Семь дней

Джейме тщательно прожевал кусок хлеба, сомневаясь, что тот задержится в его желудке. Он сильно похудел в последнее время, о чём легко можно было догадаться по болтавшейся на плечах рубашке и впалым щекам, но теперь, пожалуй, настала пора возвращаться к прежней форме. До сих пор ему каждую ночь снилось, как он гарцует на лошади, поднимая над головой меч. Или просто стоит, или дерётся, или пирует, но всегда — с мечом. Просыпаясь, он каждый раз долго-долго не открывал глаз, а потом медленно пытался пошевелить несуществующими пальцами, но те не отзывались. После этого вставать и продолжать путь вообще не хотелось, но он заставлял себя это делать: ради Бриенны, которой наверняка грозили неприятности, если она не сумеет доставить его к месту назначения. Она была неплохая, в сущности, эта Бриенна, и она не заслуживала гнева леди Кейтилин. Сам Джейме не очень-то желал своего возвращения в Королевскую Гавань. Однорукий калека, он уже не сможет ничего противопоставить тем, кто давно хочет сожрать его живьём. Несколько раз он пробовал повторять выпады, переложив меч из привычной руки в левую, и пришёл к выводу, что, пожалуй, смог бы обучиться и этому. К сожалению, Джейме слишком привык к тому, что всё давалось легко, и долгие изматывающие тренировки, ведущие лишь к подобию его былого боевого великолепия, никакого удовлетворения мужчине не приносили. И даже образ Серсеи уже не возбуждал в нём непреодолимого желания поскорее оказаться рядом с ней. Путешествие с Бриенной оказалось по-своему занимательным — если, конечно, не считать той мелочи, что в один из дней дороги ему отрезали руку. Тем не менее, Джейме одинаково сильно не любил как вспоминать о начале этого пути, так и думать о том, что ждёт их обоих в конце. Временами его рука всё-таки оживала, и тогда он чувствовал каждый нерв, каждую кость в ней; с необъяснимой отчётливостью ощущал, как дробятся невидимые фланги, как горит огнём вся кожа на призрачной кисти. Тогда он опускал голову, съёживался, сжимал зубы и ждал, пока всё закончится. Бриенна делала вид, что не замечала того, что творилось с ним в эти минуты, но слишком уж старалась. Впрочем, Джейме делал вид, что не замечал того, как она делала вид. Но кое-чего не замечать он просто не мог — например, того, как она смотрела на него: внимательно, оценивающе и отчасти — жалостливо. Джейме никак не пытался от этого избавиться. Наверное, не пристало Ланнистеру позволять кому-то жалеть себя, но его гордость за последнее время испытала слишком много тычков, чтобы это безобидное сочувствие могло как-то повредить ей. Жалость Бриенны была необременительной. Хотя и не всегда. — Ешь, — она поставила перед ним миску, из которой несло гнилыми овощами. Джейме так и подмывало спросить, чего это она раскомандовалась в последнее время, но ему неожиданно стало смешно, и он фыркнул. — Боишься, что станешь в два раза шире меня? — спросил он, намекая скорее на её полноту, чем на свою немощь, но Бриенна на этот раз осталась глуха к его иронии. — Если не будешь есть, никогда не восстановишь силы и не сможешь вернуться в гвардию, — сказала она. Поучительно, как какая-нибудь септа; просто умора. — Да отчего ты так печёшься о моём будущем? Насколько я знаю, ваш договор заключался в том, что я должен вернуться ко двору, а уж в каком состоянии я при этом буду и сколько рук иметь — дело десятое. Бриенна начала краснеть, а краснела она всегда неудержимо, пока не оказывалась похожей на варёную свёклу. Джейме уже выучил эту её особенность, да и многие другие привычки тоже. Так всегда происходит, когда долгое время проводишь с кем-то буквально бок о бок. По крайней мере, именно этим Джейме всё и объяснял. — Хорошо, — сдался он и положил в рот зачёрпнутое ложкой месиво. По правде говоря, он действительно был по-настоящему голоден — впервые за долгое время. — Хотя я не уверен, что желаю вернуться на прежнюю службу. Рот Бриенны приоткрылся. — Как так? — только и спросила она. Джейме знал, почему она не понимала. Всё-таки они действительно были похожи, и отрицать это больше не было никакого смысла. Возможно, всё, чего они оба хотели на самом деле — это спокойствия. Возможности быть на своём месте и заниматься тем, что приносит удовольствие. Вместо этого они оказались участниками бесконечных интриг, во многие из которых втянули себя сами. — Чего уж там; мне так или иначе придётся остаться при дворце, — он отправил себе в рот ещё одну ложку. — Это из-за твоей… твоей… сестры? — промямлила Бриенна, лицо у неё приняло почти багровый оттенок, как будто она задыхалась. Было бы глупо думать, что она не знает. Джейме ничего не ответил. О Серсее не хотелось вспоминать, хотя раньше она преследовала его мысли неотступно. — Так ты правда любишь её? — честное слово, иногда эта деваха была просто невыносима в своей настойчивости. Джейме уже приготовился выслушать что-нибудь не слишком приятное в свой адрес, но Бриенна в очередной раз ляпнула совсем не то, чего он ждал. — Я понимаю… это нелегко… когда нельзя… — Ты говоришь о Ренли? — поразился мужчина. Боже, она и правда наивная дурочка. Да ещё и наверняка пьяная, раз решила поговорить с ним по душам. — Не смей даже сравнивать. Нельзя любить того, кого даже не знаешь; а ежедневное стояние у его палатки на карауле ничуть тебя к нему не приближало. Бриенна перегнулась через стол, тяжело дыша от ярости. Железная ложка в её пальцах гнулась. Но Джейме словно бы и не замечал этой вспышки; все его мысли заняло одно-единственное озарение. — Впрочем… кажется, я тоже не знаю Серсею, — когда он произнёс это, то понял, что не солгал. Губы Бриенны были едва тёплыми и пресными на вкус.