Смеющаяся госпожа

Сулейман встал рано. В покоях Хюррем уже не было. Этот день для повелителя был очень важен. А важен он был тем, что он должен был принять одно решение. Вскоре в покои султана вошел Ибрагим. -Доброе утро, повелитель, — сказал грек. -Садись, Ибрагим. Тебе известно, что венгерский король не принял нашего посла. Ему отрубили голову и отправили к нам в бочке с медом. Глупец Лайош даже не задумывался, чего ему это будет стоить. Я не захотел созывать диван и принял решение самостоятельно: мы идем с походом на Венгрию. Ибрагим кивнул: — Вы приняли достойное решение, повелитель. Пусть этот поход принесет нам победу. В этот же день о походе на Венгрию узнали все остальные. Паши выражали недовольство между собой о самостоятельно принятом решении Сулеймана, Валиде султан беспокоилась за сына, а Хатидже султан еще больше замкнулась в себе. Хатидже всегда была замкнутой в себе. Никто не мог разгадать ее. Хатидже нравилось, когда ее любили и когда ей восхищались. Но затевать вражду с ней было бы опасно. А еще никто никогда не видел, чтобы эта хрупкая девушка когда-нибудь плакала. Вот и теперь султанша не выходила из своих покоев и не желала ни с кем разговаривать. Валиде султан показалось, что ее дочь переживает за своего брата и за предстоящий ему поход. В покоях Хатидже появилась Гюльфем, наложница Сулеймана, попавшая давно в немилость. Она и Хатидже были очень близки. Хатидже доверяла все свои тайны Гюльфем, делилась с ней всеми своими переживаниями. Женщина увидела Хатидже сидящей на софе. Ее руки были сложены на коленях, а голова была опущена вниз. Услышав, что дверь в ее покоях открылась, она подняла голову. Гюльфем увидела, что глаза у ее госпожи были сухими, но на ее лице читалось страдание. -Ах, Гюльфем, — рассеянно проронила Хатидже, — зачем ты пришла? -Султанша, я обеспокоена вашим поведением. Что случилось с вами? Быть может, кто-то обидел вас? -Нет, Гюльфем. Я чувствую, что случится что-то. Мне кажется, я…полюбила, последнее слово она произнесла совсем неуверенно. -Госпожа, — Гюльфем обняла за плечи свою подругу, — что в этом страшного? -А то, что я клялась себе, что крест поставлю на любви. Лучше я вырву себе сердце и выброшу его собакам, чем буду страдать от любви, от любви запретной. Гюльфем вспомнила, как Хатидже всегда выходила на прогулку именно в то время, когда в саду прогуливались султан и Ибрагим; вспомнила, как Хатидже ночами слушала игру греческого раба на скрипке; вспомнила их постоянные переглядывания. Гюльфем все поняла. Хатидже оживилась. -Я должна написать письмо Ибрагиму. Должна, должна, должна, — шептала, она, словно в бреду, — а ты, Гюльфем, отнесешь его Ибрагиму. Но сделаешь это так, чтобы никто об этом не узнал. А если сама кому-нибудь скажешь об этом — я отрежу тебе твой язык. Гюльфем лишь кивнула. *** Гюльфем шла по коридорам дворца, направляясь к хранителю султанских покоев. В руке она сжимала небольшой свиток-письмо ее госпожи. Когда Гюльфем дошла до комнаты Ибрагима, она постучала в дверь и вошла в комнату. Ибрагим сидел с книгой недалеко от окна так, чтобы свет падал на страницы книги. Он поднял голову и недовольно взглянул на Гюльфем хатун. Большего всего на свете Ибрагим не любил, когда его отрывали от чтения. -Что тебе нужно, Гюльфем хатун? — с нетерпением спросил Ибрагим, захлопывая книгу. -Я письмо вам принесла, — Гюльфем протянула ему свиток, — от Хатидже султан. -Подожди моего ответа, — уже более снисходительно произнес Ибрагим, разворачивая и читая свиток. На лице Ибрагима появилось какое-то подобие улыбки. Но чтобы Гюльфем не заметила этого, он повернулся к окну. Хатидже давно нравилась ему, но о том, чтобы она проявила к нему хоть какую-то благосклонность, он и думать не смел. И, разумеется, Ибрагиму было приятно, что султанша решила открыть ему свои чувства. Покончив с письмом, Ибрагим обратился к Гюльфем: — Я не буду писать ответ султанше, но я хочу, чтобы ты передала ей мой подарок. — С этими словами, он дал в руки Гюльфем маленькую шкатулку, — и также передай нашей госпоже, что ради нее я вернусь из похода живым. Гюльфем кивнула и вышла, низко склонив голову. Обратно, в покои Хатидже, она почти бежала, дабы осчастливить султаншу. Хатидже ждала ее, стоя на террасе. Хатидже услышала, как в дверь сначала постучали, а потом вошли. Она обернулась. Увидев Гюльфем, на лице Хатидже появилась улыбка. -Ты отнесла письмо? Принесла ли ты мне хорошие вести? — Хатидже осыпала вопросами Гюльфем. -Султанша, Ибрагим принял ваше письмо, но отвечать не стал. Он сказал, что ради вас он готов вернуться из похода живым. Он передал вам это, — с этими слова Гюльфем отдала в руки Хатидже маленькую шкатулку. Хатидже медленно открыла ее. В шкатулке оказалась брошь, сделанная в форме бабочки. Драгоценные камни, которыми были украшены крылья броши- бабочки, переливались разноцветными огнями в лучах солнечного света. Хатидже осторожно провела пальцем по украшению, и что-то словно встрепенулось в ее душе. Множество чувств переполняли Хатидже. Она была счастлива. Она не боялась быть отвергнутой. И если бы ей тотчас приказали бы отдать свою жизнь за жизнь своего возлюбленного, она отдала бы ее, не задумываясь. Теперь Хатидже понимала, как сильно заблуждалась она, когда мысленно хоронила себя в своем юном возрасте и ставила крест на одном из самых светлых чувств. Она лишь крепче сжала в своих руках брошь и обратила свой взгляд куда-то вдаль. *** -Пойдем, Хюррем хатун, нельзя от подобного отказываться, — приговаривала Айгюль — калфа, ведя за собой Хюррем, — и веди себя спокойно, а не то отправишься прямиком в темницу, где крысы с удовольствием полакомятся тобой. Хюррем поежилась, когда калфа заговорила об этих существах. Они шли по коридорам дворца, поднимаясь на верх, в покои Валиде Султан. Валиде пожелала увидеть наложницу своего сына. Ведь ей было интересно, что было такого особенного в этой наложнице, если ради нее он оставил мать своего наследника. Калфа и Хюррем достигли своего пути. Перед тем как войти, Айгюль тихо сказала Роксолане: — И в глаза госпоже смотреть не смей. Молчи, соглашайся с ее словами. Если что-то спросит, то отвечай ей тихо, глаз не поднимая. -А если против меня слово скажет, я тоже молчать должна? -Ах, хатун, язык твой тебя прямиком в ад заведет, — с этими словами Айгюль постучала в дверь. Женщины услышали властное «войди» и перед ними служанки распахнули двери. Хюррем оказалась в огромных покоях. Они были богато отделаны позолотой и плиткой с рисунками. На широкой софе сидела в темно-синем платье сама Валиде Султан. Хюррем не смогла хорошо рассмотреть ее, потому что, как и велела Айгюль, она опустила голову. Единственное, что заметила девушка, так это то, что мать султана довольно хорошо сохранилась для ее возраста. -Подойди ко мне ближе, Хюррем хатун, — приказала Айше Хавса. Роксолана повиновалась. Она посмотрела на Валиде и их глаза встретились. -Хочешь ли ты родить нашему повелителю сына? — спросила султанша. -Хочу. И не одного, а много-много сыновей. -Слишком многого ты хочешь, хатун. Ты живешь в гареме. Здесь много красавиц. И все они мечтают о покоях султана. Они надеются, что он позовет их в свой рай. Мне говорили о твоем горячем нраве. Если ты хочешь жить здесь, то ты должна быть смиренной. Может случиться так, что осчастливишь моего сына и родишь ему шехзаде… Тогда не забывай о старшем наследнике — Мустафе. Если он взойдет на престол, то он казнит твоего сына по закону Фатиха. Хюррем вздрогнула. Она начинала заранее бояться за судьбу своих еще неродившихся детей. Словам, которые ей только что сказала ей Валиде Султан, Роксолана решила дать подходящий ответ: -А если не взойдет? Его мать — Махидевран. У нее ума не хватит, чтобы посадить его на престол. -Ты что такое говоришь, хатун? — вскипела Валиде Султан, -Как хватает у тебя смелости говорить такое о матери старшего наследника? Хюррем по-прежнему старалась сохранить невозмутимость. Она с вызовом посмотрела на Айше Хавсу и сказала ей: -Даже при великом желании вы и Махидевран Султан не сможете избавиться от меня. Я не буду враждовать с вами и вам не советую разжигать вражду между нами. -Уходи, Хюррем. Я не хочу видеть тебя, -ответила ей Валиде Султан. Хюррем лишь поклонилась ей и вышла из покоев, не опуская головы.Валиде Султан еще долго размышляла о произошедшем и наконец, она сказала сама себе: -Я усмирю пылкий нрав этой славянской рабыни. Сделаю так, что сын мой на нее и не посмотрит больше. Пусть это будет не сейчас, пусть это будет потом… Но она когда-нибудь упадет на колени передо мной и будет вымаливать у меня прощение. *** Вечером Роксолана вновь засобиралась к Сулейману. Правда, ее он не звал. Девушка не отходила от зеркала: она расчесывала свои огненно-рыжие волосы, надевала украшения, наносила на кожу розовую воду. Надев зеленое платье, она последний раз посмотрела на себя в зеркало. -Хюррем, это против правил, — выразила небольшой протест Элиф, наблюдая, как прихорашивалась ее подруга. -Элиф, правила следует нарушать, иначе так всю жизнь в гареме и проживешь, ожидая, когда султан к себе тебя позовет. Элиф вздохнула, а Хюррем улыбнулась ей и выбежала в коридор, где ее ждали Айгюль и евнух Сюмбюль. Они подошли к покоям султана, но дорогу им преградил Ибрагим. Грек и славянка друг друга не переносили и его передернуло при виде Хюррем. -Куда собралась, Хюррем хатун? — усмехнулся Ибрагим, -к повелителю? Роксолана ничего не ответила. Она отвернулась от него на несколько мгновений. Но обдумав что-то, она опять повернулась к нему и крикнула ему: — Пропусти меня! Султан меня ждет. -Кто тебе сказал это, женщина? Не иди против правил, которым тысяча лет, -с этими словами он схватил ее за локоть и попытался вытолкнуть ее из маленького коридора, который вел в покои Сулеймана, в большой. Его пальцы больно впивались в кожу Хюррем. Она, закусив губу, делала попытки разжать пальцы Ибрагима, но он сжимал ее руку все больнее и больнее. Слуги и стража боялись, чтобы эта борьба не превратилась в драку, но разнимать их не торопились. На шум в коридоре вышел султан. Он крайне удивился, увидев происходящее. -Ибрагим, Хюррем, что здесь происходит? — спросил он. -Повелитель, к вам Хюррем хатун пожаловала. Вы не звали её и я не желал пропускать ее к вам. -Пропусти ее, — отдал приказ Ибрагиму Сулейман, — пойдем, Хюррем. Сулейман повел ее за собой в свои покои. Это была его последняя ночь во дворце. И эту ночь он хотел провести вместе с его возлюбленной. -Закрой глаза, — обратился Сулейман к Хюррем, -и не открывай, пока я не разрешу. Взяв девушку за руку, он повел ее за собой на террасу. Когда они пришли на террасу, Хюррем почувствовала, как что-то холодное оказалось на ее пальце. -Теперь можешь открывать, — сказал Сулейман. Хюррем открыла глаза. На безымянном пальце ее правой руки оказалось кольцо, сделанное из серебра. Его украшал большой изумруд и еще какие-то маленькие белые камни. Девушка была в восторге, но выразить свой восторг не могла. Роксолана посмотрела на Сулеймана. Он прочитал все ее чувства в ее светлых глазах. Сулейман взял ее руку в свою и прикоснулся к ней губами. -О Хюррем, -говорил он, — о моя возлюбленная! Ты мой янтарь, мое сокровище, смысл моего существования. Распахивая свои объятия, ты словно распахиваешь врата рая предо мной. К ногам твоим я брошу весь Стамбул, всю империю, весь мир! Хюррем слушала Сулеймана. Ее руку все еще покоилась в его руке. Перед их взором раскинулся ночной Стамбул. На улицах было тихо, но в некоторых окнах еще горел свет. Луна освещала крыши домов и мечети Стамбула. Хюррем почувствовала себя правительницей. Ей казалось, что все это принадлежит ей. «Из Настуси я создам Хюррем Султан», — вспомнилась ей вдруг клятва, которую она дала себе и своим родителям. -Сулейман, -девушка крепко сжала его руку, — повелитель сердца моего и души моей. Я хочу, чтобы для нашей любви не было преград. Чтобы даже вера не становилась как преграда между нами. Я хочу видеть этот мир так, как ты его видишь, верить хочу в то, во что ты веришь. Я хочу стать мусульманкой. -Хюррем, от сердца ли твое желание? -Да, — кивнула она. -Я помогу тебе. Пойдем. Они вернулись в покои. Где-то вдалеке послышались звуки скрипки. Это вновь играл Ибрагим. Сулейман одел на голову Хюррем платок и сел рядом с ней на подушки, которые были разбросаны по полу. Он поднял указательный палец вверх и сказал: -А теперь повторяй за мной…