Смеющаяся госпожа

Отъезд Шах-и-Хубан и ее дочери Эсмахан в Диметоку был назначен на ранее утро. Все же, поездка, которая берет начало с утра, переносится путешественниками как-то легче, а также вполне может дать возможность немного поспать и насладиться видом пробуждающейся природы, который открывается сквозь занавешенное окно кареты. Но султаншу не волновали ни красоты, которые бы встретились ей на пути, ни прелести поездки в целом. Отъезд в Диметоку был для женщины сравним разве что со ссылкой, точно бы она допустила какую-нибудь серьезную провинность, за которую грозило бы подобное наказание. Несколько дней подряд госпожа с неприязнью наблюдала за суетливыми слугами, которые аккуратно и старательно складывали ее вещи во всевозможные сундуки разных размеров. Она мерила шагами свои покои, скрестив перед собой руки, и стреляла недовольным взором черных глаз в проворливых слуг. Подолы юбок ее нарядов стремительно поднимались над полом, отчего в воздухе начинали кружиться едва заметные пылинки. Единственным человеком, который был счастлив поездке в Диметоку, была Эсмахан Султан. Девушка постепенно приходила в себя после болезни, которая сбила с ног ее и Нурбану-хатун, а также еще нескольких гаремных девушек. Однако она все еще не до конца окрепла, и ее мать боялась за свою дочь, чтобы она не заболела еще больше в дороге, когда будет совсем ослабленной. Но юная султанша порхала, словно пестрая бабочка, радуясь, что очень скоро увидит своего отца и оставит дворец Топкапы, пусть и на неопределенное время. Она была совершенно не похожа на свою мать внутренне: девушка вообще не походила ни на одного из своих родителей, и лишь некоторые черты Айше Хафсы Султан угадывались в ее характере. Несмотря на то, что Эсмахан являлась по крови султаншей, в ней не было ни намека на амбициозность, властолюбие и желание обыграть всех своих союзников. Ее жизнь была подобна тихой реке, которая движется ровно по своему течению, и нет в мире ничего того, что могло бы заставить ее прозрачные воды клокотать, подобно разбуженному вулкану. Султанша мечтала о тихой, размеренной жизни, в которой не будет места ни лжи, ни насилию, ни вероломству. Ей пришлось рано повзрослеть, чтобы понять, какая судьба уготована девушкам ее происхождения. Хафса Султан, познав на себе все тяготы жизни той, что рождена от крови Династии, воспитала своих дочерей в соответствии с традициями и порядками, научив их смирению. Неподатливая по природе своей Шах-и-Хубан, однако, учила свою дочь тем же истинам, и, признаться, это у нее замечательно выходило. Эсмахан усвоила наставления своей Валиде и охотно их исполняла. С раннего детства черноволосая султанша была вынуждена наблюдать спектакль, который разыгрывали перед ней ее родители. Находясь рядом с дочерью, Шах и ее уже бывший супруг Лютфи были вынуждены терпимо относиться друг к другу, не бросаться злыми и колкими словами и даже, переговариваясь, смотреть друг на друга. Эсмахан было горько наблюдать за всем этим, и она искренне жалела обоих родителей, понимая, что им нужно существовать лишь раздельно друг от друга. Развод Хубан Султан и Лютфи красной нитью прошел не только через их жизни, но и через жизнь племянницы Сулеймана. Девушка переживала, возможно, даже больше своих собственных родителей, но не стремилась их помирить, зная, что они поступили правильно. Шах-и-Хубан ждала своего отъезда, точно наказания. Иногда она вспоминала о своем бывшем муже, стараясь вообразить себе, что он чувствовал, находясь в темнице. Вслушивался ли он в пустоту, стараясь понять, не раздаются ли в коридоре шаги его палачей? С облегчением ли воспринимал перезвон ключей тюремщика, раздающийся у дверей его камеры? И как ему удалось сохранить рассудок, разделяя свое одиночество в сырой, но душной камере, с капающей с потолка водой и крысами, снующими по камере и угрожающими укусить прежнего Пашу за ногу? На эти вопросы женщина ответами не располагала. Иногда она, вновь спрашивая себя об этом, долго смотрела в окно ничего не видящим взглядом, а после, обессилив, роняла лоб в руки, судорожно потирая виски. Султанша терзала саму себя бесконечным самоанализом, который переходил в откровенное самоедство. Ответственная по природе, она винила себя в том, что у нее не вышло справиться с тем, что послужило ее поводом для временного переезда в Топкапы. Черноглазая с присущим ей рвением, получив письмо матери, тут же откликнулась на него, ибо все, что она слышала о Хюррем Султан, было несколько неоднозначным. Однако женщине захотелось уничтожить эту рыжеволосую славянку, посланную семье Сулеймана явно в качестве наказания Всевышнего. Но раздавить Роксолану у Хубан не вышло: вместо нее она раздавила свое имя, свою репутацию и свою честь. К тому же, боль от потери матери — Шах вновь винила Хасеки Хюррем в ее смерти, ссылаясь на то, что сердце Хафсы просто не выдержало из-за вечных столкновений с законной женой Сулеймана — саднила и точно кровоточила, сводя с ума темноволосую султаншу. Оставшись ни с чем, султанская сестра не видела иного выхода, кроме как покинуть сераль Топкапы на какое-то время, пока истраченные силы не вернутся к своей хозяйке. На самом деле, Шах-и-Хубан не была против отъезда, напротив, она желала его, однако одна лишь мысль о Диметоке пугала и угнетала ее. В душе женщина поклялась себе встречаться с бывшим мужем как можно реже, но иногда фантазия рисовала ей его свысока на нее смотрящего, жалеющего ее не искренним сочувствием, а какой-то низменной жалостью. Вздохнув, Шах устало потерла глаза, сурьма на которых полностью отсутствовала. Она поднялась с топчана, пригладив платье, которое уже немного измялось, и медленно прошла вдоль сундуков с откинутыми назад крышками. Убедившись, что все вещи ее и ее дочери собраны, она обвела взглядом остальную мебель помещения, и, поняв, что ничего случайно не осталось забытым, дала слугам краткий приказ закрыть все сундуки и отнести их в кареты. Однако у Хубан был в жизни еще один человек, кроме матери и дочки, который был дорог ее душе. И, к сожалению, она не могла позволить ему сопровождать ее при поездке в Диметоку. Этим близким другом Шах являлся ее евнух Мерджан-ага, которого она знала с первых дней своего замужества за Лютфи. Пока Эсмахан прощалась с Михримах и младшими двоюродными братьями, женщина решила отыскать агу и поблагодарить его за все, что он сделал для нее когда-то. Сюмбюль-ага часто любит повторять поговорку о хорошем человеке, иронизируя, что стоит о нем подумать — он и явится. И пока Шах Султан задумалась о том, не отыскать ли ей верного слугу, он сам заглянул в ее покои. Мерджан был одет в неизменно черные одежды, голову его покрывала черная чалма. Сколько султанша себя помнила, евнух всегда носил кафтаны лишь черного цвета, которые отличались между собой только количеством вышивки и украшений. Мерджан будто бы носил траур, и отчасти можно сказать и так, — то был траур по загубленной жизни. Войдя в покои, ага поклонился. Хубан поднялась с топчана и сделала шаг ему навстречу. Зрение ее было острым, и от женщины не смогло укрыться, что глаза у ее евнуха были красными, раздраженными — словно за ночь ему ни разу не пришлось сомкнуть век. Был он весь каким-то совершенно не похожим на живого человека, в жилах которого текла кровь. Мертвенно-бледный, облаченный во мрак черных одежд, он казался еще выше и худее, чем обычно. При взгляде на него, в сердце Шах закралась жалость, и она знала, что он сейчас испытывает к ней то же самое, украдкой осматривая ее. Всегда смелая, любившая перекинуться с собеседником парой слов султанша не знала, с чего начать этот нелегкий разговор, и молча смотрела на ее верного человека. В носу щипало, глаза чесались, а к горлу прокладывал путь неприятный ком. Такое с госпожой случилось впервые, и ей было неизвестно, как реагировать на подобное. Она была уверена, что она не способна испытывать эмоции, доступные любому человеку, поскольку привыкла всегда хоронить их в глубине своей души. Однако положение спас Мерджан-ага, который внезапно, к удивлению черноволосой, упал перед ней на колени. — Госпожа моя, — голос евнуха срывался, — я понимаю, почему вы хотите покинуть Топкапы, и я знаю, что вам это необходимо, но, поверьте, я тоже не желаю больше находиться здесь ни дня. Этот дворец отнимает все самое дорогое у каждого, кто хоть однажды попадет в его стены. Свобода, любовь, вера, жизнь — все это остается в пределах этих стен, которые точно требуют жертву за существование внутри них. — Мержан-ага, — черные глаза Шах точно накрыла пелена, сотканная из слез. Однако не сдержать свои чувства при слуге, который пусть и был ей другом, женщине крайне не хотелось. — Мерджан-ага, я знаю тебя очень много лет, порой мне кажется, что тебя я понимаю лучше, чем саму себя. Я никому не смею доверять больше, чем тебе, и мне нужно, чтобы в этом дворце остался кто-то, на кого я бы смогла положиться. Мерджан-ага молча слушал свою госпожу и понимающе кивал. Он помнил ее еще юной принцессой пятнадцати лет, когда она прибыла в их с бывшим супругом дворец. Отношения с мужем у девушки не сложились, а посему она получала удовольствие от общения со слугой, который после стал самым преданным человеком. — Тебе не позволят сопровождать меня в поездке, — тяжело произнесла султанша и ободряющим жестом положила руку на плечо евнуха. Она не заметила или же сделала вид, что не заметила, как ага издал вздох, больше напоминающий вздох влюбленного человека, о котором так часто писали поэты. — Но ты мне нужен здесь, поверь. Ты будешь писать мне письма, частые письма. Будешь оберегать моего брата-Повелителя и сообщать мне обо всем, что здесь происходит. А сейчас, — выдержала небольшую паузу Шах-и-Хубан, — мне пора отправляться в дорогу. Зная, что она совершает жестокость по отношению не только к себе, но и к Мерджану, Шах отняла свою руку с его плеча, предварительно позволив евнуху дотронуться до нее своими пальцами. Не оборачиваясь на все также стоящего на коленях слугу, женщина покинула покои, и лишь стук каблуков ее туфлей раздался за пределами резной двери. Придерживая одной рукой полы платья, а второй пытаясь махать перед лицом, чтобы искоренить какие-либо следы непрошеной соленой жидкости, Хубан спустилась вниз. С абсолютно нейтральным выражением лица она прошла через ташлык, не обращая внимания на наложниц и не вслушиваясь в их перешептывание за ее спиной. Перед султаншей стражники отворили двери, и она очутилась на улице, чему она несказанно обрадовалась. Свежий ветер с Босфора иссушил следы солоноватых дорожек с ее щек, и женщина была готова окончательно попрощаться со всеми, кто вышел ее проводить. — Мой брат-Повелитель, — произнесла Хубан, подойдя к Сулейману, — мне будет не хватать вас. Жаль, что мы с вами видимся довольно редко, и сейчас нам предстоит очередная разлука. Берегите себя, мой Падишах, и не позволяйте вашим врагам овладеть вашим разумом. — Благодарю, сестра, — кивнул Сулейман и сжал хрупкую фигурку Шах в своих объятиях так, что она едва не сломалась, точно кукла. — К сожалению, — добавил мужчина, — наша Хатидже вновь немного заболела и не смогла приехать, однако ты попрощалась с ней накануне. Возвращайся скорее, Шах, этому дворцу будет не хватать такой госпожи, как ты. Султан Сулейман отошел от сестры и занял место рядом со своей женой. Михримах рано утром прибыла в Топкапы, чтобы проводить султаншу, и подошла к ней и легко дотронулась ее руки. — Тетушка, пусть ваша дорога будет легкой и не доставит вам беспокойств. Надеюсь на ваше скорое возвращение, однако отдохните, как следует, — вежливым, обходительным тоном произнесла Михримах, однако яд ее слов не остался незамеченным сестрой Повелителя. Тихо, чтобы этого не услышал никто, кроме светловолосой дочери Роксоланы, Хубан проговорила: — При жизни покойная Валиде часто говорила мне, что ты удивительно похожа на Хюррем. Но сейчас я вижу: ты и есть Хюррем. — Моя матушка тоже заслуживает достойного продолжение, — с полуулыбкой на розоватых устах девушка подошла к своему отцу, взяв Падишаха под руку. Наконец, пришла очередь Хюррем Султан напоследок сказать несколько слов покидающей дворец Шах-и-Хубан. Женщины встретились взглядами, которые были слишком красноречивы. Обе они уже давно перестали скрывать друг от друга свою обоюдную неприязнь. — Госпожа, — голос Роксоланы был сладок, будто она обращалась к дорогому ее сердцу человеку, — вы очень похожи на покойную Валиде Султан — мир ей — и вы сами знаете, что она была душой этого дворца. Вы смогли занять ее место, и, поверьте, без вас сераль вновь как будто опустеет. — Не переживай, Хюррем, ведь я уезжаю не навсегда. Скоро я вернусь с новыми силами, если Всевышний позволит. Ведь не стану же я оставлять этот дворец, будучи султаншей, в жилах которой течет благословенная кровь Османа I, на поруку рабам, пленникам моего брата-Повелителя? — Соглашусь с вами, госпожа, — Хасеки очаровательно улыбнулась черноволосой султанше, и Шах на миг подумалось, что рыжая славянка улыбнулась ей так же в день их первой встречи. — Будучи свободной женщиной, законной женой нашего Падишаха, я бы никогда не позволила, чтобы рабы управляли султанским сералем. Не дай Аллах, еще за управление Империей возьмутся. Шах-и-Хубан заметила, что в руках Роксолана держала что-то, отдаляющее похожее на маленькую шкатулку. Увидев ее вопросительный взгляд и в удивлении приподнятую бровь, рыжеволосая Хасеки произнесла, как бы спохватившись: — Ах, точно, султанша, я чуть не забыла об этом. Это — мой вам подарок, надеюсь, он будет радовать ваш взор своим сиянием, — темноглазая сестра Сулеймана приняла этот предмет из рук Хюррем Султан, который и правда оказался шкатулкой. Наконец, когда с прощанием было покончено, Шах Султан скрылась за дверью кареты, где ее уже ждала Эсмахан. Карета тронулась, и женщина обронила последний взгляд на величественные стены Топкапы. Любопытство взяло верх, и Хубан открыла шкатулку, которую через пару мгновений брезгливо, со всей охватившей ее ненавистью, швырнула в окно. На черном дне деревянной шкатулки таинственно переливался белый камень, похожий формой своей на слезу, который украшал тонкое золотое кольцо, ранее принадлежавшее Шах. Когда-то это кольцо было подарено ей на свадьбу Лютфи, и от него она поспешила избавиться в покоях Сулеймана, когда тяжелая рука уже бывшего мужа несколько раз опустилась на ее щеки. Шах-и-Хубан поклялась себе отомстить рыжеволосой женщине, которая отравила разум и сердце ее брата, как только она вернется. А вернуться султанша собиралась в скором времени, но судьба распорядилась иначе.

***

После отъезда Шах-и-Хубан Роксолана словно бы начала дышать полной грудью. Ее ужасно веселил тот факт, что ее и вправду стали считать ведьмой, обвиняя в проблемах уехавшей из дворца госпожи. Ее называли виновницей всех бед султанши, несмотря на то, что она развлекала себя лишь наблюдением за ней со стороны. Но Хюррем словно куражилась, заставляя оставшуюся часть гарема трепетать при одном ее появлении. Однако все это было лишь источником ее веселья, но было у султанши кое-что, заставляющее ее порой судорожно тереть виски от внезапно охватывающей ее нестерпимой головной боли. Причиной ее мигрени был не кто иной, как Ибрагим Паша. Рыжая госпожа, сидя на топчане и сжимая в руках стакан с едва отпитым непременно мятным шербетом, расслабленно облокотилась на спинку предмета мебели. Она приказала распахнуть настежь окна в ее покоях, отчего приятный теплый воздух нежно ласкал ее кожу и играл ее волосами, которые щекотали ее открытую шею. Мертвая тишина окутывала помещение, и Хасеки наконец-то смогла сосредоточиться на вопросе, который не давал ей покоя. Имея доступ к прослушиванию заседаний Совета Дивана, женщина могла быть самостоятельно ознакомленной со всем, что на них случалось. Султан Сулейман поручал Ибрагиму Паше зачастую открывать и вести заседания, и Хюррем, слушая все, что позволяет себе говорить грек, порой с такой силой сжимала кулаки, что на ладонях ее рук появлялись розоватые полумесяцы — следы от ее ногтей. Благо, повторяла про себя султанша, она воочию не видит Визиря, иначе она не смогла бы сдержать себя от того, чтобы ударить этого бессовестного. За почти восемнадцать лет своей жизни в Османской Империи, Роксолана и правда стала считать ее своим домом. Порой, просыпаясь еще до утреннего Азана, она выходила на террасу своих покоев, вглядываясь в безмятежно-спокойное светлеющее синевато-розовое небо, усыпанное тлеющими звездами. В такие моменты женщина чувствовала себя действительно счастливой. Отчасти рыжеволосой роксоланке становилось стыдно за свои мысли, ушедшие в далекое прошлое, которые касались возведения на престол ее старшего сына Мехмеда не совсем законным путем. Тогда амбиции султанши плескались через край, теперь же, подарив целых восемнадцать лет своей жизни Блистательной Порте, Хасеки понимала, что эта Империя переживает свой расцвет. Султан Сулейман подарил своему государству годы покоя и стабильности, и его эпоха для процветающей Порты была и правда Золотым веком. На мгновение это могло показаться странным, но дочь православного священника превратилась в настоящую мусульманку, узнав чуть лучше нрав и менталитет османов. Этот народ был уверен в своей вере, в ее непоколебимости, и это стало чем-то вроде единения жителей Империи. Хюррем Султан иногда поражалась сплоченности османов и их способности горой стоять друг за друга. Когда она только начинала свой путь в качестве женщины Падишаха, народ ополчился против нее. Иной раз Сулейман, опасаясь за жизнь славянки, отказывался от того, чтобы она, сидя вместе с ним в карете, проезжала по улицам Стамбула, ведь не один раз в ее золоченый экипаж летели камни от разъяренной толпы. Хасеки Хюррем обвиняли в колдовстве — иначе как объяснить крепкую привязанность Повелителя к ней? — в пособничестве иноверцам и в излишнем влиянии на внутреннюю и внешнюю политику Империи. Однако стоило султанше заняться благотворительностью, на которую она тратила суммы, что лучше оставить неизвестными, возведением хамамов, медресе, школ для бедного населения, основать свой личный фонд и начать финансировать строительство новых зданий и восстановление старых, она в мгновение ока из ведьмы, отравившей рассудок Сулеймана превратилась в милостивую солнечную госпожу, в след которой кричались отныне не проклятия, а пожелания долгой и счастливой жизни. Да, османы не питали нежных чувств к иностранцам, которые оказывали излишнее влияние на судьбу их государства, однако полюбить Роксолану, принять ее и признать ее своей госпожой, они смогли. А вот попадись на их пути Ибрагим Паша, народная ненависть к которому росла с каждым годом, они бы не думая растерзали его. Скверная слава Великого Визиря бродила по закоулкам Стамбула еще с тех времен, когда он играл роль компаньона Шехзаде Сулеймана. Айше Хафса Султан, будучи молодой и энергичной женщиной, всячески пыталась устранить грека, отгородить сына от его влияния. Но каждый раз Ибрагим возвращался, все больше укрепляя свое положение. Визир-и-Азам, ни в чем не знающий меры, не устраивал османский люд, а его неумолимая тяга к роскоши, к богатствам и безграничной власти еще больше подливала масла в огонь. Усугубляли положение Паргалы и его слишком тесные отношения с иноземцами, в особенности, он тяготел к венецианцам и французам. С персидских земель шли плохие новости, и Хюррем Султан, узнавая их, обессилено опускалась на топчан и устало потирала переносицу. Последняя весть, которая дошла до Оттоманской Империи, заключалась в том, что Ибрагим, находясь на землях Шаха Тахмаспа с османской армией после отбытия с них Султана Сулеймана, назначил огромные налоги, которые отправлялись в его личную казну. Простые персы, которых фактически обворовали, понуро двигались меж рыночных рядов и скандировали: «Это все налоги Султан Ибрагим назначает! Это все Султан Ибрагим наживается на наших деньгах!» Полученные известия стали последней каплей в чаше терпения огненноволосой женщины, и она приняла решение наконец-то увидеться человеком, предавшим не только ее давнишние замыслы, но и своего Повелителя и свое государство. Будучи уверенной, что Паргалы сейчас находится в своем рабочем кабинете, султанша шумно поставила серебряный с гравировкой стакан на стол так, что несколько капель шербета, который славянка лишь немного пригубила, очутились на поверхности столешницы. Роксолана не стала звать слуг, чтобы те убрали разлитую жидкость, и стремительным шагом направилась в кабинет Ибрагима, что рыжая госпожа про себя окрестила логовом змея. По пути она, яростно сжав в руках гладкую фиолетовую ткань подола платья, из любопытства рассуждала: какой же веры придерживался Визир-и-Азам? Судя по его поступкам, веру исламскую он предал, как, в прочем, и христианскую. Должно быть, Паргалы и правда верил лишь в себя, и, скорее всего, был убежден в своем божественном происхождении. Хасеки немного отвлеклась на рассуждения и не заметила, с какой быстротой преодолела путь до кабинета, в котором дни и ночи напролет трудился Ибрагим. Отчего-то ей стало как-то совсем омерзительно на душе, и рука не поднималась даже, чтобы оповестить коротким стуком грека, что к нему явился визитер, однако рыжая славянка пересилила себя. Визирь, услышав стук в дверь, сразу понял, что так деликатно и аккуратно к нему постучалась женщина, чтобы не повредить ногти. Получив разрешение войти, Хюррем очутилась в кабинете, не став даже разглядывать известные ей предметы мебели — все равно в этом помещении время точно остановилось. — Что тебе нужно, госпожа? — Небрежно бросил Ибрагим, лишь украдкой взглянув на султаншу, и вновь обратил свой взор к пергаменту, который он неторопливо скреплял сургучом. — Ты совершенно потерял остатки былой вежливости, пусть и притворной, Паша, — нарочито обратилась Роксолана к Визирю, зная, как он ненавидит звучание этого титула с ее уст. — Каким ветром тебя сюда занесло, султанша? Что тебе нужно? Излагай скорее, меня еще ждут… — мужчина выдержал паузу, усмехнулся и добавил: — Меня еще ждут важные государственные дела. — Знаю я, какие у тебя бывают государственные дела, Паша, — ухмыльнулась рыжая женщина, уверенно подойдя к столу, за которым находился Ибрагим. За годы знакомства с Визирем она изучила все его привычки, знала, что он всегда содержит в прядке все свои вещи, почему Хасеки и запомнила все, что хранится у него на столе. Ибрагим отложил документ в сторону и облокотился на спинку стула, скрестив на груди руки. Он с интересом наблюдал за Роксоланой, за тем, как она водит тонким пальчиком по обложкам лежащих книг, стирая осевшую на них пыль; он запоминал каждую эмоцию, на миг озарившую ее живое подвижное лицо. Визир-и-Азам был уверен, что женщина будто готовится к прыжку, и потому ему нужно тоже быть во всеоружии. Наконец, оторвавшись от не очень увлекательного занятия, Хюррем, четко проговаривая каждое слово и обдав смотрящего на нее Пашу ледяным холодом своих светлых глаз, произнесла: — До меня дошли вести о том, что ты творил, оставшись в Персии, когда Повелитель отправился в нашу столицу. Познавал персиянок, собирал налоги, допустил гибель османских воинов и оклеветал невинного Искандера Челеби. Не много ли этого для одного похода? Впрочем, ты и сам знаешь о своих грехах. Я хотела бы сказать тебе немного другое. Знаешь, Ибрагим, — султанша закусила нижнюю губу, — а ведь я потеряла к тебе всякое доверие. Прежде ты обещал защитить жизни моих детей, обеспечить трон моему Мехмеду, а сейчас ты делаешь все противоположное, к примеру, избавляешься от верных мне людей! — Не пытайся постичь суть моих действий своим умом, взращенным среди гаремных рабынь, — парировал Ибрагим Паша, и в глазах его загорелся дьявольский огонек, — тебе понять это будет крайне сложно. Рыжая славянка понимающе кивнула, поджав губы, после чего произнесла: — Прежде ты всегда говорил мне, что искренне считаешь меня одной из умнейших женщин, с которыми тебе посчастливилось родиться и жить в одно время. Но не перемена твоего мнения меня расстраивает. Я не стремлюсь скрыть от тебя, что мое к тебе доверие развеялось по ветру, точно песок. Ты пытаешься лишить меня союзников, а сам в то же время встречаешься со своими приспешниками, принимая от них драгоценнейшие дары. Возомнил себя Султаном, я права? — Хасеки Султан горько усмехнулась. Паргалы удивился, услышав подобное от своей золотоволосой собеседницы. Женщина заметила, что его черные глаза будто стали наливаться кровью, и еще одно неверное ее движение с ее стороны — и он растерзает ее. Мужчина поднялся со стула, шумно отодвинув его, и медленно подошел к Хюррем. Он обошел ее, точно дикий зверь свою жертву, и Хасеки кожей почувствовала опасность, исходящую от Визиря. Его действия было сложно предугадать, и рыжеволосая, пусть и затаив дыхание, все равно выглядела храбро, с вызовом вздернув подбородок вверх. Она чувствовала себя точно наедине с хищным зверем, с которым была заперта в одной клетке. — Один Аллах знает, как я хотел бы тебя убить прямо сейчас, — от горячего шепота Ибрагима нервы Роксоланы натянулись, словно струны, и пульс ее увеличился, как только она ощутила на своей коже его влажное дыхание. Воспаленное сознание грека рисовало ему картину, как будто бы его пальцы замыкались на ее шее, и до его ушей доносился так ласкающий его слух звук ломающихся позвонков. Он представлял себе ее глаза, полные животного ужаса — красивые до этого момента зеленоватые глаза, в которых расплескивалась мольба. Но все это, к сожалению Ибрагима, было осуществимо лишь в его воображении. — Так что же тебе мешает это сделать, а, Паша? — С явной издевкой произнесла Хюррем Султан, пытаясь скрыть ухмылку, которая была готова растянуть ее губы. — Ты ведь избавился от главного казначея, что тебе мешает уничтожить законную жену твоего, — она словно выплюнула это слово, — Повелителя? — Прошло столько лет, с тех пор как я впервые увидел тебя, однако моя к тебе ненависть не измеряется в летах, — сквозь зубы процедил Визир-и-Азам, и его лицо оказалось лишь в паре миллиметрах от лица огненноволосой. Его взгляд скользнул по ее полуоткрытым губам, однако тут же он отвлекся, и с силой сжал запястье Роксоланы. От неожиданности она вскрикнула и попыталась вырваться. Но хватка грека была слишком сильной, и он, свысока наблюдая за попытками славянки освободиться, наслаждаясь своим превосходством, ядовито прошипел ей в лицо: — Я знаю, что твои глаза и уши есть даже в моем дворце, но, султанша, поверь мне, если ты, уверенная в своих силах, попробуешь выступить против меня — я уничтожу тебя, знай, уничтожу. Твое положение будет стабильно лишь какое-то время, я приложу руку, чтобы лишить тебя всего. — Если я буду тонуть, то я заберу тебя вместе с собой — если мы умрем, то лишь вместе, — повернувшись к разъяренному Визирю, проговорила Хасеки Хюррем. Услышав последние сказанные ею слова, грек с силой отпустил ее руку, оттолкнув ее от себя, как что-то неприятное и омерзительное. Отойдя на шаг от Ибрагима, славянка схватилась за руку, на которой пылал алый след от его пальцев. — Убирайся отсюда, госпожа, и отныне не смей появляться у меня на глазах. Аллах мне свидетель, я не пощажу тебя! Рыжеволосая женщина повиновалась. Сохраняя полное спокойствие, она, взявшись за ручку двери, произнесла напоследок: — Отправляйся в ад, Шайтан. Ты, предавший наш союз, уничтожил остатки моего к тебе доверия, нечестивец. У дверей кабинета свою рыжеволосую госпожу ожидал Сюмбюль-ага. Увидев, что Хасеки пребывала в подавленном настроение, а также крепко держалась за руку, точно пытаясь что-то скрыть, евнух обеспокоенно поинтересовался: — Султанша моя, с вами все хорошо? Ибрагим Паша не причинил вам вреда? Золотоволосая кадина отвернулась от верного слуги, и, проглотив слезы, коротко произнесла: — Нет, Сюмбюль, все хорошо. Но я хочу, чтобы с этого дня мне докладывали о каждом шаге Визир-и-Азама. Этот человек предал нас, но во имя чего? Кизляр-ага неопределенно пожал плечами и пообещал, что приказ госпожи будет тот час же исполнен. Хюррем Султан поблагодарила Сюмбюля, и ее покрасневшие глаза невидящим взглядом устремились вдаль. В поле зрения госпожи попала отдаляющаяся фигура Рустема Паши, который несколько минут назад покинул покои Султана Сулеймана. Роксолана даже не могла предположить, что ее зять получил от Падишаха точно такой же приказ, касающийся Ибрагима Паши, как и Сюмбюль-ага от рыжеволосой султанши.

***

Время, которое наследник проводил в Манисе, пролетало незаметно. Подвижный и живой по природе своей Мехмед с большим энтузиазмом брался за дела санджака, и они буквально горели в его руках. Ему были присущи хорошие управленческие задатки, которые достались ему и от отца, и от матери одновременно. Османский принц любил ранние подъемы, когда солнце только начинало пропускать свои лучи сквозь прорези темных ночных штор, и утренние птицы с веселым переливом прыгали по ветвям деревьев Сарухана. Иногда он мог позабыть о завтраке, уйдя с головой в мир цифр и букв. Однако Мехмед разбирался с проблемами Сарухана, которые носили не только документальный характер, но и реальный, существенный. Переодеваясь в одежду простого господина, он отправлялся на местный рынок, вступая в беседы с жителями санджака. Естественно, юноша оставался неузнанным, но не в этом было его преимущество. Своим главным достижением молодой санджакбей считал открытую взаимосвязь со своими подданными, благодаря которой он сам, а не при помощи чиновников, выслушивал их жалобы и стремился после улучшить положение этих людей. Когда дела, отобранные специально на проходящий день, подходили к концу, Шехзаде Мехмед погружался в любимое занятие, а именно — в чтение. Он, как его сестра и родители, был большим почитателем литературы. В особенности молодой наследник тяготел к историческим произведениям и древней поэзии. Ему нравилось читать о правителях, о завоевателях, которым удавалось присоединять новые земли к своим государствам и установить на них свои порядки и подчинить их жителей своим законам. Юноша обещал себе, что его отец-Повелитель ни на миг в нем не разочаруется, и будет гордиться своим старшим наследником. Практически все время рядом с Мехмедом находилась его наложница — Айя-хатун. Девушка укрепила свое положение, привязав к себе наследника: с тех самых пор, когда абхазка побывала на хальвете у наследника, больше он не взял ни одну другую рабыню. Шехзаде равнялся на своего отца — ведь Султан Сулейман уже как восемнадцать лет не звал в свои покои ни одну другую женщину, кроме его рыжеволосой Хасеки Хюррем Султан. Поэтому османский Шехзаде не считал чем-то скверным обзавестись лишь одной наложницей, нарушив тем самым одно из правил. Иногда он с усмешкой воображал себе, как его мать, Роксолана, разозлится, узнав, что ее старший сын долгое время принимает у себя лишь одну фаворитку, хотя при этом у него нет еще ни одного собственного наследника. Но принца не волновало, какой критике подвергнется его решение. Он чувствовал себя комфортно и по-домашнему тепло, находясь рядом с этой черноволосой красавицей. Если дни султанского сына принадлежали его санджаку, то вечера и ночи — Айе-хатун. Очень часто фаворитка оставалась ужинать вместе с Мехмедом, и он с улыбкой наблюдал, как она неловко перекладывала всеразличные яства с общего блюда в свою тарелку, и как она тихо просила у евнуха в следующий раз оставить на столе чуть больше сладостей. Девушка была простой и покладистой, всегда терпеливо ждала, когда Шехзаде покончит с его делами и уделит внимание ей. В покоях сандажк-бея она нашла прекрасно освещенное прямыми солнечными лучами место, обосновалась на нем и занималась вышиванием, к которому у нее были очевидные способности. Она не знала поэзии и не имела способностей к стихосложению, однако всегда с удовольствием слушала новые стихотворения османского принца, который так же, как и Роксолана, и Сулейман умел складывать витиеватые рифмованные строки. Абхазка не читала тех произведений, которые не раз читал и перечитывал ее возлюбленный, но это было поправимо, и она, под его чутким руководством, понемногу начинала наверстывать упущенное. Конечно, кареглазой было сложно, но ее трудолюбие в союзе с помощью Шехзаде имело должный результат. Девушка все еще немного путалась в биографиях и в достижениях личностей, то были так уважаемы принцем, однако успехи она делала неплохие. Главным талантом Айи было ее умение танцевать. Грациозная от природы, будучи дочерью танцовщицы, она с легкостью постигала танцевальную науку и с большой охотой помогала ее освоить другим рабыням, которые считались в этом плане безнадежными. Девушка быстро схватывала любое движение, которое сама же, порой немного меняя, позже очень эффектно изображала. Освободившись от забот, Мехмед любил устроиться на подушках, поставив рядом с собой вазочку, наполненную фруктами, и, предварительно позвав в покои музыкантов, наслаждаться восхитительным телом Айи, которое изгибалось, принимая различные позы, под каждый музыкальный аккорд. Наложница танцевала и старинные египетские танцы, которые считались родоначальниками всего; и, вооружившись тростью, начинала двигаться в безумном ритме агрессивно настроенных племен. Порой она казалась неземной феей, облаченной в легкую абайю, которая взмахивала угольными волосами под ласковые мотивы мелодий, привезенных с берегов персидского залива, а порой хатун точно перевоплощалась в маленькую уличную танцовщицу, на стертых ногах которой весело перезванивались тонкие браслеты под задорную музыку бедных арабов. Так проходили полные по-настоящему свежего и юного счастья дни Мехмеда и Айи в Манисе, пока одним днем Шехзаде не получил приглашение от своего отца посетить столицу. Принц очень был рад этому, потому как Султана Сулеймана он видел еще до того, как тот отправился в персидский поход. Кроме того, матери, сестры и очень шумных младших братьев ему действительно не хватало. Наследник принял решение отправиться в Стамбул вместе с Айей, чтобы познакомить ее со своей венценосной семьей. Выехать в путь до столицы Оттоманской Империи пришлось на рассвете, чтобы как можно быстрее добраться до нужного места. Такой ранний выезд нисколько не отразился на состоянии Мехмеда — он чувствовал себя вполне прекрасно, поскольку привык подниматься с постели очень рано, чего нельзя сказать о его наложнице. Девушка была немного подавлена, к тому же, она боялась предугадать реакцию Хюррем Султан и Султана Сулеймана на свое появление. Фаворитка Шехзаде была буквально вытащена из постели, из-за чего она дремала в карете, облокотившись на оббитую бархатом стенку. Айя практически не завтракала, и сборы ее носили быстрый характер. Османский наследник взглянул на абхазку и не смог сдержать улыбку: спящая девушка, облаченная в простое дорожное платье, лишенная всяческих украшений, выглядела по-детски невинно, и лицо ее, нетронутое яркими, искусно наведенными красками, точно излучало какой-то теплый свет. Сын Падишаха любил в этой невольнице ее покладистость и покорность, а также ему нравилось в ней полное отсутствие ее заинтересованности в государственных делах. Айя не совсем понимала, вернее, и вовсе не понимала, то, чем обременяет себя Мехмед, погрузившись в кипы пергаментов со сломанными печатями, которые с каждым днем росли на его столе, цветом в темную вишню. Османский наследник ценил независимость — все-таки, набор его генов располагал к излишнему проявлению этого качества, — и нахождение Айи рядом с ним полностью развязывало ему руки. Однако все это время принц не мог заглушить голос совести, которая взывала к своему хозяину, заставляя его вспомнить об оставленной в Стамбуле венецианке, что должна была занять место его абхазской наложнице. При воспоминании о Нурбану, у Мехмеда точно засосало под ложечкой, и на мгновение ему даже не захотелось встречаться с ней, хотя молодой санджак-бей был уверен, что встреча с этой черноглазой острой на язык хатун неизбежна, ведь она будет сопровождать либо Хюррем Султан, либо Михримах. Часы в дороге тянулись бесконечно долго, однако вскоре на горизонте заблистали высокие стены стамбульских ворот. От волнения сердца молодого наследника и его фаворитки увеличили свой бег. Наконец, оказавшись в пределах дворца Топкапы, Айя-хатун испытала неописуемый восторг от великолепия султанской резиденции и ее садов, которые больше напоминали собой райские, ибо невозможной казалась одна лишь мысль о рукотворности этой красоты. Оказавшись внутри дворца, Шехзаде с улыбкой взглянул на с детства знакомую ему обстановку. Здесь, в серале Падишаха, жизнь всегда бурлила: слуги сновали туда-сюда, загруженные работой, рабыни обменивались последними вестями, и лишь калфы с уставшими погасшими взорами регулярно заставляли их приниматься за дело. Шехзаде Мехмеда встречали в покоях его матери. Сама Хасеки, восседающая на топчане, выглядела величаво, и облик этой рыжеволосой госпожи не мог не восхитить Айю-хатун, которая ни разу в жизни не видела подобных женщин. Наследник же, широко улыбаясь, поцеловал протянутую ему материнскую руку, после чего приложился к ней лбом. Хюррем Султан поднялась на ноги и, обняв сына за плечи, произнесла: — Добро пожаловать, мой храбрый лев, мы очень скучали без тебя. Рядом, у ног Роксоланы, устроясь на горе подушек, находилась ее дочь, Михримах Султан. Айя, украдкой взглянув на девушку, пришла к выводу, что султанша была необычайно хороша в своем лиловом платье, с распущенными волосами цвета льна, которые доходили ей едва ли не до пояса. Она терпеливо ждала, когда османский принц поздоровается с их матерью, прожигая его своими зеленоватыми глазами, а, дождавшись, бросилась к юноше и крепко обняла его за шею. Двое старших султанских детей засмеялись, и Шехзаде закружил в воздухе свою сестру, после чего поставил ее на пол. Абхазка, глядя на идиллию, существовавшую в семье Повелителя, ощутила небольшой укол до этого дня неизвестного ей чувства, ведь по сути семьи как таковой у нее не было. — Братец мой, как же мне тебя не хватало, — произнесла принцесса, вырвавшись из объятий юного османа. — Надеюсь, что ты навестишь и наш с Рустемом Пашой дворец, ведь ты ни разу со дня моей свадьбы не гостил у нас. К тому же, с Рустемом Пашой вы давно не беседовали, а ведь он прикладывал руку к твоему воспитанию гораздо чаще, чем тот же Ибрагим Паша. — Михримах, — шикнула Хюррем на свою дочь, и большие ее глаза сузились от гнева, — оставь при себе свои дерзкие фразы — твой брат приехал из Манисы не для того, чтобы их выслушивать. Мехмед, сынок, — обратилась к молодому санджак-бею рыжая женщина, и лицо ее вновь приняло добродушное выражение, — ты приехал не один, как мы можем видеть, но со своей спутницей ты нас так и не познакомил. — Верно, Валиде, — от волнения, под волну которого он попал, Шехзаде едва не забыл о самом главном. Он подошел к стоящей чуть поодаль черноволосой рабыне, и, взяв ее за руку, подвел девушку ближе к матери. Роксолана подняла на фаворитку сына зоркие зеленовато-серые глаза и отметила, что абхазка, хоть и была хороша собой, но особенно не выделялась из толпы таких же наложниц, и, кажется, Всевышний обделил ее значительными умственными способностями. Огненная султанша протянула наложнице принца руку, к которой девушка так же приложилась лбом, после того, как запечатлела на ней поцелуй. — Валиде, сестра, — османский наследник повернулся к каждой женщине своей семьи, — это — Айя-хатун, моя наложница и старшая фаворитка, которая обязательно подарит нашей великой Династии сыновей. — ИншАллах, мой сын, ИншАллах, — проговорила рыжеволосая султанша, однако недовольство в своем голосе ей так и не удалось скрыть, и это не осталось незамеченным ее дочерью. — Да будет ваша жизнь такой же прекрасной, как и ваш лик, госпожа, — сказала абхазка, глядя своими ореховыми глазами в прозрачные, точно ключевые воды, глаза Роксоланы. — О вас говорят многое, султанша, и в Манисе вас также вспоминают добрым словом. Хюррем напряглась, и ее лоб прорезала глубокая складка. Женщина не помнила, что она сделала особенного для санджака Сарухана в отличие от своей покойной свекрови, которую в Манисе любили и почитали даже спустя столько лет. Мехмед, взглянув на мать, задумчиво потер подбородок, не зная, как исправить сложившуюся ситуацию, ведь его фаворитка, Айя-хатун, перепутала его покойную бабушку, Айше Хафсу Султан, которая заботилась о Манисе едва ли не больше, чем о Стамбуле, с матерью. На помощь брату вызвалась прийти Михримах Султан, взгляд которой метнулся сначала по не очень довольному лицу матери, а после — по растерянному Шехзаде. — Брат, — воскликнула светловолосая, и Айя пришла к заключению, что у этой миловидной девушки очень громкий голос, и что именно она — самый шумный человек в их семье, — пойдем скорее, я покажу тебе свою новую лошадь, которую отец привез мне из персидского похода! — С вашего позволения, Валиде, — наследник взглянул на мать, которая кивнула своим детям, устало прикрыв глаза, тем самым давая знать своей сестре, что он прекрасно понял ее намек. Мехмед вместе с Михримах покинули покои матери, и, оказавшись в пустынном коридоре, отойдя от всезнающих слуг, остановились, потому что принцесса первой замедлила шаг. Острыми ногтями она вцепилась в темно-коричневый бархат кафтана Шехзаде и зашипела прямо в лицо брата: — Как ты смог поступить так с Нурбану-хатун, которую наша Валиде воспитала специально для тебя, а, бессовестный? Как у тебя вообще ума хватило поменять амбициозную девушку с прекрасной родословной на эту рабыню, что и двух слов связать не может? Она не подходит нашей семье, и она совершенно не та девушка, которая нужна тебе. — Михримах, несмотря на то, что ты вышла замуж за такого почитаемого человека, ты все еще рассуждаешь, как ребенок, — развел руками юноша, — неужели ты не помнишь, что даже наша матушка не была первой кадиной, однако она смогла обойти всех женщин нашего отца-Повелителя? — А знаешь почему, Мехмед, наша матушка стала единственной любимой женщиной отца-Султана? Всевышний одарил ее умом, мудростью, проницательностью и огромным сердцем, место в котором найдется каждому. Разве были так умны и образованы, как наша Валиде, обезумевшая Фюлане-хатун, опальная Гюльфем-хатун или изгнанная Махидевран Султан? Нет. Так вот и Нурбану в два счета обойдет твоих наложниц, которые больше похожи на молчаливые бледные тени. Поэтому, братец, отправляся-ка ты в сад и отыщи нашу венецианскую хатун. Поверь мне, она будет рада тебя увидеть. — Михримах, — начал Шехзаде, облокотившись согнутой в локте рукой на стену, — это звучит странно, я соглашусь, но мне стыдно появляться перед ней, разбившему ее мечту, к исполнению которой она так стремилась. — Мехмед, я лучше знаю, что она действительно будет тебе рада, ведь я даже подложила ей список твоих любимых трудов, — девушка смягчилась и ободряюще улыбнулась молодому человеку. — Благодарю тебя, — тихо произнес наследник, и, развернувшись, отправился в дворцовый сад. Михримах Султан не ошиблась: Нурбану-хатун и правда находилась там, устроившись под тенью чинары с книгой в руке. Мехмед отметил, что со дня их последней встречи девушка действительно похорошела: она немного набрала в весе и уже не выглядела так, точно до утра ей не дожить. Волосы венецианки отрасли и стали еще длиннее, и благодаря хорошим условиям засверкали здоровым блеском, и будто бы в них прибавилось густоты. Кожа хатун выровнялась, со щек сошли пятна неизвестного происхождения и шелушения — так положительно сказалось крайне регулярное посещение хамама. Нурбану была облачена в нежно-коралловое простое платье, цвет которого очень освежал ее внешний вид. Услышав, что кто-то приблизился к ее месту уединения с самой собой, черноволосая подняла голову и увидела Шехзаде Мехмеда, который находился к ней в близкой досягаемости. Казалось — протянешь руку и коснешься его. Юноша стоял против солнца, и вся его фигура была залита светом небесного светила, в честь которого была названа единственная дочь Роксоланы. Нурбану, чтобы лучше его рассмотреть, сощурилась и козырьком поставила пальцы выше уровня глаз. Принц не мог разобрать, какие чувства отразились на ее остром лице, и потому пришел в легкое замешательство. Эта девушка и правда была удивительна и таинственна, точно старинный фолиант, который хотелось постигать с каждым мгновением все больше и больше. Прервав их молчаливый зрительный контакт, черноглазая захлопнула книгу, оставив ее на траве, и поднялась на ноги, склонившись перед наследником в почтительном поклоне. — Нурбану-хатун, — произнес Мехмед, проведя указательным пальцем по линии ее подбородка, — ты изменилась с нашей последней встречи. Ты прекрасна, гурия, и моя Валиде дала тебе верное имя: ты и правда нынче точно излучаешь свет. Нурбану стало тяжело дышать, и она разозлилась на саму себя, увидев, какая ухмылка отразилась на лице молодого османа — это ведь она выдала себя, и из-за чего его самомнение чуть выросло. Ей тотчас же захотелось резко отвернуться в сторону, чтобы Мехмед перестал прикасаться к ней, однако мозг, который работал у этой девушки гораздо лучше, чем сердце, не позволил ей таким образом дерзить юноше, который возможно займет место на оттоманском престоле после своего отца-Повелителя. Но черноволосая невольница не смела поднять глаз на сына женщины, которая заменила ей мать, и ресницы ее трепетали не только от волнения, но и от легкого ветра, что блуждал в ветвях деревьев. — Благодарю, Шехзаде, вы оказали мне честь, — наконец смогла выдавить из себя Нурбану, — вы тоже значительно возмужали с того самого дня, когда я видела вас последний раз — вы теперь истинный санджак-бей Манисы. Простите мне мою дерзость, но я скажу вам, что даром вы время в провинции не теряете и свой гарем используете по назначению. Мехмед понял, что венецианка видела его вместе с сопровождающей его Айей-хатун, и, как бы она не старалась скрыть свои истинные чувства, она действительно ревновала. Шехзаде улыбнулся, поняв, что слова Михримах оказались правдой. Нурбану и правда была готова принять факт существования гарема, но все равно при этом желала быть непременно первой, имея в качестве примера Хюррем Султан. — Нурбану, — голос принца был мягким и успокаивающим, и девушка втайне желала наслаждаться им, — моя Валиде определила тебя в мой гарем, и сейчас, когда я могу увести тебя в Манису, позволить тебе завладеть своим собственным сердцем, ты делаешь вид, будто тебе я безразличен, хотя я знаю, что это не так. — Шехзаде, вы говорите красиво, и я бы хотела вам поверить, но я не вещь, с которой позволено поступать так, как вы вольны. Сегодня я в вашем гареме, а завтра вы откажетесь от меня, потому что появится кто-то лучше меня, или того хуже — передарите меня, словно наскучившую игрушку. Я видела, как вы смотрели на вашу спутницу, и мне это понятно: я значительно во всем уступаю ей. Но, простите, я не желаю делить вас с кем-либо еще. — Ты слишком дерзкая, хатун, — однако, признаться, Мехмеду нравилась смелость этой венецианской наложницы, — и ты переходишь за допустимые границы. Ты не в родной Венецианской Республике, поэтому, будь так любезна, соблюдай наши правила и чти наши традиции. Османский принц сжал в руках запястье Нурбану и развернул ее к себе, и лицо ее оказалось лишь в паре миллиметров от его лица. При ином случае девушка, будучи крайне волевой, сама бы впилась в губы наследника жестким, болезненным поцелуем, прокусив их тонкую кожу, но сейчас был не подходящий для страсти момент. Убрав со лба мешающий ей угольный локон, она, собрав всю свою смелость, взглянула в глаза Шехзаде и произнесла: — А что со мной произойдет, если я не захочу жить, согласно вашим законам? На мгновение крайне удивленный речами угольноволосой хатун Мехмед ослабил хватку, и невольница, воспользовавшись случаем, освободила себя и быстрым шагом направилась прочь из султанского сада. Сын Сулеймана не отправился следом за ней, но это не помешало ему долго смотреть вслед уходящей девушке, которая даже не захотела на него оглядываться. Она совершенно позабыла о брошенной на траве книге, что после оказалась в надежных руках Шехзаде. Этот юноша был так же горделив, как и уязвленная венецианка, и вечером того же дня он объявил своей матери, что Нурбану слишком хороша для его гарема и что он крайне обеспокоен столкновением их характеров. Хюррем Султан, сведя брови, выслушала своего сына и, поняв, что на ее плечи взвалили решение очередной проблемы, вновь начала массировать разболевшиеся виски.