Смеющаяся госпожа

Айя-хатун, оставшись полностью обнаженной, легко переступила упавшее на пол платье, стеклянные украшения на котором переливались различными цветами в пламени свеч, отбрасывая цветные блики на шелк желтого наряда. Поправив упавший на лицо черный локон, рабыня улыбнулась, взглянув на Шехзаде из-под опущенных ресниц. Эта девушка, привезенная из Абхазии, была действительно красива: ее лицо имело форму правильного овала, а точеные черты его притягивали взоры. Невероятными были глаза наложницы: они отличались узким разрезом, а внешние уголки были немного опущенными к низу и казались еще длиннее, благодаря щедро прорисованной сурьмой угольно-черной стрелке. Тонкий нос юной невольницы был словно вылеплен умелой рукой талантливого скульптора, и суженный его кончик был немного вздернут. Природа наградила Айю чувственными, полными губами, маняще приоткрытыми, которые девушка красила в алый цвет, отчего они казались еще более спелыми и сочными. Девушка смело двигалась по ворсистому ковру легкой поступью: ее ноги с аккуратными маленькими ступнями и пальцами, ногти на которых были крашены хной, точно парили над поверхностью ковра. Шехзаде Мехмед не сводил с нее глаз, бесстыдно рассматривая наложницу. Молнией в его голове блеснуло сравнение Айи с Нурбану, но принц поспешил избавиться от этой мысли. Правда, эта абхазка значительно выигрывала благодаря своей красивой внешности, однако в венецианке было то, что отличало ее от многих других рабынь: она не ощущала себя рабыней, и служить готова была лишь тогда, когда хотела сделать приятно своему близкому — именно этим она привлекла внимание Хюррем Султан, узнавшей в ней саму себя. К тому же, Нурбану была воспитана Роксоланой, а это значит, что в ней наиболее ценился природный ум, тяга к знаниям, а также дальновидность и умение разбираться в людях. По мнению огненноволосой Хасеки, именно эти качества должны были помочь в становлении девушке, которая в будущем мечтала бы быть могущественной султаншей. Айя же не преследовала цель выгоды, да и была очаровательна в своей наивности и некоторой простоте. Несмотря на пленительную внешность, красивое тело уже созревшей женщины, в душе эта хатун все равно оставалась ребенком. Путь по ковру к кровати, на которой полулежал Шехзаде, не показался Айе бесконечно долгим — напротив, она миновала его достаточно быстро. Османский принц не был в ее глазах надменным или грубым: каким-то образом, не делая никаких поступков в отношении девушки, Мехмед произвел на нее впечатление в действительности истинного сына своих родителей. Абхазка, как того велят правила, в мгновение ока опустилась на пол, сев на колени, и, обеими руками взяв в руки подол кафтана наследника, слегка тронула дорого расшитую ткань алыми губами. Она замерла, не осмеливаясь ни подняться, ни взглянуть на Шехзаде, и Мехмед подумал, что наложницей слишком сильно охватило волнение, и она забыла обо всем, чему ее учили. Юноша немного наклонился, и словно тень оказался над сидящей на полу девушкой. Он легко дотронулся кончиками пальцев до подбородка невольницы, однако его прикосновение, несмотря на мягкость, все-таки было довольно требовательным, и Айя, точно переступив через свою робость, взглянула на Шехзаде Мехмеда. Ее ореховые глаза встретились с его практически черными глазами, и по телу девушки прошел будто бы электрический заряд, и она вздрогнула. Юноша, все так же не убирая пальцев от ее лица, заставил рабыню встать на ноги, и с любопытством посмотрел на нее. Его пальцы скользнули вниз, по шее, и остановились на ключицах, слегка их поглаживая. Мехмеду было интересно, как эта девушка, привезенная из Абхазии, такая нежная и невинная, будет реагировать на его к ней прикосновения. Наследник хищно ухмыльнулся и другой рукой прижал рабыню к себе, услышав ее тихий писк от неожиданности. Он был убежден, что эта наложница не такая гордая и дикая, как Нурбану, и ее не стоит мучить, вынуждая сдаться на милость победителю. — Простите, Шехзаде, — неловко начала Айя и тут же быстро, как на духу, произнесла: — Шехзаде, мне холодно. — Тебе не стоит меня бояться, — твердо ответил ей Мехмед, уверенно глядя в ее глаза, — я не сделаю тебе ничего дурного. Рука наследника, до этого момента нежно касающаяся ключиц, скользнула вниз, задерживаясь на ложбинке меж двух упругих полушарий груди. Айя была смущена и стыдливо прикусила нижнюю губу, а щеки ее залил пунцовый румянец. Мехмед совершенно не удивился этому, ведь он понял, то перед ним стояла скромная по природе своей девушка. На мгновение ему показалось, что эту хатун радушно бы приняла его венценосная семья, и даже Хюррем Султан смирилась бы достаточно быстро с его выбором, несмотря на то, что Айя совершенно не походила на ее последовательницу. Черноволосая наложница, чувствуя, как смелость постепенно возвращается к ней, медленно и немного неуверенно обхватила шею Шехзаде руками, и он, прижав ее к себе еще крепче, ощутил, как бешено колотилось сердце девушки, словно маленькая садовая птичка о прутья клетки, что по глупости очутилась в своем золотом заточении. Наконец, Мехмед наклонился к наложнице, чтобы вовлечь ее в самый настоящий, долгий и требовательный поцелуй, познать чувственность ее губ, ощутить их привкус. Османский наследник вновь опустился на кровать, и, плотно обхватив пальцами запястья невольницы, потянул ее на себя. Он понимал, что эта девушка успокоится еще не скоро, но он был уверен, что она начала привыкать к нему. Мехмеду было сложно отрываться от ее таких прелестных, четко очерченных губ, но еще сложнее ему было отвести взгляд от ее золотисто-карих, ореховых глаз, в которых он точно читал некоторый страх смешанный с неуверенностью и боязнью совершить ошибку. Должно быть, сделал вывод принц, до того, как Айя попала во дворец Манисы, она находилась под властью довольно жестоких людей, которые наказывали ее за малейшую провинность. Как бы извиняясь, девушка долго и пронзительно вглядывалась в глаза Мехмеда, положив ладони на пуговицы его кафтана. Обучая Айю как наложницу, старый наставник-евнух без устали повторял, что самой ей никогда не стоит помогать раздеться тому мужчине, с которым она разделит свое ложе, так как рабыне это запрещено по отношению к высокопоставленному любовнику. И, как бы позволяя абхазке избавить себя от ненужной преграды в виде одежды, Шехзаде накрыл ее маленькие ручки своими руками, которые достаточно огрубели от оружия и лошадиных поводов, но прикосновение их было по-прежнему мягким. Наконец, наследник не без помощи своей новой фаворитки избавил себя от одежды, и тогда черноволосая невольница почувствовала себя намного увереннее, как только ее кожа оказалась прижатой к его, а изгибы их тел стали чем-то единым, целым. Мехмед припал к шее Айи так, как только страдающий жаждой путник припадает к вожделенному источнику, и, услышав ее сдавленный и тихий вздох, с еще большим напором стал оставлять на ее тонкой коже следы — признаки того, что теперь эта девушка принадлежит ему одному безраздельно. Айя-хатун, точно боясь потерять Шехзаде, еще крепче обхватила его своими тонкими руками, украшенными звонкими и массивными браслетами, впившись ногтями в кожу на его плечах. До ушей наложницы дошел звук, похожий на тихое рычание, который издал Мехмед. Еще яростней он начал спускаться от шеи все ниже, накрывая ее полные, точно налитые, груди своими теплыми ладонями, касаясь шершавым языком набухших сосков. Темноглазой рабыне было сложно сконцентрироваться на чем-либо, ее взгляд был рассеянным. Однако на миг ей подумалось, что она почувствовала сейчас себя по-настоящему счастливой — ей было спокойно находиться под властью сына Падишаха огромной империи, которую она должна была ненавидеть всей душой, ведь девушка была оторвана от родного дома, обращена невольницей и продана на рынке этой могущественной державы, точно была вещью или скотом. С каждым мгновением она принадлежала османскому наследнику все больше и больше, и, погружаясь в некое беспамятство, Айя точно издали слышала шепот Мехмеда, какие-то жаркие и удивительно-красивые слова, которые он шептал, словно какое-то магическое заклинание. Мехмед все еще не отрывался от своей знойной наложницы, когда она, трепеща в его руках, чуть более развела ноги, инстинктивно ощущая, что уже готова принадлежать османскому принцу всецело. Он не прекращал осыпать поцелуями смуглое, красивое тело Айи, когда, придерживая ее стройные, слегка округлые бедра, осторожно, сдерживая охватившую его страсть, вторгся в прекрасную и совершенно не дикую девушку. Чувствуя, как тонка преграда, находившаяся между ними, прорвалась, невольница выгнулась и потянулась навстречу Шехзаде, который сорвал с полных девичьих губ с почти исчезнувшим с них алым бальзамом краткий, но саднящий поцелуй. И по природе кроткая Айя, которой не нужно было ни влияние, ни власть, на миг почувствовала себя настоящей султаншей — такой, о которой слагались лишь легенды, — ведь именно на нее пал выбор довольно избирательного Шехзаде… … Спустя какое-то время, Айя-хатун мирно лежала рядом с Шехзаде Мехмедом, прижатая к его телу, и ее черноволосая голова нашла пристанище у его плеча. Она была прикрыта скользящей белой шелковой простыней, украшенной по краям довольно широкой серебряной вышивкой, которая создавала прекрасный контраст с ее смуглым телом. Немного повернув голову, Шехзаде взглянул на уже действительно свою наложницу, и взгляд его упал на ее припухшие, зацелованные, полуоткрытые губы, задорно вздернутый нос и, будто бы ланьи, ореховые глаза в окружении черных длинных, слегка собственноручно подкрученных, ресниц. Девушка слегка закусила тонкий пальчик, словно задумалась о чем-то, и юноша боялся нарушить ее покой. Он окончательно понял, что нашел именно ту, о которой мечтал, и которую не надеялся встретить в стенах гарема. Все-таки, Мехмед был самодостаточен, и ему бы не хотелось, чтобы рядом с ним была такая девушка, которая активно бы вмешивалась в его дела — он и сам был способен вполне их разрешать. Айя была очень скромной, благочестивой и совершенно неконфликтной — в ее присутствии отчего-то даже не хотелось повышать голос. Было видно: невольница пусть и имела простое происхождение, но ее семья вложила в нее достаточно большой вклад, в том числе, прекрасно ее воспитав. Шехзаде ощутил, будто бы внутри него что-то взвыло от мысли, сколько всего пережила эта юная невольница, больше похожая на куклу, дорогую куклу, созданную руками умелого мастера. Рабыня была на самом деле сильной, несмотря на то, что свой внутренний стержень она предпочитала не показывать никому, отчего казалась морально слабой. Молодого человека внезапно охватил порыв нежности, и он, запустив руку в ее длинные и очень густые темные волосы, спросил: — Откуда же ты пришла ко мне, красавица? Какую землю я должен благодарить за то, что она породила такую достойную свою дочь? — Моим родным домом были абхазские земли, однако теперь мой дом находится там, где находитесь вы, Шехзаде, — быстрая тень улыбки слегка тронула уста Айи. — Я не могу не благодарить Всевышнего за то, что он послал мне вас, и вы стали моим спасением. Ведь до того, как я попала в этот дворец, я принадлежала Мустафе Паше. Не могу сказать ничего дурного об этом человеке, однако именно он подарил меня вашему гарему. Но до него надо мной имели власть те эфенди, которые продают таких же невольников, как и я сама, на Капалы-чарши. Они жестоки и очень хитры, и умеют бить так, что, кажется, еще немного — и кости сломаются под гнетом их орудий, однако они бьют, не оставляя следов на теле, чтобы не испортить товар. Собственные слова заставили девушку ухмыльнуться, и она несколько раз взмахнула черными ресницами, чтобы не заплакать и не размыть сурьму. Принцу стало неприятно от рассказа невольницы, и он испытал чувство стыда за работорговцев, что каленым железом жгло в его душе. Он крепче прижал черноволосую к себе и произнес, еще больше укрывая ее вышитой серебром простыней: — Ты больше никогда не испытаешь ничего подобного, потому что я буду оберегать тебя, моя лунная красавица. Знаешь, а твое имя тебе очень подходит: твой лик так же ясен, как и лик луны, любопытно смотрящей на нас с небосклона, и ты точно так же освещаешь путь заплутавшему во мраке путнику. — Я верю вам, Шехзаде, — произнесла девушка, благодарно смотря в глаза Мехмеду, — я хочу верить вам. Я никогда не попрошу у вас чего-то излишнего, но я всегда буду нуждаться в вашей защите. — Тебе больше ничего не угрожает, Айя, и тебе больше нечего бояться, — уверенно произнес Шехзаде, с какой-то трогательной нежностью глядя, как девушка, все еще улыбающаяся, удобнее пристроилась у его плеча и устало смежила веки. Прижав к себе невольницу ближе, Шехзаде Мехмед почувствовал себя действительно счастливым. Поглаживая концы ее длинных, спускающихся почти до талии, темных волос, он убедился, что Айя-хатун — это именно та девушка, в которой он так нуждался. Теперь, став санджакбеем Манисы, имея собственный дворец и свой гарем, он окончательно сознал, что отныне за каждый свой поступок он несет ответственность сам. Молодой человек вспомнил об отце и о матери, об их взаимоотношениям, и подумал, что ничто не мешает ему отдать собственное сердце одной лишь Айе, как это случилось с его венценосным отцом. И, наверное, мысленно отметил Мехмед, именно сейчас в его душе зарождалась любовь к этой черноволосой красавице, которая лишилась своего родного дома, семьи, свободы для того, чтобы он, османский наследник, разделил с ней свою жизнь.

***

Султан Сулейман торжественно въехал в столицу Османской Империи во главе своего бравого войска. Многочисленный стамбульский народ рассыпался по узким улицам, чтобы воочию увидеть своего Повелителя, точно жемчужины с порвавшейся нити бус. Сулейман, облаченный в темно-синий кафтан, с высоты своей длинноногой лошади бросал короткие взгляды на своих подданных, которые приветствовали его, поздравляли с победой и выражали свою искреннюю любовь к нему. Падишах не скупился на ответные улыбки, однако в душе его разверзлась настоящая пропасть. Он не чувствовал радости победы, ему даже не хотелось быть счастливым по этому поводу. Казнь безвинного Искандера Челеби и интриги Ибрагима Паши омрачали радость Султана. Каждый раз, мысленно возвращаясь ко всему тому, что произошло в военном лагере, Сулейману становилось больно — его не покидало чувство, будто он пил любимый напиток, в который чья-то злая рука добавила капли яда. Мужчина знал Ибрагима вот уже целую вечность, еще с тех пор, когда он был юным Шехзаде, мать которого не спала ночами, прислушиваясь к раздающимся в коридоре шагам: не идут ли за ее единственным сыном немые палачи, посланные обезумевшим от жестокости Султаном Селимом I? Тогда, молодой грек Ибрагим был единственным человеком, которому Шехзаде Сулейман мог доверять все, что старался утаить от других на глубине колодца своей души. Не знал Падишах, не думал и не предполагал, что Паргалы был не тем человеком, которому можно было бы верить. Хитрый и предприимчивый, он заранее просчитывал каждый свой шаг, выстраивая каждое свое действие, точно отдельное звено в цепочке. Знала ли старая боснийка, бывшая Ибрагиму первой хозяйкой, как далеко пойдет ее молодой раб, и какую найдет себе погибель? Сулейман горько усмехнулся. Его называли Кануни, то есть, законодателем, и однажды он поклялся себе, что будет честным и справедливым в отношении окружающих его людей. Визир-и-Азам был дорог его сердцу, Падишах считал его не только другом и зятем, но еще и своим братом. Султану не было так больно даже тогда, когда бывшая на то время его возлюбленной Махидевран избила ставшую впоследствии единственной его единственной женщиной Хюррем. А сколько было неприятных моментов, возникающих между покойной Валиде Султан и его огненноволосой Хасеки! И тем не менее, разрываясь между любимыми и дорогими ему женщинами, Султан не чувствовал тогда себя так гадко, как теперь. Только сейчас он стал открывать глаза на все проступки Визиря — он прежде видел промахи Паргалы, но старался этого не замечать. Сулейман клялся себе быть справедливым, но как можно говорить о справедливости, если он, доверяя своему Паше, лишил жизни невинного человека? Себе он этого простить не мог. Искандер Челеби должен быть отомщен, иначе Повелитель потеряет уважение к самому себе же в собственных глазах. Слава Всевышнему, Сулейман добрался до своего государства, и от этого на душе ему стало значительно легче. Ведь здесь была его Роксолана, которой так Повелителю не хватало все это время. Она непременно поможет ему советом, как разобраться в непростой ситуации. Разумеется, мужчина видел, как его Визирь и Хасеки относятся друг к другу, и все-таки, он был убежден, что Хюррем Султан, оставив свою неприязнь к греку в стороне, поможет ему своим трезвомыслием. Наконец, оказавшись в стенах родного дворца, Сулейман почувствовал себя значительно увереннее. Все-таки, его белокаменный сераль был его родным домом, и ни одно место на земле не казалось ему краше, чем величественный Топкапы, построенный Султаном Мехмедом Фатихом на руинах утонченно-прекрасных дворцов константинопольских Императоров. Падишах, придерживая темно-синюю, в тон кафтану, чалму, украшенную сапфировой брошью, запрокинул голову назад, и взор его устремился ввысь, к куполу, сквозь окно которого струилось золото дневного света. Внезапно он узрел простирающуюся над окнами широкую тень, а после до слуха Султана донесся звук, который может издавать лишь птица, взмахнув крыльями. Мужчина подумал, что появление этой птицы — добрый знак, и губы его растянулись в улыбке, пусть и очень скромной. Поправив чалму, Повелитель отправился дальше, и путь его в мужскую часть дворца лежал через ташлык. Наложницы, служанки, калфы и евнухи — все они выстроились в стройные ряды, почтительно склонив головы перед своим венценосным господином, не осмеливаясь поднять на него глаз. Падишах был доволен тем, с каким уважением и почитанием относились невольники к своему Повелителю. Сулейман, бросив на встречающих его людей, что занимали низшие ступени в гаремной иерархии, короткий взгляд, отметил мысленно, что среди наложниц, число которых не было велико, не встретилось ему ни одной молодой девушки. Правда, гарем османского Повелителя давно уже не интересовал, однако он не смог сдержать улыбку, подумав, как хитро поступила его законная жена в отношении соперниц. Он и сам был не против того, чтобы молодых, здоровых и свежих рабынь, способных родить и выносить детей, передаривали в гаремы других Пашей или, подготовив для них достаточно хорошее приданое, выдавали замуж. По крайней мере, все было честно, и для этих девушек была уготована лучшая жизнь. Выйдя из ташлыка, Сулейман миновал еще несколько коридоров, пока, наконец, не достиг мужской части сераля. По губам Повелителя скользнула быстрая улыбка, ведь сейчас он действительно был дома. Конечно, во дворце Шаха Тахмаспа ему был уготован блестящий прием, и он прожил там на правах высокопоставленного гостя около двух недель, но то было совершенно другое. Сейчас Султан чувствовал себя по-настоящему дома, и все тревоги и тяжелые мысли, что так беспощадно мучили мужчину всю дорогу до Османской Империи, постепенно улетучивались, точно всего этого не было на самом деле, точно все это был лишь жуткий и неприятный сон. Войдя в свои главные покои, Падишах удостоил собравшихся там членов его семьи ласковым, по-отечески теплым взглядом. На мгновение радость от встречи с родными омрачилось, когда среди присутствующих Повелитель не обнаружил Валиде Султан, которая уже больше года покоилась в тюрбе своего супруга Султана Селима Явуза. Покойной Айше Хафсы действительно не хватало в стенах этого дворца, который стал и ей домом тоже, ведь от родного Крымского Ханства прекрасная княжна была оторвана в весьма юном возрасте. Вспомнив мать, Сулейман мысленно попросил у Всевышнего благословения ее имени, и, сделав несколько шагов, очутился несколько ближе к членам своей венценосной семьи. Султана из похода встречали две сестры, законная жена, любимица-дочь и двое младших сыновей. Мужчина не обделил ни одного близкого человека своим вниманием, и, как бы ни было ему на душе тоскливо и слякотно, каждому он подобрал несколько теплых и приветливых слов. Наконец, когда с приветствием, пусть и с небольшим, было покончено, Падишах дал свое согласие на то, чтобы по отдельности пообщаться с членами своей семьи, если у тех были с османским господином некоторые дела. Когда присутствующие покинули покои, в просторной спальне Сулеймана осталась лишь Шах-и-Хубан. Прежде знойно красивая женщина несколько осунулась за прошедшие дни, которые не очень хорошо отразились на ее самочувствии. Смуглая мягкая кожа, оттенок которой на скулах имел приятный золотистый цвет, приобрела некоторую бледность. Угольно-черные волосы госпожи, что всегда имели вид элегантных причесок, были заплетены в простой воздушный узел, украшенный шпильками с инкрустированными в них агатами, черными и блестящими, как глаза султанши. Она была облачена в будничное темно-зеленое платье, прямого покроя, и кафтан, надетый Хубан поверх наряда, был также в тон основному одеянию, и был он без камней или вышивки, служившей украшением. В целом, Шах, которая предстала перед Султаном Сулейманом, смутно напоминала его своенравную и гордую сестру. Должно быть, тяжелый и неприятный развод сказался на состоянии черноглазой султанши, а также болезнь ее любимой красавицы-дочери, которая слегла с жаром сразу же после свадьбы Михримах Султан. Когда Шах-и-Хубан, получив письмо матери, Валиде Султан, собралась поддержать ее в борьбе против рыжеволосой славянки, она даже не могла предположить, что ее жизнь так лихо отправится под откос. Султанша, можно считать, всю сознательную жизнь прожила, будучи женой Лютфи Паши. Да, она едва терпела его общество, но, имея перед собой пример — свою мать, — она пыталась примириться с участью жены этого мужчины, который погряз в ненависти ко всему, что его окружало. Видит Аллах, Шах пыталась изначально быть для него хорошей женой, но он не считался с ней, воображал госпожу своей собственностью, и думал, что он будет решать ее судьбу, исходя из собственных желаний. Не была бы Шах Султан дочерью Айше Хафсы, если была бы лишена хоть капли гордости и самоуважения, и посему она была вынуждена уколоть возгордившегося Лютфи своими потаенными шипами. Теперь красавица Хубан понимала, что султанский сераль Топкапы воистину жуткое место, которое отбирает у человека, попавшего в его стены, все самое дорогое, что у него есть, и кровь невинно загубленных душ и правда стекает потоками с дворцовых купалов. Триумфально въехав в пределы сераля, пусть и на некоторое время, женщина полагала, что поможет матери избавиться от такой ненавистной ей рыжеволосой невестки, а после, разведясь с мужем, мечтала назвать себя госпожой и управлять делами гарема. Хюррем, подумалось Шах, и правда ведьма, ведь как иначе можно объяснить ее скверное влияние на жизнь султанской сестры, если учесть, что не она принимала активное участие в последних, гнетущих событиях? А после еще и неизвестная болезнь, заставившая ее дочь, Эсмахан Султан, на несколько дней оказаться в горячечном бреду, свалилась на ее хрупкие плечи. Шах еще вовсе не успела оправиться после этой отвратительной истории с разводом, как ей пришлось дни и ночи напролет находиться у постели дочери, несмотря на опасения лекарей: ведь это могла быть какая-нибудь смертельная болезнь, которая никого не щадила на своем пути. Иногда днем султанша, глядя на состояние дочери, благодарила Всевышнего за то, что Эсмахан становится лучше. Но когда дни сменялись ночами, Хубан казалось, что небеса посылают ей испытание: любимая племянница Сулеймана вновь оказывалась охваченной жаром. Девушка также бредила и лишь изредка приходила в сознание. И, наконец, когда состояние султанши заметно улучшилось, она попросила свою мать отпустить ее в Диметоку — Эсмахан очень хотела увидеть отца, к которому была привязана. Шах-и-Хубан, недовольно пождав губы, все-таки дала дочери свое разрешение на это, однако в душе женщина всячески этому противилась: она была уверена, что Лютфи-ага не будет настраивать Эсмахан против нее, но ведь желание отомстить может взять верх над разумом оскорбленного мужчины. Султан Сулейман, перед тем, как опуститься на подушки, помог устроиться на них своей сестре, после чего расположился сам. Внешний вид Хубан не смог укрыться от внимательных глаз Падишаха, и он сразу понял, что за время его отсутствия что-то серьезное произошло в жизни султанши. Он всегда восхищался Шах, ее умом, личными качествами и броской красотой, которую оценивал каждый, кто видел дочь Хафсы без яшмака. — Мой брат, — начала госпожа, постукивая ногтем по поверхности стола, накрытой белой скатертью, по краям которую украшала вышивка золотыми нитями, — я хотела бы на время покинуть Топкапы. — Шах, это очень неожиданно, — удивленно приподнял брови Сулейман, — сейчас, получив возможность продолжать нелегкое дело покойной Валиде Султан — мир ее душе, — ты сообщаешь мне, что желаешь оставить этот дворец, пусть даже на время? На твой спешный отъезд должна быть убедительная причина. Черноволосая госпожа вздохнула, и Повелитель заметил, как нервно дернулись ее плечи. Очевидно, ей бы не хотелось говорить на неприятную ей тему, но под пристальным взором брата женщина сдалась. — Я устала, мой брат-Повелитель, — закусив губу, Хубан опустила веки, и ее черные ресницы отбросили легкую тень: искреннее признание давалось ей нелегко. — Развод с Лютфи-агой был довольно тяжелым, мне неприятно даже мимолетное воспоминание об этом человеке. Моя Эсмахан, как вы знаете, оправилась после болезни совсем недавно, и она слезно просила меня позволить ей увидеть ее отца. Она тоскует по нему, потому что всегда была к нему привязана слишком сильно. Я никогда не пущу Эсмахан в Диметоку одну, поэтому я еду вместе с ней, как бы мне не хотелось видеть этого жестокого и бессовестного человека. — Хорошо, сестра, — услышав причину временного отъезда Шах-и-Хубан, Сулейман заметно успокоился. Как бы он не презирал Лютфи, он был не вправе препятствовать племяннице видеться с ее отцом. — Я даю тебе свое разрешение на отъезд в Диметоку. Надеюсь, что моя красавица-племянница окончательно поправит свое здоровье, когда ее мечта встретиться с отцом осуществится. Мы не можем воспрепятствовать ей видеться с родителем, пусть он и глуп, и тщеславен, и совершенно не видит в себе тех пороков, которые ему так очевидны в других людях. — Спасибо, Повелитель, — по бледным губам Шах скользнула тень улыбки, и женщина, отряхивая платье, поднялась на ноги. Немного подобрав полы одежды, она осторожно переступила через подушки и подошла к Падишаху. Хубан Султан взяла руку Падишаху в свою и прикоснулась к ней губами, а затем — лбом. Таким образом женщина выразила свое глубокое почтение к венценосному брату. Сулейман как-то по-отечески улыбнулся султанше и слегка потрепал ее за щеку — так, будто они вновь были детьми. Впервые за несколько дней Шах почувствовала прилив хорошего настроения и тихонько засмеялась. — Пусть твой прекрасный лик всегда украшает улыбка, султанша, — мягко произнес Повелитель, — ступай в свои покои, я прикажу слугам готовиться к твоему отъезду — Сюмбюль-ага будет наблюдать за ними. Еще раз поблагодарив брата, Шах-и-Хубан покинула покои, вдохнув полной грудью. Счастье ее черноглазой красавицы Эсмахан было ей важнее всего, и даже стремление подчинить себе гарем меркло в сравнении с ним. Женщина и так всю жизнь терпела унижения от своего уже бывшего супруга, однако они закалили ее характер. Султанша издала нервный смешок, подумав о том, в какое замешательство придет Лютфи, когда увидит ее, сопровождающую дочь. Однако теперь он не сможет упрекнуть ее в чем-либо, отпустить колкость в ее сторону или повести себя с ней так, будто она не султанша по крови, а гяурка, развлекающая праздных путников в сомнительных заведениях. Она, Шах, растоптала Лютфи, отобрала у него все то, что прежде ему было так дорого. Осознание этого сильно подняло настроение госпоже, и она, хитро усмехнувшись, свернула за угол, и, войдя в ташлык, поразила его обитателей своими, пусть и незначительными, метаморфозами. Аромат пряных духов, которыми пользовалась Шах-и-Хубан, все еще едва ощутимой дымкой витал в покоях Султана, когда в них вошла Хюррем Султан. В отличие от своей предшественницы, женщина была облачена в прекрасное платье темно-бардового оттенка. Юбка и рукава наряда были достаточно объемными, что соответствовало статусу Хасеки, и было очевидно, что на них ушел достаточно большой отрез ткани. Поверх, к платью рыжеволосой кадины, плотно прилегал кафтан точно такого же цвета, как и ее платье, каждый участок которого был вышит золотой нитью. Золотую, переливающуюся вышивку кафтана украшали неровные бусины жемчужин, которые также приковывали взоры к себе, находясь в мочках ушей и на шее славянки. Ее огненно-рыжие волосы были завиты горячими щипцами, и свободно спускались крупными локонами практически до пояса госпожи. Сулейман поднял голову, когда его возлюбленная медленно и величаво вошла в его покои. Женщина покорно склонила голову перед Падишахом, и мысленно он заметил, что ему была невероятно приятна ее учтивость по отношению к нему, хотя за годы, проведенные с Хасеки вместе, мужчина хорошо изучил ее характер и очень полюбил ее избирательность в людях, хотя это качество предоставило им вдвоем немало хлопот. Султан улыбнулся своей законной жене и, подойдя к ней, крепко взял ее за руку, после чего помог ей присесть на разложенные рядом с ним подушки. Поправив наряд, Хюррем опустилась рядом с мужем и, по-прежнему не отпуская его сильную руку, кожа которой стала сухой и очень шершавой, первой начала их разговор: — Мой Повелитель, пока ты был в походе, который даровал Блистательной Порте очередную победу, я очень тосковала по тебе. Я не смела много тебе писать, но мне, твоей преданной рабыне, было невозможно приятно получать от тебя хоть пару строк доброй весточкой. — Моя огненная госпожа, — прошептал Сулейман, глядя в эти прозрачные, чистые светлый глаза. Мужчина понимал, что начинает терять контроль над собой: немного зеленоватые глаза супруги действовали на него пьяняще. Легким прикосновением, чтобы не оцарапать ее нежную кожу своей огрубевшей рукой, Падишах коснулся щеки Хасеки и продолжил: — Моя огненноволосая, я тоже истосковался по тебе, находясь в этой далекой и такой чужой стране. Однако я должен спросить твоего совета по одному весьма тяжелому дело… — Султан осекся, но, выдержав паузу, добавил: — Ты ведь знаешь, что стало с Искандером Челеби? Роксолане на мгновение показалось, будто чья-то рука сжала ее горло, тем самым перекрыв ей доступ к кислороду. Рыжей султанше будто бы стало плохо, голова пошла кругом, а пища, съеденная на завтрак, была готова отойти обратно. Но Хюррем, стараясь воспроизвести себя как бы стороны, подумала, что ее лицо наверняка не выдало никаких эмоций, и лишь левый уголок губы нервно дернулся в сторону. Пытаясь проглотить ком, образовавшийся в горле, а также немного успокоить себя, Хасеки потянулась за стаканом, в который был налит так страстно ею любимый мятный шербет. Осушив стакан, женщина отставила его от себя на безопасное расстояние, чтобы не держать его в руках пустым длительное время. Она помнила тот день, когда ее людьми было отправлено ей краткой послание, в котором говорилось о том, что произошло с бывшим главным казначеем — человеком, что был действительно верен ей и ее сыновьям. Искандер многое сделал для Роксоланы, помогая ей осуществлять ее дела, касающиеся финансов. Когда она узнала, что Челеби пал жертвой интриг Ибрагима Паши, Хасеки разгневалась так, что даже Сюмбюль-ага, притаившись, начал переживать за собственное благополучие. После, придя в себя, женщина до позднего вечера беседовала с главным евнухом, и вдвоем они пришли к выводу, что Ибрагим Паша отказался от своих обещаний, касающихся старшего сына Хюррем. В то мгновение славянка поняла, что отныне она ни при каких обстоятельствах не будет полагаться на хитрого грека, который, если ему это будет необходимо, проведет самого Шайтана. — Разумеется, господин, я обо всем осведомлена. Искандер Челеби был действительно верен тебе, я слышала об этом человеке много хорошего. Мне кажется, Повелитель, что причина, по которой был казнен твой преданный раб, надуманна. Он был богат, но сокровища не овладели его разумом. Он бы не стал грабить самого Падишаха и сеять смуту в его войсках. — Моя душа, я и сам рассуждал точно так же, — честно признался Сулейман, поглаживая все еще смоляную бороду. — О Аллах милосердный, как я же был слеп, раз не увидел самого главного! Какой же я Кануни, если приказываю лишать невиновных самого главного, что у них есть, — жизни? Очевидно, я сам попал в ловушку, в которую заманили Искандера Челеби эти грязные собаки. Хюррем приблизилась к Султану и обрамила его загоревшее под персидским солнцем лицо своими маленькими белыми руками. Женщина прижалась лбом ко лбу мужа и, опустив веки, тихо, но уверенно произнесла: — Ты ни в чем не виноват, господин сада сердца моего. Каждый османский житель знает, что не было более честных и справедливых Падишахов, чем ты. Не кори себя, ведь слезами не вернешь к жизни несчастного Челеби. Но ты можешь наказать того, кто очернил в твоих глазах твоего казначея, того, кто был его врагом. «Неужели, Ибрагим?» — страшная мысль стрелой вторглась в сознание мужчины. А разве сам он этого не понимал? Понимал, но признавать изначально отказывался виновным человека, которого знал с ранней юности. Роксолана, зная мужа прекрасно, поняла, что сомнения стали одолевать его душу. Она обрадовалась этому, но не выдать своих истинных чувств было для нее сейчас важнее этой маленькой победе. — Моя Хюррем, моя госпожа, моя султанша, — судорожно прошептал Повелитель, обхватывая ее руки своими огрубевшими руками, — ты — удивительная женщина, и другой такой в целом свете не найти. Я не представляю своей жизни, если бы тебя в ней не было. — Мой Падишах, мне ты всегда можешь верить, верить так же, как ты верил покойной Валиде Султан — да прибудет ее душа в раю. И у Искандера Челеби была жена. Эсма-хатун так плакала, так сокрушалась когда узнала, что ее мужа повесили и едва не оставили на пропитание птицам, если бы не вмешался ты, Сулейман. Я утешала бедную женщину и пообещала помочь ей. Я устроила ее работницей на дворцовой кухне, она несколько раз в неделю будет приходить в сераль и работать здесь. Кроме того, по моему приказу из моего вакфа были выделены деньги семье покойного Искандера Челеби, ведь у них с Эсмой-хатун осталось шестеро детей. — Да будет Всевышний доволен тобой, мой золотой цветок, — произнес Султан Сулейман, притянув рыжеволосую султаншу ближе к себе. Находясь в объятиях своей любимицы, Падишах чувствовал невероятное умиротворение, и все черные мысли улетучивались из его головы, словно их не было вовсе. Он дал себе обещание подумать о том, как ему поступить со своим вероломным Великим Визирем после того, как останется наедине с самим собой. А пока рядом с ним находилась его Роксолана, Султан не мог рассуждать ни о чем скверном. Тем временем Хюррем, точно кошка, прижимаясь к мужу, отправила в рот кусочек лукума, отметив, что отныне жизнь Ибрагима не будет такой сладкой, как это лакомство, посыпанное крошками специальной пудры.

***

Увидев отца, вернувшегося из персидского похода, Михримах Султан поспешила вернуться в свой дворец. Ей казалось это странным, но девушка постепенно начала привыкать к своему новому дому. Роль истинной госпожи немного пугала ее, но, тем не менее, она училась справляться с ней. Самым сложным для султанши оказались ранние пробуждения, ведь живя в Топкапы, она привыкла как подниматься из постели, так и завтракать намного позже остальных. Тогда светловолосая девушка жила, ни о чем не заботясь. Знала, что ее мать, Хасеки Хюррем Султан, все старается держать в своих руках, и что все ее приказы, которые касаются, в том числе, и ее детей, незамедлительно исполняются. Быть единственной госпожой своего дворца оказалось не самой простой задачей. Через руки султанши проходили все дворцовые книги, ей приходилось отдавать многочисленные приказы слугам, наблюдать за тем, как они их исполняют и верно распределять деньги, из которых также выплачивалось жалование прислуге. Будучи постоянно занятой, ей больше не приходилось скучать, оставаясь одной, совершенно одной. Даже на некоторые совершенно праздные занятия девушке не хватало времени. В перерывах между исполнением своего маленького управления, Михримах старалась изучать книги из своей собственной библиотеки — Султан Сулейман, зная тягу дочери к литературе, распорядился, чтобы в ее собственном дворце непременно находилась библиотека, заполненная книгами из султанского книгохранилища. Кроме того, юная госпожа старалась самостоятельно изучать итальянский язык, чтобы не отставать от своего старшего брата Мехмеда, а также, чтобы общаться с Нурбану на ее родном языке. Иногда Луноликая тосковала без своей венецианской подруги, ибо благодаря ее появлению, жизнь в серале Топкапы забурлила с большей силой. Михримах не хватало их долгих разговоров перед сном, порой — совершенно пустых разговоров, которые, однако, заставляли обеих девушек смеяться до слез. Ей становилось грустно, когда султанша вспоминала, как по утрам Нурбану-хатун пыталась заставить свою светловолосую подругу покинуть постель, а после завтракала вместе с ней. Девушке действительно недоставало общества черноволосой венецианки, так же, как и общества брата Мехмеда. Османская принцесса была очень близка со своим старшим братом, ведь разница в их летах была всего в год. Все детство они провели вместе, Шехзаде часто прикрывал свою сестру, если та совсем переходила границу дозволенного, совершая всевозможные шалости. Своенравная маленькая госпожа не желала отличаться от брата, и, будучи любимицей своего отца, уговорила его позволить ей посещать некоторые из тех уроков, которые посещал Мехмед. Вместе с братом они учились верховой езде, и мудрым, но требовательным наставником их был Рустем. Судьба распорядилась так, что теперь этот острый на язык хорват, единственный посторонний человек, который имел влияние на свою неподатливую ученицу, стал ее мужем. И вновь случилось что-то необыкновенное: впервые Михримах Султан захотела подчинить кому-нибудь еще, кроме своей матери. С Роксоланой у них очень теплые, дружеские отношения, и в душе девушка не только уважала Хасеки, но и даже боялась ее гнева. За окном начинало темнеть, и густые, синие сумерки легкой вуалью накрывали столицу османов. Слегка отодвинув штору, Михримах буднично оглядела пейзаж за своим окном, и, вздохнув, выпустила штору из рук. Издав шорох, тяжелая ткань цвета кофе завесила окно, скрыв вид от взора султанши. Девушка, сложив руки на столе, опустила на них голову, и ее глаза, слегка подведенные, закрылись. Под руками светловолосой оказалось несколько книг на итальянском языке, а также желтоватого цвета бумага, на которой виднелись неловкие буквы — принцесса отрабатывала навыки письма. Рукава ее нежно-зеленого платья, которые легли на рукописи, испачкались темно-фиолетовыми пятнами чернил. Мысленно девушка высказала сама себе все неудовольствие от случившегося и отметила, что ей стоит не забыть отдать испорченный наряд служанке и распорядиться на его счет. Голова шла кругом, и в ушах Михримах эхом звучали все те слова, которые она пыталась запомнить и записать. К сожалению, рядом с ней не было ни подруги, ни брата — словом, тех, кто действительно мог бы ей помочь. К проблеме, пусть и незначительной, прибавилось также отсутствие во дворце Рустема Паши. Конечно, она видела, что с повышением должности, забот у супруга прибавилась, в душе девушка даже искренне ему сочувствовала, но иногда ей хотелось побыть той маленькой девочкой, которая отчаянно искала внимание, и которую так обожала ныне покойная Валиде Султан, всецело отдавая своей восточной принцессе свободное время. Наконец пришла служанка и сообщила, что для госпожи специально подготовили хамам. Михримах обрадовалась этому и шумно захлопнула книгу, на страницах которой до этого покоились ее руки. В воздухе в быстром танце закружились частицы пыли, и девушка взмахнула рукой, чтобы их прогнать. Оказавшись в натопленном хамаме, султанша почувствовала какое-то облегчение. Она отослала служанок, сказав, что о себе позаботиться вполне сможет сама. Расстегнув все застежки испачканного платья, она бросила его на пол, преступив наряд и обернув себя широким белым полотенцем. По пустому помещению бани гулко раздавался стук деревянных каблуков светловолосой, пока она не достигла мраморной длинной скамьи и не устроилась на ней. Открыв кран, Михримах Султан набрала полную чашу теплой воды и вылила ее себе на голову, чувствуя, как нервно дернулось ее тело. Длинные, почти до пояса, волосы тут же промокли и плотно прилипли к спине своей хозяйки. Луноликая несколько раз усердно потерла лицо, стараясь смыть пудру с кожи и сурьму с век. Глаза немного защипало, и девушка зажмурилась, вслепую найдя на скамье чашу и набрав в нее вновь воды, чтобы плеснуть ее себе в лицо. Принцесса не имела возможности открыть глаза, но она услышала, как дверь в хамам отворилась, после чего кто-то оказался в помещении, выложенном белой с мозаикой плиткой. Раздались шаги, после которых гость оказался сидящим рядом с Михримах. Девушка почувствовала, как на ее плечи опустились знакомые ей руки, характерно надавив на них пальцами. Она затаила дыхание, и, разозлившись, в мгновение ока зачерпнула воды в чашу и, развернувшись, постаралась выплеснуть ее прямо на пришлеца, коим оказался Рустем Паша. Мужчина, усмехнувшись, увернулся, схватив за руку свою молодую жену, и притянул ее к себе. — Ты предсказуема, маленькая госпожа, — все также усмехаясь, с издевкой произнес Рустем. А после, состроив наигранно-обиженное лицо произнес: — И ты никогда не радуешься моим приходам. — Если бы ты, Паша, был хоть чуточку учтивым, ты бы знал, что воспитанные люди никогда не позволяют себе объявляться без предупреждения, пугая тем самым молодых особ, — деловито отчеканила принцесса. — Мне было грустно без твоих нравоучений, — искреннее произнес Рустем, неотрывно смотря на свою жену. Она и правда была очаровательна: немного длинноватые, чуть узковатые светлые глаза, маленький вздернутый носик, который она унаследовала от своей задорной матери, немного пухловатые губы, что наливались, точно вишня, когда он их целовал, правильный овал лица и еще по-детски мило округлившиеся щечки, что алели, когда их обладательница чувствовала стеснение. — Ладно, Паша, — как бы снисходительно проговорила девушка, которой, на самом деле, в душе было приятно осознавать, что супругу было без нее скучно, — на сегодня ты прощен. — Неужели ты настолько жестока, госпожа, что не простишь своего бедного мужа? — Все так же, смеясь, спросил шутливо Рустем, еще ближе притянув к себе Михримах и обхватив ее руками за талию. Мужчина приблизил свое лицо к лицу девушки, пытаясь сорвать поцелуй с ее нежных губ, но османская принцесса, точно птичка, вырвалась из его рук и серьезно спросила: — Рустем, ты лучше меня понимаешь в этом, к тому же, ты видел моего отца дольше меня. Я слышала об истории, приключившейся с Искандером Челеби. Он был нашим человеком, он был верен и моему отцу, и моей матери. Скажи мне, ты слышал что-нибудь о том, что будет с Ибрагимом Пашой? Говорят, что Челеби был лишь жертвой его грязных интриг. — Я тоже все еще не могу поверить в то, что наш Повелитель допустил казнь верного ему человека, — Рустему тоже стало не до шуток, — однако факт остается фактом. Ибрагим Паша совершено потерял голову: то, что он делает на собраниях Дивана, не поддается никакому объяснению. Даже наш Падишах не желает больше находиться за слуховым окном в стене покоев, в которых проводятся собрания. До меня дошли некоторые слухи, что наш Великий Визирь величает себя Султаном. Пока твоему отцу-Повелителю, Михримах, об этом знать не нужно: я должен выяснить, так ли это на самом деле. — Я боюсь этого человека, — произнесла госпожа, приходя в себя от услышанного. Она опустила чашу в умывальник и совсем забыла об этом. — Он — воплощение Шайтана, он всех нас испепелит. Ранее, моя Валиде враждовала с Пашой, однако последние несколько лет они терпимо относятся друг к другу — они были вынуждены разделить сферы влияния, чтобы спокойно существовать в этом мире, который мал для них двоих. Я уверена, что ее люди так же занимаются поиском информации о грехах этого гордеца. — Не волнуйся, моя султанша, — ободряюще проговорил Дамат Рустем, выливая на себя теплую воду, — вместе мы раздавим голову этого змея, а пока просто наступим на его хвост. Михримах благодарно улыбнулась и позволила мужу немного о себе позаботиться. Рустем помог девушке одеться в легкое светлое платье, которое перед этим принесла одна очень смуглая и необычная внешне рабыня, и, взяв супругу за локоть, провел ее в их спальню, в которой их уже ждал накрытый к ужину стол. Султанша со светлыми локонами была признательна супругу, однако настроение ее до конца вечера было немного подпорчено.

***

Ибрагим Паша вернулся в столицу Османской Империи немного позже, чем в нее прибыл Султан Сулейман. Сказать нечего — Персидское государство Сефевидов его очень впечатлило. Когда Падишах оставил его в качестве наместника, Визирь почувствовал себя настоящим Повелителем воистину. Управление делами армии он оставил другим Пашам, а сам в это время предавался развлечениям, наслаждаясь обществом прекрасных персиянок, облаченных в прозрачные наряды, что в Блистательной Порте называлось дикостью, с вожделением любовался на их нежные танцы, музыка для которых казалась волшебной и была непривычна уху Паргалы. Тогда же случилось непоправимое. Шах Тахмасп, давний недоброжелатель Султана Сулеймана, отношения с которым у Падишаха никак не удавалось наладить из-за упрямости перса, наконец, решил, что настал его час отомстить османскому врагу. Его армия внезапно напала на армию, которую возглавлять должен был Ибрагим, вместо этого соблазняющий красавиц-персиянок. Сефевидские войска так внезапно напали на османских, что никто первоначально не смог разобраться в происходящем. Персы не пощадили никого: ни санджакбеев, ни янычар, кровь которых обагрила белые пески. Уничтожив воинов Сулеймана, армия Шаха исчезла так же быстро, как и появилась. Ибрагим был раздавлен. Он прекрасно понимал, чем ему это грозит. Султан верил ему, верил даже больше, чем себе, но он, Паргалы, не смог оправдать его надежд. Паша принес Падишаху лишь позор, хотя сколько блестящих побед они одержали в прошлом, ведя в бой храбрых янычар! Несмотря на количество одержанных побед, Сулейман никогда не простит своему греческому рабу такого глупого промаха. Собрав остатки разбитой армии, Визир-и-Азам был вынужден вернуться в Стамбул. По приезде, разочарованный Падишах отказался принимать своего Визиря. Мужчина намеревался обдумать поведение человека, с которым он провел бок о бок большую часть своей жизни. Паргалы же, посчитав это хорошим знаком, отправился в свой дворец. Такое ведь уже неоднократно случалось: каждый раз Султан Сулейман, когда узнавал о серьезных промахах Ибрагима, отказывался его видеть, анализировал его поступки, а после прощал, предварительно проведя с ним фактически воспитательную беседу. И каждый раз, зная, что он — часть сердца Повелителя, он делал что-нибудь непростительное и более серьезное, чем это было в предыдущий раз. Отправившись в свой дворец на Ипподроме, Паргалы Ибрагим Паша приказал провести прием в честь его прибытия, а также в честь великолепной победы Оттоманской Порты над Сефевидской Державой, ни словом не упоминая о своем грандиозном провале. Встретив на своем пути Гюльфем-хатун, мужчина приказал оставить Хатидже Султан в ее покоях, потому что он желал видеть султанскую сестру на ужине со своими союзниками. А союзниками Паши, как известно, были не самые чистые на руку чиновники, венецианские и французские купцы. Облачившись в темно-зеленый бархатный кафтан, который подчеркивал величие Великого Визиря, он также не забыл нанизать почти на каждый палец по огромному увесистому перстню. Ибрагим обладал удивительным качеством: проиграв не то, что бы бой, а практически целую войну, он все равно чувствовал себя победителем, уверенным в себе и в своих силах. Он знал, что найдет выход даже из такой сложной ситуации, ибо капризная Фортуна любила этого хитрого грека. Поприветствовав собравшихся гостей на ужине, Ибрагим присоединился к ним. Однако предварительно он принял подарки, заранее для него приготовленные. Оценив дары, он приказал унести их в свое хранилище, а два холста одного из европейских мастеров повесить на стену в своей спальне. — Долгой вам жизни, Ибрагим Паша, благодаря вам армия нашего Повелителя одерживает победу за победой, — льстиво произнес Хасан Паша, блеснув улыбкой, и сделал жест евнуху, чтобы тот наполнил вином, отнюдь не фруктовым, его кубок. — Поддержу Пашу, — бодро сказал французский купец Андре Манре, поднимая вверх свой кубок, — если бы не ваши переговоры с Жаном де ла Форетом, не было бы у нас ни капитуляции с Франциском I, ни торговых прав, ни выступлений против Габсбургов. — Однако сына нашего дожа, Альвизе Гритти, убили вместе с сыновьями, когда он попытался возглавить восстание в Трансильвании, — внес в разговор свою лепту один из венецианских купцов. — Наш дож и его сын всегда хранили верность вам, и, полагаю, вы должны разобраться с этим делом. Убитые должны быть отомщены. — Я услышал вас, светлейшие господа, — кивнул Ибрагим и сел за стол вместе со своими гостями. Он разом осушил кубок, доверху наполненный темной жидкостью томительного вина, и, сцепив пальцы перед собой, начал свою речь: — Все вы знаете, какое влияние я имею на нашего Повелителя, а посему все просьбы, с которыми вы сюда прибыли и которые в течение вечера я еще услышу, будут исполнены. Хочу приказать своему секретарю написать следующее, а также, размножив, отослать не только моим венецианским, но и французским друзьям. Среди всех хищный зверей существует лишь один самый жестокий и свирепый — лев. Льва невозможно воспитать, применяя одну лишь грубую силу — приручить его можно лишь, соблазняя любимой пищей. Что бы вы знали, господа, — Визир-и-Азам оглядел всех присутствующих за столом, — львы — это правители, а их укротители — это их визири. Дело моей жизни — воспитать Повелителя, Повелителя, который будет ласков лишь со своим визирем, но беспощаден будет к каждому, кто подойдет хоть на шаг ближе к его клетке. Моя власть над нашим Падишахом велика, а посему вы, мои христианские друзья, в любой момент можете и обратиться ко мне, и наш Повелитель, сам того не понимая, будет исполнять все ваши просьбы и требования. Я –Султан Ибрагим, я — опора этого государства, и пока я жив, будет жить и Османская Империя. Пораженные гости не могли поверить своим ушам. Речи Ибрагима были уму не постижимы, и, чтобы отвлечь удивленных подданных, Паша несколько раз хлопнул в ладони. Тут же покои заполонили музыканты и стройные девушки с очень смуглыми оттенками кожи и красивыми черными вьющимися волосами. Они были облачены в приталенные узкие платья, поверх которых были на них одеты прозрачные разноцветные абайи. Музыканты заиграли нежную мелодию, которая изредка разбавлялась веселием трещотки. Персиянки, привезенные Паргалы, устремились к его гостям, поддавая бедра вверх на каждом шаге и взмахивая своими роскошными локонами. Их танец больше казался танцем волос, нежели танцем их красивых тел. Иностранцы и османы, верные Визирю, плотоядно взирали на танцовщиц, изредка отвлекаясь на вино. Зная, чем завершится этот вечер, и не желая принимать участия в последующем, Ибрагим Паша аккуратно встал из-за стола. Покидая покои, он шепнул своему евнуху, который ждал его у выхода: — Вели подготовить карету, Элмас-ага, я еду к Мухсине-хатун.