались потом Султана — настолько страх сковал его тело. Он осмотрелся по сторонам и убедился, что в покоях был лишь он один, и кроме него здесь никого не было и быть не могло. С трудом поднявшись на ноги, мужчина медленно подошел к окну, развесив шторы в разные стороны еще больше, и распахнул оконную раму. Повелитель вдохнул свежий ночной воздух полной грудью, ощущая, как он заполняет полностью легкие, и с шумом выдохнул. Успокоившись, он потянулся к серебряному кувшину и припал губами к живительной прохладной воде, роняя крупные капли на шелк своих ночных одеяний. Тогда, задумчиво глядя вдаль, на простирающийся вдоль горизонта Тебриз, сооружения которого были еще покрыты черной краской персидской ночи, Сулейман поклялся себе, что Искандер Челеби будет отомщен, ибо так просто проливать кровь невинного он не позволит никому, даже самому близкому человеку. Тогда же он принял решение покинуть земли Персии и вернуться в Османскую Империю, оставив Ибрагима на некоторое время в Сефевидской Державе. Падишаху было жизненно необходимо увидеть свою Хюррем и спросить у нее совета, как ему действовать дальше, и какое решение принять относительно Визир-и-Азама.

***

Султан Сулейман приближался к столице Османской Империи, когда наступил день отправления его старшего сына, Шехзаде Мехмеда, в санджак Манису. Маниса, или же Сарухан, была одной из красивейших провинций, в которой места санджакбеев занимали наследники трона. Дворец Манисы, конечно, был мал в сравнении с дворцом Топкапы, да и уступал ему в своем убранстве, однако для османского принца стать наместником Сарухана означало стать на шаг ближе к престолу Оттоманской Порты. Поэтому между Шехзаде часто вспыхивали костры разногласий, серьезных разногласий, что подпитывались соперничеством, точно огонь маслом, и разгорались все с большей силой, рискуя превратиться в настоящую междоусобную войну. Обитатели султанской резиденции не спали с первых солнечных лучей, которые пробирались сквозь шторы и скользили по лицам спящих, в то время как на горизонте рассвет пылал пожаром, раскрашивая небесное полотно алой, оранжевой и розовой акварелью, золотя кучевые облака, что находились так близко к земле: казалось, стоило лишь вытянуть руку немного вверх — и какая-то часть облака очутилась бы в руках этого счастливца. Одна лишь Хюррем Султан не сомкнула глаз прошедшей ночью, что отступала, точно поверженный воин, передавая эстафету новому дню. Лежа в своей постели, обнимаемая нежностью шелкового одеяла, женщина задумчиво глядела в потолок, прикусывая кончик пальца. Ее рыжие волосы расплавленным золотом стекали по подушкам, создавая контраст между пурпуром шелка, из которого они были сотканы. Султанша была на удивление спокойна, она не металась под одеялом, точно загнанный во время охоты зверь, и это было несвойственно импульсивной, чувственной и живой славянке. Должно быть, так на ней сказывалась усталость, вызванная отсутствием в столице Повелителя и его Великого Визиря, отъездом старшего сына в Манису и семейной жизни дочери, которая была опорой собственной матери во всех ее делах. Рыжеволосой было сложно смириться с тем, что ее дети стали достаточно взрослым для того, чтобы начать самостоятельную жизнь. Она понимала, что взросление — это естественное состояние, через которое проходят все без исключения люди, и что, вырастая, ее дети, равно как и птенцы, покидают гнезда с целью свить свои собственные. Волей судьбы Роксолане пришлось повзрослеть раньше времени, — нет, даже не повзрослеть, а состариться, состариться лет на сто. Такой судьбы госпожа не желала своим детям, да и подобная участь в любом случае не была им уготована, ведь родились они членами Династии Османов, но это не означало, что Хасеки было от этого легче. Каждую ночь она, будучи молодой девушкой, к которой совсем недавно стали обращаться «госпожа», по ночам не находила себе места, то и дело посматривая на старших детей, что появились на свет друг за другом. Она прислушивалась, не раздаются ли в коридоре шаги немых палачей, держащих в руках хорошо промасленные шелковые шнурки, ведь у Османской Династии уже был первый наследник и главный претендент на трон, а у нее, Роксоланы, была жестокая, пусть и глуповатая соперница. Рыжая Хасеки была горда тем, что главный санджак достался ее старшему сыну, но беспокойство за его будущее все-таки точило женщину изнутри. Наконец, когда рассвело, султанша без зазрения совести покинула свою постель. Служанки помогли ей облачиться в выбранное накануне платье кофейного цвета, поверх которого Хюррем надела прекрасный торжественный кафтан, мастерски расшитый тончайшей золотой нитью и щедро украшенный неровными бусинами жемчуга. В то время как Роксолана наслаждалась поданным ей завтраком, рабыня завивала раскаленными щипцами ее огненные пряди, укладывая в высокую прическу, которую венчала корона султанши, ставшая когда-то причиной серьезного конфликта между Хасеки и Валиде Султан, по своей форме больше похожая на хотоз. Наконец, когда быстрые сборы подошли концу, Хюррем взглянула в зеркало и покачала головой: все-таки, она действительно нуждалась в хорошем, крепком и здоровом сне, ведь раздраженные красные глаза и темные тени не красили рыжеволосую женщину. В ташлыке происходило что-то невообразимое: невольницы были излишне возбуждены, прислуга раздражена, а Сюмбюль-ага, очевидно, поднялся с постели не в лучшем настроении, отчего был еще более нервным. Кизляр-ага не упускал шанса прикрикнуть на какую-нибудь наложницу, которая излишне громко переговаривалась со своими товарками, или бездельничала. Огромные сундуки, в которых должны были перевозить имущество наложниц, стояли в центре общей комнаты рабынь, раскрытые или до самого предела заполненные имуществом, принадлежащим гаремным девушкам. По просторному, хорошо освещенному, помещению, гордо прогуливались счастливицы, отобранные для гарема Шехзаде Мехмеда. Некоторые из них, бывшие друг с другом в хороших отношениях, теперь понимали, что с этого дня они стали соперницами в борьбе за сердце наследника. Каждая из отобранных рабынь воображала, разумеется, картины своего счастливого будущего на правах фаворитки османского принца, ведь важно было оставить свой след в сердце молодого человека, а также, если повезет, родить от него ребенка — все же, Султан Сулейман, будучи Шехзаде, имел трех фавориток, каждая из которых подарила ему наследников: выжить, к сожалению, удалось лишь Мустафе, сыну Махидевран Султан. Но, среди будущих фавориток Мехмеда, не было самой главной девушки, особенно воспитанной наперсницы Хюррем Султан, который все без исключения пророчили большое будущее, — Нурбану-хатун. К несчастью, венецианка сильно заболела, поговаривали даже, что ее болезнь была делом рук ее будущих соперниц, которые из зависти к черноволосой девушке попытались ее отравить. Но все это были лишь слухи, мгновенно опровергнутые, однако обсуждались они еще долго. Нурбану была совсем плоха, когда служанка Хюррем Султан обнаружила ее практически сразу после празднования свадьбы Михримах Султан и Рустема Паши, прислонившуюся головой к наиболее холодной стене. Вся она пылала, точно охваченная пламенем, однако кожа ее была бледна, а потрескавшиеся губы безмолвно открывались, как у рыбы, случайно выбросившейся на берег, и Чичек, верная служанка Роксоланы, придерживая темноволосую девичью голову, понемногу поила ее, утоляя жажду заболевшей. Лекари так и не установили, какая болезнь мучила изнывающую от жара хатун, но на следующий день слегла Эсмахан Султан — дочь Шах-и-Хубан — и ее недуг в точности повторял недуг Нурбану. Единственный вывод, к которому пришла старая седовласая приземистая лекарка, больше похожая на сказочную колдунью, заключался в том, что эта болезнь не несет смерть при должном уходе, и не опасна для окружающих, если соблюдать меры осторожности — в целом, жителям дворца ничего не угрожало. Хюррем Султан была расстроена и разочарована: она не могла дождаться момента, когда хитрая венецианка станет ее невесткой. Мехмед, узнав о том, что эта хатун, которую он не видел достаточно давно, но, тем не менее, часто о ней вспоминал, отправится в Манису после выздоровления и полного восстановления после болезни, тоже упал духом. Но жизнь на этом не останавливалась, а, значит, следовало двигаться дальше. Хюррем Султан, выйдя из своих покоев, остановилась на балконе, который открывал прекрасный обзор: ни один уголок ташлыка не оставался без внимания смотрящего с него. Взгляд султанши лениво блуждал по наложницам, которые составляли гарем Шехзаде Мехмеда. Несмотря на то, что она собственноручно отбирала этих девушек, она не видела в них ничего особенного. Это были простые рабыни, мечтающие называть себя фаворитками и рожать Шехзаде наследников и маленьких султанш, и, выполнив это, уходить в тень. Хасеки сморщила нос при этой мысли, и подумала о том, что в этой компании действительно не хватает Нурбану-хатун, специально обученной наложницы, воспитанием которой занималась Роксолана для того, чтобы вырастить вторую себя. Вздохнув, женщина приподняла полы своего платья и спустилась вниз. Увидев Хасеки Султан, девушки почтительно склонили перед ней головы. Роксолана, стараясь быть приветливой с теми, кто находился в ее власти, кивнула и с полуулыбкой на подкрашенных устах покинула общую комнату. Она стремилась увидеть сына, который так вовремя вышел ей навстречу. Как только рыжая госпожа заметила Мехмеда, она тотчас же словно расцвела. Юноша был ее гордостью, и не только в глазах своего отца, но и в глазах матери был достойным наследником престола. — Валиде, — произнес молодой человек, улыбнувшись. Он взял руку матери в свою и прикоснулся к ней губами, а затем — лбом. — Мой Мехмед, — как только Шехзаде выпрямился, Хюррем обняла его за плечи и заглянула в его карие, миндалевидные глаза в обрамлении темных ресниц. Все-таки, он был совершенно не похожим на свою мать — ни внешне, ни темпераментом. Османская кровь в жилах принца преобладала над славянской, и при взгляде на него было невозможно сказать, что Мехмед был рожден женщиной-русинкой. — Мне жаль покидать этот дворец — все же, он был моим домом. Однако Маниса ждет меня, мой долг — научиться грамотному управлению. Надеюсь, что вы и отец будете мной гордиться, и если случится так, как я желаю, я буду счастлив. — Мехмед, мой храбрый лев, — все так же, с улыбкой, сказала Хюррем Султан, — нам с Повелителем ты никогда не доставлял хлопот. Поэтому, я уверена в тебе и в твоих силах. Роксолана взяла под руку принца, и мать с сыном вместе отправились к карете, в которой он должен был преодолеть путь до Манисы. Немного отойдя вперед от толпы служанок, евнухов и рабынь, султанша с заговорщической улыбкой тихо, чтобы никто не услышал ее, кроме сына, произнесла: — Шехзаде, который управляет собственным санджаком, имеет право заводить свою семью. Надеюсь, ты меня понял, и благодаря тебе Династия Османов вскоре пополнится. А о Нурбану не беспокойся — лекари позаботятся о ней, я сама буду их контролировать. И как только девушка выздоровеет, я пошлю ее к тебе в Манису. Преодолев смущение, Мехмед поблагодарил мать. Он был уверен, что от нее ничего невозможно скрыть, а посему скрывать от нее что-либо просто бессмысленно. Непринужденно переговариваясь, они не заметили, как дошли до кареты. Все члены султанской семьи попрощались с принцем, Хюррем Султан вместе с дочерью пообещали ему в скором времени навестить его в Манисе. Еще раз попрощавшись со всеми, Мехмед спрятался за дверью кареты, которая должна была доставить его в санджак Сарухан. Так начинался его путь становления как управленца. Дорога до Манисы была не столь длинной, но утомительной. Шехзаде развлекал себя чтением, а когда любимое занятие утомляло его, он беседовал со своим наставником — седобородым мудрецом, который обладал пытливым и светлым умом, несмотря на возраст, и продолжал постигать разные науки. Как только карета Шехзаде торжественно въехала в санджак и оказалась в пределах дворца, Мехмед был поражен красотой Сарухана. Дворец провинции уступал дворцу Топкапы, но, тем не менее, в окружении зелени и необыкновенных цветов, что были так же прекрасны, как и цветы султанского сада, его белые стены казались сказочными, нарисованными рукой талантливого мастера, но не возведенными из камня. Слуги, которые следили за этим дворцом, давно ожидали приезда Шехзаде Мехмеда и тщательно готовились к нему. Здешний повар готовил всевозможные блюда, не скупился на сладости, которые то и дело похищались служанками или евнухами, зашедшими в кухню, чтобы проверить, как там идут дела. Молодые рабыни, которые были также обречены на жизнь в Сарухане, узнав о приближении наследника, осчастливились больше всех остальных жителей дворца. Они знали, что Мехмед в пути вместе со своим гаремом, но, несмотря на это, шансы были одинаково равны у каждой девушки. Наконец, когда Шехзаде прибыл во дворец, калфа проводила принца в его покои, которые были менее роскошными, чем его покои в Топкапы, но отличались уютом и какой-то домашней обстановкой. Новые покои Шехзаде были также менее просторными, но хорошо освещенными, благодаря очень большим окнам. В убранстве спальни преобладал зеленый цвет — цвет, который считался благословенным. Бархатные ночные шторы, ковер, одеяло, которым была застлана кровать — все это имело глубокий, изумрудный цвет, а также было украшено вышивкой очень тонкой, деликатной работы, которая была сделана серебряными нитями. Вскоре спальня наследника приобрела еще более прекрасный вид, когда в ней появились вещи Мехмеда — даже у самого Шехзаде возникло ощущение, что он провел в этой комнате не один день. А через некоторое время после приезда сына Султана Сулеймана в Манису, ближе к наступлению ночи, в этих же покоях проворливые слуги устроили небольшой праздник с танцами и вкуснейшими блюдами. Для музыкантов было отведено определенное место, где они расположились вместе со своими музыкальными инструментами. Они были вне поля зрения Шехзаде, однако звуки, которые исходили из-под их умелых рук, очаровывали наследника, окутывали его, точно магическое наваждение, пущенное искусной колдуньей. Но украшением праздника стали несколько девушек, которые решили продемонстрировать свое танцевальное умение. Специально для этого евнухи внесли в покои Шехзаде Мехмеда шесть квадратных маленьких столов на низких ножках — по одному для каждой танцовщицы. Наложницы танцевали очень старый танец, который зародился где-то в долинах Египта. Первоначально музыканты затянули тоскливый такасим, красивая, но очень плаксивая мелодия которого сначала взметнулась вверх, а после постепенно стала понижаться. Девушки, взобравшись на столы, в унисон скорбному такасиму стали поднимать вверх руки, очерчивая кистями круги. Как только мелодия стала ниже — наложницы одновременно нарисовали бедрами, обтянутыми яркими тканями танцевальных костюмов, в пространстве восьмерки, в том числе, и обратные, которые медленно, в такт музыке, превращались в иные движения, что создавались во взаимодействии ног, колен и бедер. Внезапно, как молния раскалывает небосвод, светлую грусть такасима резко разрушил удар дарбуки, который каждая танцовщица отразила своим собственным акцентом. Сменившая такасим мелодия, несмотря на то, что в перерывах между ударами, была также все еще медленной, была невероятно сложной, и в то же время, танцующие рабыни по-разному чувствовали ее, но при этом действительно пропускали ее через себя. В более медленных промежутках, не сговариваясь, они демонстрировали различного вида проходки, принимаясь блуждать по довольно скудному периметру столов. Но как только музыку скрашивали удары — наложницы самостоятельно расставляли собственные акценты: от резких взмахов волосами до ударов животами в себя и от себя и выбросов корпуса назад с приподнятыми в коленах ногами. Мехмед, ценивший женскую красоту, с нескрываемым интересом рассматривал всех шестерых гибких и пластичных танцовщиц, оглядывая каждую, с удовольствием отмечая про себя, что все девушки очень разнообразны и невероятно очаровательны. Очевидно, что они наиболее ярко проявили себя в танцевальном искусстве, отчего им выпала честь танцевать для наследника. Но наиболее Мехмеда привлекла девушка, танцующая в первом ряду. Она действительно отличалась большей пластичностью и чувственностью, в сравнении со своими товарками. Османский принц не спускал с ее удивительно женственной фигуры вспыхнувшие огнем глаза. Внешне, типажом, рабыня несколько напоминала Нурбану, однако венецианка ни за что бы не позволила заставлять себя двигаться в танце, если не пожелала бы этого сама. Юноша, глядя на привлекательную наложницу, восхищался тем, как же она всецело растворялась в музыке. Сквозь лиф ее желтого платья, щедро украшенного стеклянными бусинами, вырисовывались очертания ее округлой груди, которой девушка также выполняла очень мелкие тряски, как только оживившаяся музыка начала прогрессировать, и превратилась в веселую и легкомысленную таблу. Наконец, зазвучал финальный аккорд старинной египетской мелодии, и понравившаяся Мехмеду рабыня резко согнула в колене ногу, слегка откинувшись назад, и молодой человек увидел, как затрепетала ее грудная клетка. Сделав жест довольно молодому евнуху по имени Лале, принц все так же не сводил глаз с развлекающих его невольниц. Пройдя несколько шагов, ага наклонился над ухом Мехмеда и зашептал: — Шехзаде желает остаться наедине с одной из этих рабынь? — Именно так, Лале-ага, — кивнул юноша, закидывая в рот кусочек лукума. Едва заметным движением он показал на ту, что наиболее услаждала его взор. Евнух кивнул, как бы давая знать, что он понял своего господина, и увел всех, кто учувствовал в празднике для Шехзаде, оставив в покоях лишь понравившуюся молодому человеку наложницу. Оставшись вдвоем с османским принцем в покоях, девушка ничуть не заробела. Танец разгорячил не только Мехмеда, но и ее саму — именно этого она и добивалась. Молодая наложница ощущала на себе пожирающий сладострастный взгляд принца, и не смела взглянуть на него, ведь она боялась нарушить правила, и тем самым, прогневить Шехзаде. — Как тебя зовут, красавица? — Услышала приятный, бархатный голос сына Роксоланы девушка, и ее зауженные, с немного опущенными внешними уголками, щедро прорисованные сурьмой глаза золотисто-карего цвета встретились с его, почти черными, глазами. — Айя, Шехзаде, мое имя — Айя-хатун, — произнесла рабыня, и ее полные губы растянулись в улыбке. — Я здесь для того, чтобы сделать вас счастливым. Плотоядно улыбнувшись, принц немного откинулся на постель, упираясь на локоть. Его рука потянулась в вазочку с фруктами, что стояла чуть поодаль. Прокатывая на языке сочную ягоду винограда, он с удовольствием наблюдал за тем, как Айя, легко справившись со всеми застежками, сбросила к собственным ногам янтарное платье, обнажив свое тело, кожа которого при свете свеч казалась еще смуглее и бархатистее.